Слом паттернов

      Правило борделей гласило и обязывало хозяев обеспечить работниц средствами контрацепции — об этом Инеж узнала ровно за пять часов до трагичной потери девственности. Помнится, девушки «Зверинца» — от смуглых мексиканок до белолицых японок — рассказывали, заговорщически и по-сестрински, что дома удовольствий Бочки, предлагающие клиентам только презервативы, были дешевле, но в то же время пользовались меньшим спросом. Бордель Хелен ошибок конкурентов не повторял, и потому он являлся не только одним из самых дорогих, но ещё и одним из богатейших в Бочке.       Ей говорили, что она смотрела на вещи лишь с негативной стороны. Что для проститутки не понести от мимолётного мужчины — уже счастье, которое она игнорировала.       Схваченная в рабство и проданная на утеху местных извращенцев, Инеж и говорить им не стала, что в её ситуации месту для ликования не находилось. Беременную проститутку, возможно, и выкинули бы на улицу, решив, что никто не захочет лечь с такой в одну постель (хотя Танте Хелен скорее прикончила бы её в сыром подвале и выбросила там освежеванный труп, чем позволила бы ей так просто покинуть бордель).       Девушки «Зверинца» не врали: Хелен позаботилась обо всём, выдав — насильно — своим работницам противозачаточные.       Разница от других домов удовольствий в том, что к ним не приходил гинеколог, не проверял и не назначал ничего. Хелен пичкала их первыми попавшимися дешёвыми таблетками, которые находил Коббет.       Инеж не знала, как реагировал организм остальных девушек. Она, по правде, и не спрашивала.       Ей было всего четырнадцать. Хлипкий возраст, когда организм ещё развивался, и последствия халатного отношения Танте Хелен дали знать о себе довольно быстро хронической усталостью и болью в груди. Через месяц приёма — нестабильной менструацией. Ещё через четыре недели месячные пропали на два месяца. Как назло: их наступления Инеж всегда ждала сильнее всего на свете — в такие дни ей разрешалось отсиживаться в приватной комнате и не принимать клиентов, потому что мужчины зачастую брезговали заниматься сексом с истекающей кровью женщиной.       Это продолжалось год, и порой Инеж думала, что пагубное воздействие противозачаточных изведёт и убьёт её намного раньше, чем старость или болезнь.       А потом в её жизни объявился Каз, с которым не надо было раздвигать ноги перед кем бы то ни было. А потом исчезла надобность принимать контрацептивы.       И без них Инеж оказалось хуже, чем с ними.       Гормональный фон восстанавливался тяжело, и вместе с ним страдал весь организм вплоть до нервной системы: понизился аппетит, усилилась тошнота вкупе с головными болями, настроение опасно склонялось к апатии, в то время как месячные позднее вернулись к ней с ранее не испытываемой болезненностью.       Каз негодовал, и это становилось ясно даже без ясно продемонстрированного купола его разочарованного тяжёлого взгляда.       «Только не отдавай меня обратно!» — тянуло жалостливо воскликнуть, но если скрученная на старом потрёпанном диване Инеж и промолчала, то только из-за отчётливого ощущения, что если она откроет рот, то всё содержимое желудка сразу попросится наружу.       Она ожидала угроз от Каза, что если она не соберётся в ближайшее время, то и впрямь отправиться обратно к Хелен.       Она ожидала, что он напомнит, сколько стоил её выкуп из борделя.       Он мог ударить её. Со злости, будто делал что-то совсем будничное.       Танте Хелен ведь могла, так что мешало опаснейшему бандиту Бочки причинить ей боль в качестве сомнительных воспитательных целей?       Но вместо этого Каз, недовольно глядя на неё, вздохнул.       — Беременных мне только не хватало… — пробормотал он раздражённо.       И это хуже, чем если бы он накричал на неё.       Инеж обернулась и посмотрела на него мстительно, исподлобья, якобы обещая ему расправу за такие необдуманные, резкие слова. С Хелен, насколько она помнила, так сделать не получилось бы.       — Это не… так, — судорожно выдавила она из себя.       Каз небрежно фыркнул на её жалкую попытку оправдаться.       — А как? Только учти: я заплатил твоему борделю за паука, а не Троянского коня. Если ты и правда окажешься с сюрпризом, не жди, что Отбросы будут растить твоих ублюдков, — жёстко процедил он.       — У меня… — Инеж сглотнула ком в горле, будучи не в том состоянии, чтобы спорить с Казом, — никого не было.       Он взглянул на неё так, точно услышал редчайшую глупость.       — Кроме нескольких сотен клиентов до того, как ты оказалась здесь? — беззастенчиво слетело с него.       Он невозможен.       Инеж вспомнила, как спросила полушутя, полусерьёзно, не боялся ли выдающий ей кинжалы Каз, что однажды она использует их против них. Будь она более безрассудной, то от шутки давно не осталось бы и следа.       — Это всё таблетки, — отсекла Инеж, больше не чувствуя стыда, заговаривая о своём прошлом в борделе. То ли потому, что Грязные Руки человек, который не осудит и не добьёт жалостью, то ли потому, что всё, что он смог разжечь в ней только гнев. — Мне плохо из-за них.       Каз молчал, а она мысленно побранила себя за откровение.       Глупо полагать, что он отнесётся с пониманием.       Танте Хелен, сдабривая побои визгливо-укоризненными причитаниями о том, что это именно она заставляла её применять к ней силу, почти филигранно взрастила в Инеж хроническую позицию жертвы: у Каза ведь была причина негодования, если рассудить здраво. Он заплатил баснословные деньги за её новый контракт, наслушался за него от Хаскеля всего наилучшего и поставил на эту сделку свою голову.       — Какие таблетки? — вдруг спросил Каз без намёка на интерес.       Но он спрашивал.       Спрашивал прямо — не шипя, не извергая эти слова, не сцеживая в них яд.       И в этом, как казалось, что-то да было.       — Противозачаточные, — глухо отозвалась Инеж, но так, чтобы он услышал. — Я пила их год, почти со второго дня в «Зверинце», а как ушла оттуда, то перестала. Организм не успел восстановиться.       Инеж не стала вдаваться в подробности о симптомах.       Половину он и сам видел, а про менструацию болезненную настолько, что она предпочла бы весь день пролежать, скорчившись в постели, ему знать не обязательно.       — Какая упаковка? — продолжал расспрашивать Каз.       — Я… — замялась Инеж, не понимая, зачем ему это. — Я не видела.       — Название?       — Их приносил Коббет. Иногда без упаковки, да и нам не говорили. Хелен просто давала нам самые дешёвые таблетки в нелегальных аптеках, которые продавали лекарства без рецептов.       — Тебя хоть осматривали? К вам приходил гинеколог?       Инеж покачала головой.       Каз напряжённо стиснул челюсти, продолжая взирать на неё, вяло развалившуюся на диване.        Что ж, осознание того, что он принёс к порогу бандитского логова бракованного бойца, вряд ли могло порадовать его. В любом случае, Инеж преисполнится извращённой благодарностью, если он решит это дело размашистым ударом трости по голове — намного гуманнее и милосерднее того, что творили с ней Хелен и мужчины в «Зверинце».       Но Каз, приосанившись, лишь вздохнул и прошёл мимо.       Инеж с замиранием сердца ждала, когда он в своей стылой манере вынесет вердикт о её скорейшем возвращении обратно в бордель. Каз мог — он не раз и не два мотивировал её проявить себя на заданиях, рассказывая, как Хелен обрадуется вернуть любимую непальскую рысь в свои ряды.       — Значит, не беременность, — стоя спиной к ней, заключил Каз.       — Я же сказала… — без сил протянула Инеж.       — Мне не нужен паук, который валяется на диване и не может даже встать на ноги. Я ожидал совсем другого, когда ты впервые проявила свои навыки бесшумной ходьбы, — хмыкнул Каз.       Она шумно выдохнула, услышав его скрежет.       Нет, это было ожидаемо. Инеж догадывалась, что так и будет.       Но догадка одно. Другое — когда та оправдывалась.       — Я вызову врача, чтобы он тебя осмотрел, — неожиданно продолжил он, и Инеж даже встрепенулась, ожидая чего угодно, но не этого. — Скажет, что делать с твоим состоянием. А ты…       Каз обернулся через плечо, и что-то мутных глазах его предупреждающе сверкнуло.       — Никому не говори об этом, пока не придёшь в себя.

* * *

      Луч солнца проник ленивой стрелой, безошибочно пав ей на смеженные в дрёме веки. Инеж слабо дёрнулась во сне, желая избавиться от нарушителя покоя, но быстро признала поражение в этом неравном противостоянии.       — Мм… — промычала она почти обиженно, открывая глаза.       Но почему почти? Инеж и впрямь обижалась в эту минуту на весь мир.       Она не спала столько ночей, не в силах перенести вечные колебания корабля с обострившимися воспоминаниями о днях, которые она провела в четырнадцать в трюме невольничьего корабля: комбинация удручающая, и Инеж благодарила всех богов за то, что Сонам не рылась в её тайнике и не нашла запас кофеиновых таблеток, которые она держала специально для таких ситуаций.       Солнце не вникало в её бессонницу и предательски вытягивало в реалию, на которую она отныне глядела сквозь позолоченный, изрешеченный сотней кривых сюр.       «Я хочу спать, — прозвучало в мыслях ворчливо, но сейчас Инеж едва держалась от самых непристойных проклятий на непальском. — Я просто хотела спать. Выспаться. Неужели я прошу так много?»       Она приподнялась на локтях, чтобы следом присесть на кровать, сотканную в солнечный свет.       Со стороны, думалось Инеж, она больше похожа на выбравшегося из драки воробушка со встопорщенными перьями, чем на девушку: волосы всклокочены, взгляд недовольно-рассеянный, и сама она качалась, готовая плашмя развалиться обратно на подушку. Внутренний голос подзывал проваляться в постели ещё на добрые два часа, но другой, куда более требовательный и чопорный, гласил, что это первый прожитый в родном доме день её новой жизни, который встречать надо уж точно не в кровати.       Инеж потянулась к домашней одежде, валявшейся на стуле.       Голова — каша из рассуждений самого разного содержания: родители, передача управление «Призраком» Сонам, участь девочек после Тилбери, Каз. Каз.       За всем этим — и сон с Казом.       Или с созданием, которое она приняла за него.       Инеж коснулась шеи, которую он исступлённо и жадно целовал, опустилась к ключице, словно всё ещё ощущая его фантомный собственнический укус.       Хотелось коснуться и всего остального тела, которого он касался.       Напомнить себе: всё было сном.       Сном, после которого Каз напомнил о себе сообщением с вопросом, добралась ли она до дома.       Можно бесконечное количество раз спрашивать себя и бестелесного собеседника, почему ей это приснилось, но все теории сводились к одному прискорбному ответу: во всём виноват поцелуй на причале. Во всём виновата торопливость Каза и нестандартное восприятие давнего условия «либо без брони, либо никак». Он снял свою и поспешил сорвать уже её так, будто та была горящей курткой.       Инеж вспомнила, как увидела его спящим за столом, как прикоснулась сначала к его волосам, а после, когда он уже очнулся, к его лицу. Тогда ей впервые стало интересно, каково это — поцеловать Каза.       Он утолил её интерес.       А теперь она говорила себе не думать об этом.       Пройдя босыми ногами по ковру, Инеж подошла к окну и отворила его, впуская в комнату свежесть раннего утра. Улочка, увенчанная покрывшими стены домов кустами и цветами, ещё пустовала без людей, и ей представилась возможность увидеть родной город таким настоящим и живым, лишённой суеты местных и туристов.       Небо ещё светло-светло синее, испещрённое истлевающими розовыми мазками.       Инеж сделала глубокий вдох, вбирая в себя приятную прохладу Покхары.       Впереди её ждал новый день её новой жизни. Инеж знала, что она не будет лучше старой, что она захочет вернуться к прошлому и больше не быть в этом разбитом, невыносимом теле.       Но в Бочке люди твердили, что они сами творцы своей жизни.       И пускай в этом было некое богохульство, которое шло вразрез с её преданной верой в высмеиваемое, в этот раз Инеж приняла преступную доктрину к сведению.       Пришло время строить свой путь, не полагаясь на помощь свыше.

* * *

      На первый этаж она спустилась через несколько часов, которые пролетели в одно мгновение.       Перед тем, как выйти из комнаты, Инеж ещё раз проверила время и хмыкнула. Девять часов и двадцать восемь минут в Покхаре. В Лондоне должно быть ближе к пяти утрам, но она не удивится, если вдруг узнает, что Каз сейчас бодрствовал и допивал вторую чашку кофе.       «Интересно, — просквозило в черепной коробке, когда она вспомнила вчерашнее сообщение, отправленное через минуту после пробуждения ото сна, — что он сейчас делает?»       Зная Каза, его утро было типичным для яркого представителя Бочки: составить воображаемый список сегодняшних убийств, лиц, просящихся остаться без пальцев, ограблений и планов по увеличению дохода. Всё то же, что он делал и год назад, и два, три, и восемь — его жизнь протекала по течению, в то время как её напоминала нескончаемые дельты со стремительным потоком.       Без неё его повседневная жизнь становилась крайне скучна. Наверное, Каз и сам это давно понял, но пройдут месяцы и годы, прежде чем он признается ей в этом вслух.       Спускаясь, Инеж услышала голоса, не напоминающие голоса ни одного из её родителей.       «Аша?» — удивилась она, хоть и удивляться нечему: кузина ещё в детстве часто заходила к ним погостить, а мама с папой всегда были рады увидеть племянницу.       Пройдя остаток пути до кухни, она прервалась у порога, оценивая обстановку, сканируя, запечатывая на сетчатке глаз, как если бы всё ещё находилась на поле брани и ожидала нападения. Старые инстинкты возвращались, и та Инеж, юная, ещё не ведающая пороков за пределами Покхары, встречающая рассветы на этой кухне с чашкой ласси, смотрелась во всей царившей рыже-золотой идиллии как насильно втиснутый, неподходящий фрагмент паззла.       Аша помогала её маме разливать чай. Папа разговаривал с Ханзи.       А она… она просто была. Просто существовала со своими призраками прошлого.       И они взвыли непонятно в каком чувстве, когда общавшаяся с тётей Аша вдруг медленно, ни на что не надеясь, обернулась. И запнулась на полуслове, увидев её, а после улыбчиво помахала.       — Вот ты где, соня! — весело поприветствовала её кузина, пока она преспокойно заходила внутрь и садилась за стол. — Ты посмотри! До полдесятого продрыхла, а всё ещё носом клюёт.       — Попробуй проведи на корабле почти месяц, — между зевком пробормотала Инеж безукоризненно.       Ханзи, рядом с которым она по глупости на сонную голову села, потянулся, чтобы по-братски потрепать её по плечу.       — Если заснёшь и начнёшь пускать слюни на скатерть, я тебя сфотографирую, малявка Неж, — ехидно пригрозил ей двоюродный брат, чтобы следом тепло за то плечо приобнять.       — Ханзи, ты как был большим ребёнком, так и остался им, — насупилась и надулась Инеж на его дурашливость.       Кузен, старший года на три, ответил на её замечание чванливой ухмылкой.       — Мужчины взрослеют позже нас, смирись с этим, — беззлобно подметила её мама, якобы не замечая тут же павший на неё наигранно-возмущённый взгляд мужа.       — Но мы за это Ханзи и любим: за то, что даже в двадцать шесть он такой же большой дурашка, каким был в шестнадцать и шесть. Да, младший брат? — последнее Аша адресовала уже Ханзи, продолжающему сидеть в обнимку с полусонной Инеж.       — Да, старушка-сестра. У нас тот самый типичный брато-сестринский дуэт: одна ворчит и нудит, а другой солнышко.       — Сейчас та-а-а-ак не хватает чудо-тапка тёти Самиры, — апатично вклинилась в их тёрки Инеж, в следующую секунду заелозившая и отпрянувшая от назойливого кузена. — Ну всё, хватит. И побрейся, пожалуйста, если собираешься так на меня кидаться и дальше, — для вида она даже быстро помассировала тыльной стороной ладони щеку, близко познакомившуюся с щетиной сорванца-брата. — Чуть глаз мне не выколол…       — Ой, подумаешь! У тебя второй есть.       Получившая вместо извинений очередную колкость Инеж посмотрела на Ханзи сквозь прищур.       Помнится, в двадцать в Казе мелькнул проблеск сантиментов: он мимолётно заговорил о своём покойном брате, прервавшись тогда, когда ещё немного, и ей бы открылось куда больше о его беззаботных детских днях. Они просидели какое-то время в молчании, глядя друг на друга, пока он не отвернул от неё лицо, не воззрился в дальний угол. Инеж, недолго думая, уложила свою руку на его, обмолвившись, что она всегда мечтала о брате.       Глядя на Ханзи, она всё же радовалась, что после неё родители не задумывались о пополнении в семье.       — Ты невозможен, — после недолгих умозаключений в шутку выдала Инеж, чуть сморщившись, когда ежиная щетина кузена прошлась по виску.       — А ты меня всё равно любишь, — победоносно парировал на услышанное Ханзи.       — К сожалению.       — Вот видишь!       — Ничего я не вижу, — скуксилась Инеж.       — А я вижу, что семья меня просто обожает, — ухмыльнулся двоюродный брат.       — Не-а, семья тебя терпит. Не путай понятия, — поправила присевшая рядом с ними Аша.       Расставив тарелки с завтраком, госпожа Гафа тихо засмеялась в кулачок.       — Не слушай их, Ханзи. Ты замечательный мальчик, — ласково обратилась она к племяннику и потрепала его по чёрным, по-хулигански встопорщенным космам, на что Ханзи довольно заулыбался тёте.       — Мам, как ты могла нас предать… — замогильным голосом проронила Инеж.       — Тётя Тришна, мальчику двадцать шесть, — возмутилась Аша, видимо, ожидавшая капельку женской солидарности.       — Цыц! Если тётя сказала, значит, так и есть, — самодовольно приструнил их Ханзи, не забыв по-ребячески показать сестрёнкам язык.       Инеж отчего-то подумала, что язык этот, будь они в Бочке, повесили бы на ближайшую стену за такую самоуверенность.       «Снова Бочка», — удручённо отозвалось в мыслях.       Самую малость, но Инеж была благодарна Ханзи за его баловство, совершенно не подходившее двадцатишестилетнему мужчине. Кузен позволил ей ненадолго забыть о крови, залившей дощатый пол палубы, об изнасилованных девушках, которых она вытягивала из невольничьего корабля, о том, что на её плечи возлёг грех, который не вымолить молитвенными речами перед сном.       Какие-то минуты на этой кухне были воистину драгоценны.       В них Инеж, теряясь, могла быть просто любящей и любимой: сестрой, дочкой, племянницей, внучкой.       Кем-то полноценной, кем-то не разбитой и вынужденной собраться заново, не ведая, во что именно.       — А, кстати, — щёлкнув пальцами, вдруг вспомнил Ханзи. — Аша, ты ничего не хочешь рассказать?       По виду Аши становилось понятно, что рассказывать она не хотела.       По крайней мере, не сейчас.       — В общем, — смягчившись, обратилась кузина уже к отчего-то внутренне насторожившейся Инеж, и на лице её расцвела полуулыбка. — Мы с Моханом недавно серьёзно поговорили и… в общем, мои родители уже всё знают. Вся остальная родня тоже. Дядя Нурбу чуть ли не больше всех радовался, услышав это. Вообще, я хотела рассказать тебе лично, когда ты вернёшься, поэтому ты узнала последней…       — Она замуж выходит, — прервал её Ханзи.       И в следующую секунду сдавленно охнул, получив любезный сестринский пинок под столом.       — Аша, — с лёгкой укоризной обратился к ней Нурбу.       — Я собиралась рассказать. Сама, — последнее слово она буквально процедила, сверля осуждающим взором нашкодившего младшего брата.       — Так надо было говорить, а не распинаться полчаса не по теме. Женщины… — обиженно рявкнул Ханзи.       — Это ты сейчас так намекаешь, что тебе мальчики нравятся? Вот мама с папой узнают…       Инеж слушала тираду кузины вполуха, как и их дальнейшую родственную перебранку, ощущая, как её резво захлестывала череда эмоций самых разных, но одинаково сильных.       Звуки голосов стихли.       Метафора неподходящая, но чувство такое, будто они и вовсе потухли — крохотным беззащитным огоньком, восседающим тлеющим венцом на горелой спичечной макушке.       — Ты… — шепнула она на выдохе поражённо. — Ты выходишь замуж?       Замуж.       Простое слово, будничное. Такое непримечательное раньше и такое сводящее сейчас.       Будто не заметив смену её настроения, Аша, засияв, радостно закивала.       — Именно замуж! — быстро позабыв о недотёпе-брате, воодушевлённо подтвердила она. — Мохан сделал мне предложение несколько недель назад. Мы уже подали документы в муниципалитет Покхары, свадьба состоится седьмого июня.       — Седьмого… — и округлила глаза, поняв. — Это же через две недели!       — Две недели, — улыбчиво повторила Аша.       Инеж качнула головой так, будто отрешалась от этой вести.       «Не может быть», — всё вертелось в черепушке, ныло, намертво фиксировалось.       Потому что этого и правда не могло быть. Это настолько не связывалось её привычным ощущением мира, в котором она жила, в котором выросла, к которому привыкла.       Аша, её ближайшая из всех кузина, с которой она провела своё счастливое безмятежное детство. К которой сбегала до семи лет, обижаясь на родителей практически за любую смехотворную мелочь. Которая рассказывала ей о мальчике из параллельного класса, сначала дёргавшем её за косичку, а через два года, переминаясь с ноги на ногу, неловко пригласившем на прогулку.       Они взрослели вдвоём, проходили важнейшие жизненные аспекты, пусть не все — тоже вдвоём, и если между ними и разрослась пропасть, то виноваты во всём вставшие между ними работорговцы.       «Нет», — возразила Инеж самой себе.       Вина работорговцев здесь минимальна.       Она сама, едва вернувшись и увидев родню, спешила сунуться в буйные волны и представить судам первого пойманного ею торговца людьми. Она столько всего пропустила из жизни Аши, из жизни Ханзи, из жизни остальных родственников, отделила себя от них, стала вырванной частью картины, которая складывалась столетиями.       Всё равно, что вырвать ветвь у долговечного, нетронутого алчными человечьими руками дерева.       — Инеж, — вдруг обеспокоилась её кузина, когда она молчала непростительно-долго. — Всё хорошо?       — А что может быть хорошего? — хмыкнул Ханзи в своей излюбленной ленивой манере. — Вы в детстве устраивали чаепития муравьям, пока кто-то из вас их случайно не раздавил, а теперь ты такая: «а я через две недели замуж выхожу». Ты бы ещё так сообщила, что ждёшь ребёнка.       — Помолчи, а, — хмуро рявкнула на него Аша.       Но Инеж поспешила покачать головой.       — Нет-нет, всё в порядке, — отмахнулась она, обозвав себя эгоисткой за такую реакцию. — Я рада за тебя, Аша. Правда. Мохан очень хороший человек, и мужем он тоже будет отличным. Просто очень внезапно было.       Очень внезапно. Слишком внезапно.       Инеж не задумывалась об этом, но оно настолько дотошно очевидно, подробно выставлено перед ней, что воротить нос сродни инфантилизму: все жили дальше, строили свою жизнь, а она застряла на одной точке в высокой дисперсии. Смотрела на всех издалека, дичилась, ютилась позади волком и не знала, куда деть себя.       — Спасибо, — искренне поблагодарила Аша, и, вздохнув, взглянула в окно. — Надеюсь, брак не покажет совсем другое…       Мягко улыбнувшись племяннице, Нурбу ободряюще стиснул её тонкую ладонь.       Инеж узнавала этот отцовский жест. Не могла не узнать. Он всегда так делал и с ней, когда она в детстве предавалась меланхолии или тоске, даже если другим её эмоции могли показаться тогда ещё наивными и мелкими.       — В нашем доме никто не идеален, Аша. Самое главное то, чтобы вам было, куда возвращаться друг к другу, — разумно заключил Нурбу.       — Да, дядя, — ответив ему улыбкой на улыбку, промолвила Аша.       Инеж следила за ними безмолвно, будучи далеко от новости о грядущей свадьбе кузины, от родной любимой кухни, от Покхары, от всего Непала. Будучи где-то, где висели в воздухе слова отца.       «Самое главное то, чтобы вам было, куда возвращаться друг к другу», — трезвоном отдалось.       «А нам есть, куда возвращаться, Каз?»       «Или у тебя я могу только исчезнуть?»       Она снова вспомнила тот поцелуй и въевшийся в него зябкий вкус дождя.       Инеж рассыпалась и собралась заново. А, может, только рассыпалась, а до дома доплыли лишь осколки, которые она строптиво пыталась выдать за целостную мозаику.       Каз был дорогой. Тропой, в чьих трещинах наглядно маслянно блестели острые шипы, которые он позднее усиленно усеивал лепестками герани, чтобы ей было не так болезненно ступать по ним. Он был дорогой, но домом? Местом, в которое она вернётся, в котором рассеченное и кровоточащее сердце будет в несомненной безопасности?       Каз был точкой, на которой она стояла.       И, наверное, она для него — то же самое, если только он не переставал бездумно утверждать себе обратное.       «Но я ведь обещала! — рьяно упрекнула себя Инеж за эти мысли. — Я обещала, что мы будем идти вперёд! Я не могу спрятаться в раковину после случившегося!»       И, будто услышав её раздумья, отец сменил тему:       — Ах, да, Инеж, — повернулся к ней Нурбу, — как там твой мальчик?       Инеж пристально посмотрела на него, иногда спрашивая себя, не был ли папа тайным телепатом.       — Он не мой мальчик, пап, — отрезала она.       Нурбу недоуменно изогнул бровь.       — Ну, с нами он мало поговорил, конечно, спасибо нашему с мамой никудышному английскому, но почему сразу немой? С тобой он вполне себе разговаривал, — самым невинным тоном подстегнул он её, якобы и впрямь не поняв.       — Нурбу, — мягко пожурила его супруга, отвлекшаяся от завтрака. — Не смущай дочку.       — Нет, дядя задал хороший вопрос. Давай, признавайся, — снова заговорил временно — и к недолгому счастью для неё — поутихший Ханзи, по-дружески боднув Инеж локтем. — Как он там?       — Нормально, — поспешно ответила Инеж, делая вид, что содержимое тарелки её интересовало куда больше.       — Нормально? — кисло переспросила Аша, явственно не удовлетворенная ответом. — Мы о нём слышим уже шесть лет, а знаем только то, что он британец и, да простите меня за мою прямоту, ходит с тростью. Ты бы хоть фотку его показала.       — Он не любит фотографироваться.       Инеж не стала говорить, что фотографии Каза Бреккера можно найти в просторах интернета.       Достаточно забить в поисковике гугла информацию о повторной — и, чего никто не знал, фальшивой — вспышке коронавируса в Лондоне в 2027-м, как раз после того, как Грязные Руки вышел на люди с печально прославившимся Кювеем Юл-Бо.       В остальном же это ни разу не ложь: Каз единственный из всего её круга знакомых человек, у кого даже аватарка в мессенджерах напрочь отсутствовала.       Но Аша не хотела принимать поражение и повернулась к дяде с тётей.       — Он красивый? — поинтересовалась она.       Инеж отдёрнула себя от желания напомнить, что она всё ещё здесь, на этой кухне.       Как минимум потому, что её мама уже заговорила:       — Есть такое, — кивнула Тришна на вопрос племянницы, и Инеж почти удивилась: мама ведь видела Каза шесть лет назад, а говорила так, будто встретились они недавно. — Выглядит так, будто снимался в «Острых козырьках» и пришёл знакомиться прямо со съёмок. Тёмный, высокий…       — Сейчас он ещё выше, — втиснулась в их диалог Инеж.       — Ещё выше? — тут же не на шутку удивилась мама.       — Да, даже Ханзи придётся откинуть голову, чтобы посмотреть ему в глаза, — кое-как скрыв злорадствующие нотки, поведала ей Инеж.       Ханзи, который за словом в карман не лез, с самым невозмутимым видом присвистнул.       — Ты как та самая полутораметровая девушка, которой только всех двухметровых и подавай, — усмехнулся кузен, притянув к себе чашку чая. — Если мне надо шею себе ломать, то представляю, каково тебе с ним.       — Нормально мне с ним.       — Да? И как часто тебе приходится встать на стульчик, чтобы встретиться с ним взглядом?       Инеж гордо оставила едкий комментарий Ханзи без внимания.       Родня ни разу перед этим не спрашивала про Каза именно так — с ходу, резко, не сменив тему после её неуверенного, сбивчивого ответа. Мама с папой, как могло показаться, уже смирились с тем фактом, что большего из неё не вытянешь, Аша понимала всё как по-сестрински, так и по-девичьи, имея куда более обнадёживающий и многообещающий опыт общения с противоположным полом, а вот Ханзи…       — Но он же тебе нравится, да? — невинно протянул он.       …а Ханзи — это просто Ханзи.       И он навсегда таким и останется.       Не зря ведь мама сказала сегодня утром, что прерогатива расти не только цифрой, но и умом, принадлежала вовсе не мужчинам.       Иногда Инеж искренне сожалела, что возможности познакомить кузена с Казом практически равны нулю с усиленной занятостью последнего: он бы выбил из Ханзи всю спесь одним красноречивым взором из-под бровей.       — Мне много чего в этой жизни нравится, — попыталась Инеж встать на защиту самой себя.       — Ну вряд ли он тебе нравится как дедушкина секува… — с наигранной задумчивостью произнёс Ханзи.       Инеж закатила глаза.       «Скажет же иногда такое!»       Вслух прозвучало другое:       — Как бабушкины панипури, — отрезала она.       Кузен поспешил схватиться за сердце.       — Чего? — тут же скривился Ханзи, несомненно вспомнив, как постоянно натыкался в своём хрустящем шарике на любовно оставленные бабулей седые волосинки. — Вообще его не любишь, значит!       Инеж покачала указательным пальцем.       — Ты спросил про «нравится», а не «любишь», — не бесхитростно ответила она, хоть и чувствуя себя изморенной словесной перебранкой с кузеном. И подумала, что пора бы положить всему этому конец. — Всем спасибо, — встав, поблагодарила Инеж, уповая на то, что выглядело это не чересчур торжественно. — Что-нибудь положить в холодильник?       — Оставь-оставь, — остановила её мама.       Инеж безучастно кивнула.       Оставить, так оставить.       — Хорошо, — легко согласилась она. — Тогда я пойду. Ещё раз: поздравляю, Аша. Надеюсь, ваш брак с Моханом продлится долго и будет счастливым.       Помимо этого, уходя, Инеж надеялась и на то, что её поздравления прозвучали достаточно искренне.       «Не хочется омрачать сестре настроение своей кислой миной», — удручённо поразмыслила она, взбираясь по ступеням обратно в комнату.       Мама бы сказала, что ей бы посидеть с ними хоть немного дольше, а если Ханзи настолько вывел её своей болтливостью, то хотя бы пройтись по улице и проветриться. Сказала бы, но отчего-то позволила ей так просто уйти и зарыться в раковину.       Или же и она чувствовала, что в этом всём виновата не столько примитивная усталость, сколько исступлённый переполох эмоций.       В комнате Инеж смогла спокойно выдохнуть, но, какого бы размаха ни был парадокс, на душе остервенело и злобно скреблись кошки. Из-за чего — она ещё не разобрала, но причин так много, что легче сказать, будто они взвились вокруг неё за раз и обоюдно рушили её хлипкую идиллию. Ей было, отчего так пасть духом, тяготиться и терзаться: давно, ещё с четырнадцати лет, когда она случайно забрела слишком далеко от друзей и притаившихся в кустах работорговец, уличив подходящий момент, скрутил ей запястье и поволок к кораблю.       Аша выходила замуж. Всего две недели — и ей на темя возденут венок из почитаемого тамангами гималайского вереска. После родня обязательно соберётся под одной крышей ещё до самого наступления рассвета. Тётушки примутся поправлять складки на её одежде, шептать благословения и суеверия, и кто-то да скажет, что невесте негоже плакать в день свадьбы, иначе слёзы унесут счастье из нового дома.       Потом придут гости. Так много гостей, что двор в какой-то момент станет тесен от голосов, смеха и детей, юрко носящихся между взрослыми.       Будут подарки, пожелания долгой мирной жизни и достатка. Будут старики, с меланхоличной ностальгией вспоминающие собственные свадьбы. Будут бабушки, тёти и сёстры, воркующие между собой о том, как похорошела невеста. Будет Мохан, юный прекрасный Мохан Кафле, наверняка нервничающий сильнее самой Аши.       «А что… что будет у меня?» — удрученно спросила саму себя Инеж, взирая на мелькающее в окне небо.       А у неё будет вечная борьба. Не с работорговцами уже, не со всяким сбродом Бочки, который по глупости связался с Грязными Руками — с собой, с её главным врагом в этой жизни.       Если бы её не украли работорговцы… Ах, сколько бы всего поменялось при соблюдении этого ненавистного если!       Инеж представила, как сильно разнилась бы её жизнь без гнета борделя, не стань она одним днём товаром в человечьих руках. Вероятнее всего, она бы нашла близкого сердцу мужчину среди целой толпы, нашла бы того, кто завоевал бы её сердце, кого-то, кто совершенно не был бы похож на Каза. Сейчас она была бы помолвлена или, что не менее возможно, уже звалась бы чьей-то женой, носила бы чужую фамилию вместе с обручальным кольцом (и непременно — под фырчания бабушек и сомнения в глазах родителей).       Она была бы другой. Она была бы наивной.       Девочкой, живущей в своём крохотном сытом мире, не знающей, что за несуществующими границами кипела жизнь совсем иная, жестокая и не щадящая.       Она была бы неполноценной, но Инеж того бы и не знала.       Счастливые люди, поговаривали, слепы подобно котятам. Оттого, думалось, они и счастливые.       В мысли встрял насмешливый голос Ханзи:       «Но он же тебе нравится, да?»       А потом наигранно-обескураженное:       «Вообще его не любишь, значит!»       Ханзи дурачился — делал то, что умел делать лучше всего.       Инеж восприняла его слова с излишней серьёзностью, так близко к сердцу, что оно больно заныло.       Между «нравится» и «любить» — ощутимая грань, но ей невдомёк, где она, переступила ли ту черту или стояла за ней. И хотелось уверенно воскликнуть: «переступила!», но сомнения дребезжали и вскидывались солдатами, свергая все возгласы. Нравится — это так мало, но любить, любить! — это так много, так сильно, а ей невмоготу ухватиться за что-то между. Золотой середины у этих чувств, как назло, не существовало.       За шесть лет Инеж про себя должна была уже всё решить и осознать.       Приблизительно понятно всё стало ещё в пятнадцать, когда Каз пробудил в ней что-то неведомое, до этих пор не ощущаемое (либо же напротив, уже испытываемое, но в другом обличье: к родне ведь она не могла питать тех же чувств и привязанности, что к этому пропащему дикарю). На том приблизительно Инеж и застыла на годы.       И можно ведь сказать, что она любила его. Правда любила.       Если бы не Каз, она бы никогда не вернулась ни в Лондон, ни в любую другую часть Британии. Она бы завозила туда пойманных работорговцев, чтобы следом ретироваться из этой проклятой страны как можно скорее, но в её реалии всё иначе.       Каз был причиной возвращаться. Каз был тем, из-за кого она однажды захотела остаться в этом городе.       Каз был кем-то, кого принято звать домом.       Обшарпанным, построенным на трясине, но домом.       И когда-нибудь она в него вернётся, когда-нибудь она в полной мере осознает, что, да, она именно дома, что домом для неё могло быть любое место, где её ждал бы Каз.       Но сейчас Инеж сводило чувство, будто она врала и себе, и Казу, и всему оглохшему на её стенания свету, делая ложные выводы об их отношениях. Во всех одинаковая фальшь, обманчивость, и вытеснялось из груды мыслей только одно выбеленное до ясности понимание: она запуталась.       «А ведь за столько лет можно было и распутаться».       Улёгшись на кровать, Инеж взялась за телефон и открыла их с Казом переписку. Та прервалась на пожеланиях спокойной ночи, а сверху высилось многообещающее «был сегодня в 08:47». Инеж спросила себя, могло ли так быть, что Каз тоже проверял их переписку в надежде на то, что она напишет ему хоть что-то кроме короткого, кажущегося отстраненным и холодным «да».       И да, могло. Зная Каза, другого Каза, который прорубал себе путь к ней, он был онлайн именно для этого.       — Инеж! — внезапно — настолько, что она встрепенулась от неожиданности — донёсся с первого этажа голос Аши. — Зайдёшь к нам после двенадцати?! Папа на днях говорил, что давно тебя не видел!       — Дядя Даршан… — тоскливо себе под нос шепнула Инеж, вспомнив, что и она довольно долго не видела дядю. — Хорошо! Буду ближе к часу!       Она вновь подумала о грядущем замужестве Аши, вот только дальше раздумья провели её вовсе не к алтарю и современным свадебным традициям, резко контрастирующим с обычаями, привычными для куда более религиозного старшего поколения. Вся её родня давно освоилась в этом мироздании, выбрала свой путь и твёрдо шагала по нему, а упав раз — вставала и шествовала дальше, не ведая сомнений в том, что ждало их впереди.       Инеж упала так громко, что, встав на шатающиеся ноги, не шла, а ковыляла.       Куда — не знала, уповая на случайную удачу.       Даже если не думать о личной жизни, то любая проверенная на прочность дорога вела её в тупик. Её деятельность с борьбой против работорговли была так монументальна, так легендарна, что после этого так резко нырнуть с головой в забытую, ставшую непривычной рутину, стало испытанием похлеще карабканья по шестиэтажному мусоросжигателю.       Она должна найти работу, но логичный вопрос: кем?       Работорговцы украли её через месяц после окончания восьмого класса. Вернувшись в Непал спустя три года, когда её ровесники уже сдавали итоговые экзамены, Инеж встала перед серьёзным выбором между учёбой и мечтой об искоренении торговли людьми. Выбор был очевиден с самого начала, но итог привёл к патовой ситуации: отныне она без корабля, без щедрого финансирования британскими властями и без школьного диплома.       Можно, конечно, пройти усиленные подготовительные курсы и сдать экзамен для поступления в университет, но на кого ей поступать?       «Что было бы ближе к теме работорговли?» — задумалась Инеж, поздно ловя себя на том, что кроме возмездия за своё прошлое её больше ничего так не интересовало.       Выбор сразу падал на юридический факультет, но перечень всё разрушающих «но» воздвигал между ней и этой идеей целую пропасть.       Да, права, адвокатура и прочие аспекты юриспруденции почти напрямую связаны с тем, чем она занималась. Да, углубленное знание мировых законов могло помочь ловить работорговцев не только в морях и океанах, но и в залах суда в окружении свидетелей и присяжных. Проблема заключалась лишь в том, что между ней и воздвигнутой целью лежала целая гора дисциплин, о которых ей рассказал дядя Даршан, как раз-таки оставивший пылиться в шкафу диплом юриста.       Конституционное право. Финансовое право. Налоговое право.       История государства. Теория государства.       Семейное право.       Инеж вздохнула, обняв себя за колени и прижав их к груди.       При всём уважении к юридическому факультету, все вышеперечисленные предметы она не считала бесполезными. Как бы то ни было, мир не вращался вокруг её личной войны, а законы, независимо оттого, в какую ветвь преступности она захочет углубиться в дальнейшем, одинаково написаны для юриста чёрным по белому.       Однако и сама Инеж уже давно не была вчерашней школьницей, которая шагала к порогу института потому, что это следующий шаг после выпускных экзаменов.       Ей двадцать три. В таком возрасте люди зачастую заканчивали магистратуру и уже работали по специальности. За её плечами фантомно мельтешили годы, за которые она успела увидеть намного больше человеческой жестокости, чем большая часть адвокатов за всю свою карьеру (они, по крайней мере, не были вынужденны вытаскивать из невольничьих кораблей истерзанные работорговцами тела девочек). Помимо вызволения рабов и решения, что делать с ними дальше, Инеж столкнулась с худшей и скучнейшей частью своей деятельности — бюрократией и заполнением тонны документаций о разрешениях на заход в порты разных стран, таможенные документы, лицензии, страхования и отчёты о маршрутах.       «И в это наше время, когда нам даже искусственный интеллект внедрили!» — жаловалась она Сонам, недовольно скрючившись над макулатурой о регистрации судна и медицинские освидетельствования жертв.       Осознание того, что ей снова придётся сесть за парту и потратить месяцы на темы, которые пригодятся лишь однажды на экзамене, претило до скрежета.       Инеж отложила телефон, сведя к нулю все мысли об университете.       Пора перестать думать о лишнем и взяться за что-то важное, что ей пригодится именно сейчас, а не в туманном будущем.       И начать стоило с поиска работы.

Каз

      Поздней ночью Каз, сидевший в своём кабинете в «Клубе Воронов», поправил сползшие на переносицу очки. Следом, перевернув страницу с отчётами, и поморщился.       Виновником кардинальной смены его настроения оказались не цифры.       Нет, цифры Каз любил. Они не врали, не пытались вызвать жалость или выдать себя за кого-то другого. Они либо сходились, либо нет.       Дилемма вся в людях, которые их присылали, но это уже отдельная история.       — Идиоты, — процедил он себе под нос.       Следующим действием было взять карандаш и перечеркнуть строку, оставив сверху короткую, но зачастившую появляться пометку «повторная сверка».       За окном высилась и освещала аллеи Бочки луна, мерцали звёзды, а Каз всё сидел над вечно живым залом казино. Карты давно сменились на рулетки, те — на электронные терминалы, но пока его банда господствовала в этом обилии красок и дороговизны, он терялся в числах, макулатуре и сиянии экрана планшета.       Оборот.       Выигрыши.       Проигрыши.       Комиссия дома.       Комиссия джанкета.       Комиссия на комиссию. Если бы людям позволили, они бы наверняка придумали и это.       Очевидно, 2033-й год честнее и точнее цифры не сделал. Быстрее — да, но точность в них отсутствовала напрочь.       Планшет рядом мигнул, о чём-то уведомляя его, и тут же погас. Система ночной сводки уже закончила предварительную сверку, в кульминации привычно обработав полученную информацию «в пределах допустимой погрешности».       Допустимая погрешность.       Допустимая погрешность, чёрт возьми.       Каз сухо усмехнулся. Даже техника издевалась над ним.       «Взять себе выходной, что ли?» — хмыкнул он, устало откинувшись на спинку стула и недоверчиво посмотрев на третью чашку кофе, осушенную в попытках не заснуть за работой.       Инеж бы одобрила его идею… если бы узнала о ней. Вспоминая о том, что их последний диалог в вацап ограничился её сухим «да» на вопрос, добралась ли она до дома, Каз сомневался, что стоило делиться с ней этой новостью. Вместе с сомнениями подкрадывалось и до этого старательно заглушаемое мнение, что целовать её было опрометчивым поступком.       Но Каз убеждал себя в противоположном, вспоминая: он не знал, когда они встретятся снова. Не знал тогда, не знал и сейчас.       В какой-то момент он спросил себя честно: а встретятся ли?       Он притянул ладонь к губам, коснулся их, и всё стало враз таким стремительным, поразительным, головокружительным — словно непредвиденный, несущийся в неизведанное звездопад. Жар скрещён с холодом, дождь встревал в этот миг, и темп сменился с размеренного на скачущий, выстреливающий тут и там — тот, под который непросто подстроиться, но Каз всё равно смог, смог (он, признаться, много чего смог, когда дело касалось Инеж, и отсутствие перчаток что на руках, что в Британии целиком, тому лучший показатель).       Возможно, это — единственное и последнее, что он возьмёт у неё, что получит взамен на эту психологическую экзекуцию в кабинетах психиатрической больницы.       Возможно, этот спонтанный поцелуй — это всё, что они заслуживали.       Ирония била и оглушала своим звоном: тот Каз Бреккер, которым он был, в которого он слепил того бездомного мальчика, выбравшегося из Баржи Жнеца, сказал бы, что пора отпустить и жить дальше. «Жить дальше» в его лексиконе равнозначно безразличному «не искать удачи среди женщин». Попытался ведь с Имоджен перед той судьбоносной встречей в «Зверинце», и какой итог: из просто жаждущего вендетты мальчика он превратился в дикого зверя, которого больше не интересовали люди иначе, чем пешки в игре и реализация сокровенных кровавых фантазий.       Каз отложил очки на стол, в уме возводя цифру дней, миновавших со дня ухода Инеж из Лондона.       Двадцать четыре. Он не видел её уже двадцать четыре дня.       Скорее всего, он не увидит её намного дольше. В лучшем случае, они увидятся хотя бы в этом году, лишь не сразу, не скоро, чтобы он успел затосковать по ней до сводящего, невыносимого чувства.       Оно преследовало Каза уже сейчас, но он догадывался: ещё два месяца — и оно усилится. И ему будет хуже.       «Сейчас самое время объявиться Анике с какой-нибудь очередной глупостью», — равнодушно пронеслось, пока он оценивал царивший на столе беспорядок.       Но Аника, как назло, этим днём была особо молчаливой.       Вместо неё — серьга, прельщающе лежавшая рядом с планшетом. Маленький серебристый обруч, совершенно непримечательный на вид, лишённый драгоценных камней и прочей красоты. Такой даже воровать не захочется.       Но серьга принадлежала Инеж, и это кардинально меняло всё.       «Говорят, что оно приносит удачу», — мягко, словно ребёнку, сказала она ему в тот день, накрывая своей ладонью его, удерживающую по-разбойничьи украденную серёжку.       Каз не верил.       «Тогда ты бы не уходила на такой срок».       Испустив тяжкий вздох, Каз протянул вперёд ладонь.       Та накрыла серьгу, сверкнувшую серебром в лазоревом лунном свете.