Etherized Against the Sky

— это ёбаный пиздец, — наполовину проскулил, наполовину прокричал микки. он не был уверен, как это может быть одновременно, но его голос выдал что-то невозможное, взвизгнув в конце, как у какой-то малолетней сучки. — наверное, не стоило воровать в магазине, пацан, — сказал тони маркович. его напарница промычала в знак согласия, ковыряясь в почти развёрнутом сэндвиче с индейкой. она не была его обычной напарницей, микки знал это, потому что это была баба, а с марковичем обычно был мужик постарше. или чернокожий. если честно, микки вообще, блять, понятия не имеет, кто у него напарник, но точно не эта пухлая мелкая стерва с ухмылкой на губах. — почему я не в ебучей скорой или… или хотя бы… — не было свободных, — сказала напарница. микки услышал, как она откусила кусок. она жевала как коза, с громким чавканьем и влажным хлюпаньем. — это саут-сайд, дорогуша. тебе повезло, что мы вообще везём тебя в травматологию, а не в местную больничку. тут с травматологиями туго. маркович прочистил горло. — полиции разрешено перевозить пострадавших в больницу на своих машинах, если нет других доступных бригад. — просто врачам не нравится, когда мы это делаем, потому что мы можем допросить подозреваемых до того, как они получат помощь, — сказала напарница. её голос звучал немного приглушенно, как будто она ещё не дожевала. микки услышал мерзкий глоток, и она продолжила, — но в твоём случае всё ясно с ходу, малой. микки откинул голову на дверь полицейской машины, боль в ноге была раскалённой добела и отдавала во всё тело. ему дали какое-то тупое полотенце в синюю клетку, чтобы он прижимал его к ране. маркович строго велел «давить сильнее», когда тащил его из кэш-н-граб. галлагера уже и след простыл, а напарница марковича допрашивала кариба всего минут пять. микки видел, как она хмыкнула и захлопнула блокнот на середине фразы. если честно, микки уже начинало мутить, как будто воздуха ему не хватает. нога болела, и — он бы не признался вслух — ему было страшно. страшно, что кариб всем разболтает правду. страшно, что мягкосердечный галлагер полезет его спасать от тюряги. страшно, что батя как-то узнает, как-то услышит «микки подстрелили за кражу» и умудрится перекрутить это в «микки получил хуй в зад и ему понравилось». он вцепился пальцами в полотенце. синяя клетка уже вся пропиталась красным. его нога хлестала кровью слишком сильно. у него под ногтями уже запеклось красное, и в линиях на ладонях тоже. — я тут всю вашу тачку кровью засрал, — немного бессвязно пробормотал он. маркович глянул в зеркало заднего вида. уголок его губ чуть дёрнулся, будто микки сказал что-то смешное. это выражение лица казалось резким, неуместным, учитывая, что пальцы микки были скользкими от крови и он повсюду оставлял красные отпечатки. — ничего, милкович. отмоем. напарница повернулась и внимательно оглядела его. — господи, да он белее стены. крови, похоже, дофига потерял. — раздался шуршащий звук упаковочной бумаги, и потребовалось мгновение, чтобы прорваться сквозь туман, начавший заволакивать его разум, но он понял, что она отложила свой сэндвич. — у тебя шок, пацан? микки медленно моргнул. — с хуя ли? нет никакого шока, я, блять, милкович. в меня уже стреляли. не стреляли. он не знал, зачем это сказал. вслух прозвучало куда тупее, чем в голове. его вывернуло. — тони, — проблеяла напарница. в голосе её мелькнул странный оттенок. — я еду, блять, как могу, барб, — ответил маркович. и правда — сирена выла так, что микки хотелось выбить окна головой, а тряска машины только усиливала тошноту. — можешь… — микки сделал несколько глубоких вдохов. он поёрзал, пытаясь вытереть потное лицо о кожаное сиденье. дышать становилось труднее. воздух в машине казался удушливым, плотным; казалось, если он вытянет руку в нужный момент, то сможет дотронуться до воздуха, как до стены. — можешь опустить ебучее окно? повисла длинная пауза. микки поднял голову и увидел, что маркович искоса поглядывает на напарницу, ведя какой-то, блять, безмолвный диалог с помощью мимики. — пожалуйста. микки хотел, чтобы это прозвучало жестко, саркастично и грубо. даже с насмешкой. но вышло слабо и жалобно. микки решил больше никогда ничего не говорить, потому что, вау, как же ебейше стыдно практически, блять, умолять. — извини, милкович, — сказала барб. — но мы уже почти у центра. тебе просто нужно продержаться ещё минут пять, окей?? микки издал странный звук, какой-то писклявый и жалкий. затем он плотно сжал губы. что с ним не так? он же микки, ебучий, милкович. всего два дня назад он вышибал мозги эрику рамиресу, а тот был килограмм на сорок тяжелее. он мужик и должен вести себя как мужик. но прямо сейчас он чувствовал себя просто подстреленным подростком. мелким пацаном, у которого сердце херачит как бешеное, качая кровь так сильно и быстро, что у него начинали болеть рёбра, и, может быть, именно поэтому было так много крови — может быть, его маленькое сердце работало слишком усердно. — разговор может тебя отвлечь, — сказала барб. она начала облизывать пальцы, раздражающе засовывая их в рот с соответствующим чмоканьем. — что украл? микки потребовалось несколько попыток, чтобы сфокусироваться. его глаза бегали по салону машины, словно он не мог ни за что зацепиться. боль была всепоглощающей, ее было трудно игнорировать, она давила на разум. в голове стоял туман, словно он пробирался сквозь густой суп. — э… сникерс. — …и всё? — маркович глянул в зеркало. — это всё, что ты украл? микки не ответил. может, у него был шок, а может, и нет. если бы он был в шоке, разве бы он чувствовал такой острый страх? его мысли постоянно возвращались к отцу. день выдался просто отвратным: терри проснулся с похмелья и злым, микки даже не был уверен из-за чего. он топался по дому, и, казалось, даже малейший шум или провинность выводили его из себя. а потом появился галлагер и... — и… блять, отец. блять. микки нужно было знать, что будет с отцом. узнает ли он? поймёт ли? поймёт ли… про микки? микки зажмурился. не спрашивай про терри вслух. не спрашивай. он крепко сжал губы. не. спрашивай. маркович и барб теперь о чём-то переговаривались на переднем сиденье. микки с трудом улавливал слова. они казались тягучими, далёкими, неважными. он чувствовал, как его пальцы вцепились в полотенце, чувствовал спиной кожу сиденья, комок страха в животе. кислый привкус во рту после блевоты. соберись. не говори этого. — эй, — позвал он. одна рука отцепилась от полотенца, поднялась и прижалась к решётке между ними. копы замолчали. — эй… мой батя… его голос звучал... неправильно. он был слабым и жалким, страх, сковавший его тело, просачивался сквозь слова. он одёрнул себя. он почти сказал это. ему нужно было контролировать себя. нужно было взять себя в руки. в конце концов, это просто огнестрел. всего лишь крошечная дырочка в ноге. это вообще не должно иметь значения. — что случилось? — спросила барб, хотя её голос звучал, как радио с помехами. он накатывал волнами, что случилось? — ничего, — отрезал микки. он понял, что всё ещё держится за решётку, и отдёрнул руку. на металле размазались кровавые следы, и микки не мог отвести от них взгляд. он пробормотал: — извините за вашу машину. — машина переживёт, — голос марковича стал мягче, почти сочувствующим. микки почувствовал странный приступ злости: какая-то его часть хотела сказать «жрите дальше свои ебаные сэндвичи и смейтесь, пока моя нога истекает кровью», но другая часть прямо сейчас предпочла бы эту мягкость. она была фальшивой, но приятной. микки понял, что у него в глазах собираются слёзы. нога невыносимо болела. не говори этого. — вы не расскажете ему? — внезапно выпалил он. — что ты украл? — спросила барб резко и фыркнула. — если не хотел, чтоб он узнал, не надо было воровать. — барб, — предостерёг маркович. — что? мы таких мелких мудаков видим каждый день. я не собираюсь с ним сюсюкаться. — похуй мне на воровство, — сказал микки. он осекся. он ведь уже наполовину сказал это, да? сказал то, что не должен был, задал вопросы, которые говорили слишком о многом. он поднял руки. они все были в крови. даже между пальцами, особенно на этой складке кожи между указательным и большим. растерянный, он снова опустил руки. всегда ли от огнестрела так много кровищи? в ушах стоял легкий звон, из-за которого, как он решил, он и пропустил следующие слова марковича. только когда маркович позвал: «микки», он снова пришел в себя, выдавив странное извинение. не в своем стиле. неправильное. — я сказал, это немного... странно. чего ты не хочешь, чтобы он знал? про ранение? — лицо марковича в зеркале выглядело встревоженным и подозрительным. — нет, — ответил микки. — я не хочу, чтобы он знал, почему меня подстрелили. — из-за кражи? — он меня не из-за этого подстрелил. барб фыркнула: — чудесно. пацан уже начал бредить. микки видел лицо марковича в зеркале. было трудно уследить, трудно понять ту трансформацию, которая незаметно происходила с его выражением лица. как будто микки смотрел в кривое зеркало. сначала лицо марковича было обеспокоенным, но любопытным, словно слова микки навели его на какую-то мысль. он обдумывал ее несколько секунд, микки почти видел, как он перебирает свои мысли, как папки в картотеке. затем оно изменилось: беспокойство медленно ушло, уступив место любопытству, к которому теперь добавилась доля осознания. затем осознание полностью расцвело на его лице. микки отстранённо задался вопросом, к какому именно осознанию пришел маркович. он посмотрел в зеркало заднего вида на микки: один раз, второй, третий. его лицо начало принимать мрачное выражение, выражение решимости, выражение, лишившее его облик всякого сочувствия. машина начала замедляться. сначала микки подумал: слава богу. потому что теперь они явно подъезжали к травматологии, и кто-то сможет осмотреть его ногу, а может, даже дать ему что-то от всей этой боли, а может, и для сердца с легкими, раз уж они, похоже, работали неправильно... — маркович, что ты делаешь? что– микки понял — с куда меньшими эмоциями, чем должен был бы испытывать, — что до центра они еще не доехали. маркович съехал на обочину. он вышел из машины, а затем распахнул заднюю дверцу, ту, что была со стороны ног микки. маркович залез внутрь, сильно толкнув микки. микки взвыл, а барб начала кричать: — маркович, какого хрена! что ты творишь?! — заткнись, барб, — сказал маркович. он взял ноги микки себе на колени, от чего микки болезненно застонал. — что происходит, микки? — маркович– — я сказал, заткнись, барб! я этого пацана знаю много лет. если в этой истории есть что-то еще, это наш единственный шанс это услышать. — маркович, это не расследование по убийству, и то, что ты сейчас делаешь, неправильн– — микки, — сказал маркович. этот мудак убрал руки микки от огнестрельной раны и сам начал на нее давить, пока... ау, ладно, ау, слишком сильно... напарница пискнула и вылезла из машины. она неистово проводила руками по своим крашеным рыжим волосам, из-за чего пряди распушились. она отошла на несколько шагов от машины и скрылась из виду, видимо, села. микки понятия не имел, где они, есть ли рядом другие машины или главная дорога, и было ли это опасно для неё, но... но этого было достаточно, чтобы понять её позицию. — что твой отец заставил тебя делать? — спросил маркович. давление усилилось, невыносимо сильно, и микки вцепился в руки марковича, из его глаз покатились слёзы. — микки, я не уберу руку, пока ты не скажешь. мы годами пытаемся прижать твоего папашу. если он заставляет тебя перевозить наркотики или обстреливать круглосуточные магазины, или... — дело не… не в бате– — так ты боишься, что он узнает, что ты облажался? а? скажи, микки. преступление на почве ненависти? вы нацелились на карибов? карибы в этом замешаны? — хватит, — хрипел микки. силы, по крайней мере те, что остались у него после ранения, покидали его. он вяло отбивался от рук марковича, как котёнок. — хватит, всё было не так. — твои братья в деле? мать? — раздражение на лице марковича росло. микки никогда особо не задумывался о марковиче, до этого момента даже не вспоминал о нём. он знал, что тот был хорошим копом, нормальным копом, но не идеальным. ходили слухи, что он мог применить силу или, может быть, взять взятку. коп есть коп. но чтобы такое... микки бы никогда не подумал... никогда бы не догадался, что маркович... маркович дёрнулся. потом вдавил большой палец, хладнокровно и точно, в огнестрельную рану микки. микки наполовину завыл, наполовину разрыдался. его тело выгнулось дугой, как запятая. и микки всегда думал, что он крепкий, что он мужик, что он саут-сайдский боец, которого не запугать — но сейчас он был просто маленьким мальчиком, который хотел попасть в больницу. — я… — даже сейчас он не смог сказать «гей», поэтому выкрутился, — я ебалс… я ебался с… кэ… палец убрали. микки глухо рухнул назад, головой врезавшись в кожаную спинку, смутно соображая, что по его лицу размазываются слёзы и сопли. казалось, будто лёгкие схватывает судорогой; он прижал руки к рёбрам, лишь бы убедиться, что грудь всё ещё поднимается вверх-вниз. да, поднималась, но дыхание было громким, хриплым, неправильным, а сердце отбивало этот странный ритм — туктуктуктук… — с его женой? — спросил маркович, сбитый с толку. — нет, — сказал микки. потом тут же прикусил язык. он сказал слишком много. слишком. что вообще происходит? боль зашкаливала, страх бешено колотил в груди, нос был забит от слёз, и теперь он ещё и марковича боялся — он же не мог его остановить. раненная нога, а у марковича на лице это опасное выражение, и если он даже попробует сбежать — напарница в двух шагах от машины… он что, умрёт? правда умрёт? истечёт кровью на сиденье, с большим пальцем марковича в его пулевом отверстии? умрёт, так и не доехав до больницы? так? он не хотел умирать. он слишком сильно боялся, не хотел, не хотел, не хотел. — сосредоточься, микки, — сказал маркович отвратительно тяжёлым тоном. — ты ебался с кэшевым кем? женой? хотел… не знаю… отомстить ему? маркович постучал пальцами по его ногам, намекая достаточно прозрачно, и микки выпалил: — ...любовником, — потому что другого слова в голову не пришло. — его… любовницей? но… кто? микки замотал головой. только не сейчас, ни за что, но палец вернулся — давил, давил, давил... — хватит, — взвыл микки, вгрызаясь ногтями в кожаную сидушку, морщась, зажмуриваясь. — хватит, — крикнул он, когда маркович добавил второй палец, кожа разрывалась, маркович что-то бормотал про терри и про то, что микки несёт бред, и по краю зрения уже плясали чёрные точки, боль рвала сознание на куски, и она не прекращалась, никогда не прекращалась, маркович не собирался останавливаться, а микки было так страшно, так, так страшно, и... — йен галлагер! палец убрали. микки даже не смог взглянуть на марковича. — йен галлагер? микки повернул голову и вытер сопли, слёзы и грязь о спинку сиденья. — при чём тут йен галлагер? — пробормотал маркович. микки чувствовал, как у него скукожилось лицо, дыхание всё ещё сбивалось, шло криво, нога болела хуже всего, что он когда-либо чувствовал, и взгляда марковича он выдержать не мог. он узрел момент, когда в голове у марковича всё сошлось. как отвисла челюсть от шока, как расширились глаза, как он провёл рукой по лицу — размазав по щеке полосы миккиной крови. — не говори моему отцу, — пробормотал микки. — он меня убьёт. о, блять. барб всё слышала — через открытую дверцу крейсера. отошла достаточно, чтобы потом отнекиваться, но не настолько, чтобы не услышать признание. остальные несколько минут до больницы они ехали в полной тишине. барб и маркович метали друг в друга панические взгляды, хотя микки и не замечал — он был не в том состоянии. потому что стуканул. он стуканул на кариба — на этого урода ему было плевать. хуже — куда хуже — он стуканул на галлагера. микки не знал, что хуже: боль в ноге или то, как ненависть к себе расползалась в животе. да, он ненавидел себя. ненавидел за то, что гей, ненавидел за то, что не смог скрыться, и ненавидел за то, что сдал галлагера. и сейчас сильнее всего — ненавидел себя за то, что стал крысой. и теперь… теперь отец точно узнает. когда машина остановилась — на этот раз у нужного здания, — снаружи уже ждала бригада. кто-то в белых халатах — врачи? медсёстры? — погрузили его на носилки. маркович шёл рядом какое-то время, бормоча испуганным голосом: всё будет хорошо, милкович, всё будет хорошо. микки уставился на него мутным взглядом. — не будет, ебаный ты придурок. и его унесли.

___

он листал какой-то журнал, злой вусмерть и до изнеможения уставший от больницы. занавески отделяли его от соседей; у того, что справа, была огромная семья, и они приходили толпами. сейчас тоже — смех разносился по всей палате, особенно выделяя тот факт, что микки лежал уже два дня, и никто ни разу его не проведал. врачи начали понемногу снижать ему дозу обезболивающих, а зря — это было единственное, что держало его на плаву. ну и это долбаное желе. если это не самое жалкое дно, то что тогда? занавеска дрогнула, и раздалось лёгкое, протяжное: тук-тук. — вали нахуй, — сказал микки, переворачивая страницу. маркович отодвинул занавеску и вошёл. барб — вроде бы теперь его официальная напарница? — зашла следом. микки даже не взглянул в их сторону, смотря невидящими глазами на разворот с феррари. красная, с выпуклыми фарами, и микки её ненавидел. — привет, микки, — сказал маркович. он держал свою идиотскую фуражку в руках, огляделся в поисках стула, нашёл, подтащил поближе. барб осталась стоять, то и дело выглядывая в коридор — на взгляд микки, слишком нервно. микки фыркнул, сморщил нос и решительно захлопнул журнал. глубоко вдохнул. — так, слушай внимательно, как всё будет. я не стукач. я не собираюсь идти на запись с этим говном, и тот разговор в машине не считается, потому что я был, блять, ранен и всё такое. — тебе что-нибудь нужно? можем позвать медсестру, принести пудинг. — маркович откинулся на стуле. — барб, может, позвать? и цветы надо было принести... — ты меня вообще слушаешь, мудила? — вообще-то неплохо бы не называть копа мудаком, — пробормотала барб, приоткрывая занавеску и выглядывая в коридор. она глянула направо, будто проверяя, не слышит ли их большая семейка, и кивнула марковичу. маркович похлопал микки по руке; микки оскалился и отодвинулся настолько, насколько позволяла нога. — если ты что-то тут сделаешь, они прибегут, когда я заору. — в его голове это звучало угрожающе, но вслух вышло каким-то девчачьим. орать? правда? вот так он собирался защищаться? визгами, как чёртова сучка, надеясь, что кто-то услышит? — я не собираюсь тебя трогать, — сказал маркович. улыбнулся, как будто микки — очаровательный ребёнок, несущий милейший бред. — это не понадобится, правда, микки? в тоне последнего вопроса было нечто… скрытое. тихая угроза. микки сузил глаза. — я не стукач, блять. если ты уже подал рапорт — отзови. — я его ещё не подал. — проблема решена, — сказал микки. он снова раскрыл журнал. он открылся на феррари автоматически. руки чуть тряслись — может, копы не заметили — микки сжал журнал сильнее, хрустя глянцем. перевернул страницу, чтобы показать, как ему плевать — и теперь тряска рук была очевидна. новый разворот — реклама аэрозоля с перекачанным мужиком, пшикающим себе в подмышку, и бицепс у него как два миккиных бедра. микки вернул разворот на феррари. тут он был в безопасности. да. его отец значился экстренным контактом, да, но когда ему дозвонились, он только фыркнул и сказал: делайте что хотите, — и врачи сделали. починили скол бедренной кости, пришлось делать операцию, и микки тихо охуевал от будущих счетов, но отец, по крайней мере, не явился. он никогда не являлся. не пришёл, когда игги было плохо от бухла, или когда игги передознулся кокаином, или когда джейми сломали руку битой. микки был почти уверен, что он не пришёл, даже когда лора милкович рожала. и копы тоже ничего не сделают здесь. маркович не встанет внезапно, не размотает бинты, не вдавит большой палец в рану — теперь это был неровный шов, где разрезали, чтобы вставить металлические штифты. маркович ничего не сделает, не при тех свидетелях, что могли услышать микки, если тот начнёт орать и рыдать. не то чтобы микки рыдал. и в машине он тоже не рыдал. нет. бля. — хм, — протянул маркович. обменялся взглядом с барб, та снова проверила коридор, натягивая занавеску так, что ткань аж хрустела. теперь микки понимал, зачем. — так вот. ты пойдёшь на допрос о том, что случилось в кэш-н-граб. — нет, блять, не пойду. — микки уставился на марковича. — ты за кого меня держишь? маркович наклонил голову. выглядело тупо, будто из уха воду выливает. — микки. да ладно. — нет, пошёл ты, маркович. пошёл ты и вся твоя семья. если ты ещё раз так со мной заговоришь, я приведу своих братьев и — — перестань угрожать копу, — сказала барб, но лениво, будто ей смешно. микки оскалился на неё, подался вперёд, пытаясь подняться выше на подушках, чтобы выглядеть убедительнее. — если ты думаешь — — знаешь, что я думаю, микки? микки резко повернул голову. подбородок дернулся вперёд. его насторожил этот тон. и барбовский тон. и то, как обе занавески дёргались. всё ему не нравилось. маркович улыбнулся. — я думаю, ты гей, микки. микки завис, просто таращась на него: рот открыт, глаза круглые. он машинально дёрнул взглядом по сторонам, будто отец собирался высунуться из-за угла. когда этого не случилось, микки зашипел: — я не… я не пидор, заткнись нахуй. — он вслушивался, не услышала ли семья за занавеской, но слышно было лишь их весёлое обсуждение рабочего дня. маркович пожал плечами. — думаю, ты гей. и думаю, ты боишься. ты боишься своего отца, потому что ты и я знаем, что он с тобой сделает, когда узнает. ты боишься района, потому что когда отец с тобой закончит — дальше пойдут «они». а «они», микки — это все те, кого ты, твой отец, твои братья, твои кузены, вся ваша семейка избивали, кидали, унижали. они найдут тебя, микки. и сделают больно, очень больно. микки пару раз моргнул. ещё раз — сильно, напряжённо, потому что… — что? это правда был тони маркович? благостный правильный коп с белой улыбкой и голубыми глазами? маркович как раз одарил его этой самой улыбкой. выражение лица — доброе, будто помогает микки, но глаза — стальные. — микки, я тебе просто варианты назову, ладно? потому что у тебя их мало. первый вариант: ты молчишь. не стучишь. держишь всё в себе. если так — ты идёшь в малолетку за кражу, кариб остаётся на свободе, а я лично рассказываю твоему отцу, что ты трахал йена галлагера. микки издал странный звук. — ага, — сказал маркович с перекошенной улыбкой. — это имя всё усложняет, да? ты же будешь в малолетке, а терри подождёт. год — ерунда. но подумай… галлагер будет рядом. и предупредить ты его не успеешь. микки открывал и закрывал рот, будто воздух искал, и прошептал: — ты бы не… ты не сделаешь… ты же… ты коп — разве не должен помогать? маркович выдохнул через нос. барб натянула занавеску почти до треска. ни один из них даже не дёрнулся от слова «коп». маркович продолжил, будто микки ничего не сказал: — второй вариант. ты идёшь на допрос. отвечаешь на все вопросы. говоришь правду про кариба, про галлагера и про то, что случилось в кэш-н-граб. он взглянул на барб, стоящую на страже, и продолжил: — в машине… когда ты говорил… я подумал, что это как раз работёнка для твоего отца. весь наш участок мечтает посадить терри милковича. но знаешь, кто хуже, чем терри милкович, микки? микки лишь смотрел на него. — педофил. терри милкович, да, мы всегда можем взять его за нарушение общественного порядка или нарушение условного срока. но педофилов нам обычно взять сложнее. а этот конкретный педофил, как оказалось, взял на прицел брата человека, к которому я испытываю очень сильные чувства. микки покачал головой. — слушай, чувак… — я ещё не всё сказал. итак. второй вариант. ты даешь официальные показания, говоришь правду, и мы сажаем педофила. но это не всё, микки. — о, господи, — взвыл микки, потому что с чего бы этому ублюдку останавливаться? — мы подаём сигнал в службу по защите детей на твою семью, — сказал маркович, но сказал это тепло, с ухмылкой, словно делал микки огромное одолжение, натравливая на его семью государство. — …что? маркович пожал плечами. — это, кстати, не обсуждается. это произойдет при любом выбранном тобой варианте. ты сам говорил, что отец убьет тебя, мик. твоя семья годами ускользала от системы… может, на этот раз они что-нибудь найдут. может… может, ты сможешь убраться от своего отца. — это пиздец какая тупость, — ответил микки. — оба варианта меня ебут. мой батя так или иначе всё узнает. не может быть, чтобы я дал показания о… о… о том, чем мы с галлагером занимались, а он об этом не пронюхал… — в этом-то и прелесть, микки, — хмыкнул маркович. — ты несовершеннолетний. твоё имя будет изъято из отчетов, доступных публике. и давай смотреть правде в глаза, твоему отцу и в голову не придёт запросить полицейский отчет. — может, и придёт. — микки, — вздохнул маркович. он снова посмотрел на барб, и она медленно моргнула, словно между ними состоялась какая-то тайная передача сообщений. маркович вздохнул. — микки, я его куда-нибудь засуну. потеряю, если хочешь. я сам смогу найти, если понадобится в будущем, но после того, как всё уляжется, кому-либо еще будет очень сложно его отыскать. микки провел рукой по лицу. — я, блять, не собираюсь этого делать, чувак. — я ещё не закончил, — сказал маркович. — о, просто заебись, блять, просто заебись! — ты даёшь показания. мы вызываем проверку из опеки на твою семью, посмотрим, может, получится устроить тебя в лучшие условия. и мы также вызываем опеку на семью галлагеров. — и как это, блять, по-твоему, должно меня убедить? — потому что йен галлагер стал жертвой изнасилования несовершеннолетнего, и ты, дав показания, можешь помочь ему, — сказал маркович. — государство предоставит кое-какие штучки, например, терапию. сомневаюсь, что галлагеров раскидают по разным местам, фрэнк слишком хитер для этого. фиона слишком хитра для этого. Но это поможет йену. — терапию? — микки горько рассмеялся. — терапию? ты думаешь, мне, нахуй, не плевать, будет ли галлагер ходить на терапию из-за этого? пошёл ты, чувак. нет. нет. — микки, то, что сделал кариб, — неправильно. он педофил. он может сделать это с другими парнями. — слушай, ты всё неправильно понял. галлагер уже достаточно взрослый, чтобы, блять, самому принимать решения, и не то чтобы кариб имел над ним какую-то власть или типа того… — микки, кариб стрелял в тебя. из-за батончика сникерс. он нестабилен. а йену галлагеру четырнадцать лет. микки пробормотал: — я думал, ему пятнадцать. — ему четырнадцать, микки. ему четырнадцать, а карибу за сорок. я хочу, чтобы ты минуту подумал об этом. ему четырнадцать, а карибу сорок. — да, но галлагер… — микки сделал неопределённый жест руками. он не знал, как это сказать. — галлагер, он… галлагер. он не, типа. он не шестёрка. лицо марковича сморщилось от непонимания. — что? — он не… он… ох, бля, мать твою. он входит, ясно? он актив. то есть он, типа, даёт. или, он давал это карибу. так что. всё, блять, в порядке, ясно? не то чтобы кариб насиловал его или что-то такое. — микки. кариб насиловал его, потому что йен — несовершеннолетний в штате иллинойс. он по закону не может давать согласие на секс с сорокалетним. неважно, кто что и куда вставлял. сорокалетний педофил изнасиловал четырнадцатилетнего мальчика. микки растёр лицо рукой. его начинало штормить. его реально начинало штормить. у него был план, когда они заходили сюда. когда маркович вошёл за эту отгороженную занавеской часть, микки собирался сказать: «я не ебучий стукач», — и отказаться давать показания. если бы маркович стал возражать — а в воображении микки он сделал бы это лишь раз — тогда микки пригрозил бы позвать своих братьев, а может, даже и отца, и, блять, наехать на него. маркович бы сложился как карточный домик. потом бы он вышел из палаты, и микки мог бы отправиться в колонию для несовершеннолетних и притвориться, будто той поездки в машине никогда не было, будто маркович ничего не выяснил, будто его новая напарница вообще, блять, не существует. вместо этого маркович шантажировал, и все его угрозы насчет братьев и отца даже его не задели. он даже не выглядел обеспокоенным. и… да, ладно, ему действительно не о чем беспокоиться, потому что он держал микки за яйца. он знал самый большой секрет микки и, блять, использовал его. он не понимал, с чего это вообще решил, что маркович мягкий. ему следовало знать, что тот не сломается. следовало знать это с той самой секунды, когда маркович открыл дверцу той машины и надавил большим пальцем. — а какой… — микки опустил руку. его голос стал слабым. — а какой третий вариант? — микки, есть только два варианта. либо ты даёшь показания, либо я расскажу твоему отцу всё. — маркович сделал жест, и барб развернулась, держа в руке телефон. Он узнал номер дома милковичей на экране наборной клавиатуры, уже введённый. — я сделаю это прямо сейчас, прямо перед тобой. микки издал сдавленный звук. он дико огляделся. на секунду, нелогичную секунду, ему захотелось, чтобы отец был здесь. его отец знал бы, что делать. его отец всегда знал, что делать в таких ситуациях, всегда знал нужные слова, чтобы запугать, заставить людей отступить. было же какое-то решение в этой ситуации, микки знал это, он просто не мог его найти, а его отец бы знал. должны же были быть слова, которые микки мог сказать. должны же. — я… — микки сглотнул. он угрожал своими братьями. он бушевал. репутации микки было недостаточно, и он не мог прямо сейчас встать и ударить его — на ноге был гипс. даже если бы и не было, он не мог расхаживать и бить копов по лицу. — я… микки прижал ладонь к лицу. — микки, — сказал маркович. его голос стал тише, мягче. — мне жаль, что я так с тобой поступаю. микки взглянул на него сквозь пальцы. — хуй там, блять, не жаль, — сказал он. воцарилась тишина, пауза, тягучий промежуток неловкого времени. и затем маркович сказал: — нет, не жаль. потому что это необходимо сделать. потому что нет другого способа всё исправить, кроме как заставить тебя поступить правильно. микки крепко зажмурился. сдавил веки, пока не стало больно, пока даже лоб не заболел. «правильно». какая же это хрень. это ли он говорил себе в конце дня? так ли он оправдывал это, когда приходил в участок и смывал с рук кровь микки? эти ли слова он использовал, когда замечал, что пропустил при чистке место под ногтями? микки не знал, что сказать. он не знал, что делать. — могу я… я хочу адвоката… — ты хочешь втянуть сюда ещё одного человека? кого-то ещё, кому придется выслушать всю эту ситуацию? кого-то ещё, кто может рассказать твоему отцу о происходящем? часть микки понимала, что им манипулируют. что он имеет право требовать адвоката. это было незаконно, это было неправильно. его шантажировали двое копов. он видел, как барб потеет, как её нервные глаза бегают по сторонам. маркович, может, и спокоен, но барб — нет. и всё же... и всё же. два варианта. и один из них лучше второго, в одном есть шанс, что его отец не узнает. — ладно, — сказал он, открывая глаза. он глубоко дышал. сердце херачило, бух-бух-бух, и мир будто чуть съехал, но он всё же сказал. — ладно, я дам показания. маркович кивнул. достал диктофон и блокнот. — но! — сказал микки вдруг. маркович поднял глаза, застыл с ручкой в пальцах. — но? — при одном условии. я хочу поговорить с галлагером, прежде чем вы натравите органы опеки на него. если уж всё это происходит… если это всё происходит, то деваться некуда: микки — стукач. крыса, предатель. это стало понятно ещё в полицейской машине, а сегодня просто закрепилось. но если уж ему стучать, он хотя бы предупредит галлагера, чтобы тот подготовился. хоть как-то спасти его — единственный способ, что он мог придумать. маркович и барб переглянулись, потом маркович пожал плечами. — да, окей. мы как-то не собираемся разваливать семью галлагеров. микки выдохнул, даже не заметив, что задерживал дыхание. окей. окей. он сможет. он сможет. и та завившаяся внутри ненависть, появившаяся два дня назад в полицейской машине, ещё немного подкрутилась. он сможет.

___

— алло? — хай, блять, мне нужен галлагер. пауза. — эм… ну, вы позвонили в дом галлагеров. — голос — женский, по идее одна из сестёр йена, — звучал обиженно. — какой галлагер? микки раздражённо цокнул. — йен галлагер. — ладно, — буркнула сестра, явно недовольная. — раз так вежливо просишь. йен! послышались звуки, как трубку пихают из рук в руки, и затем — как бальзам — правильный голос галлагера. — алло? — йен, — сказал он, и облегчение хлынуло в голос. слишком много облегчения. слишком по-гейски. микки скосил взгляд на марковича и барб; те стояли у краёв занавески, делали вид, что не слушают, но слушали очень даже. они никак не отреагировали на его тон. — микки? — йен фыркнул в смешок. — я думал, ты позвонишь за счёт принимающего. ты не в малолетке? — нет… нет, я, блять, в больнице. — боже, точно. ты в порядке? он звучал так чертовски обеспокоенно. микки хотел просунуть руку через трубку и стукнуть его по башке, заорать, что он слишком очевиден, что вся его семейка уже по этим паре фраз поняла, что что-то не так. но… у микки нет больше права на такую злость, да? потому что он только что отвечал на все вопросы марковича, глядя, как запись тикает от пяти минут к десяти, к… маркович постучал ручкой по бумаге. как давно у вас с йеном сексуальные отношения? боже, он думал, что просто сдохнет, сгорит до тла здесь же на полу. он драл себе руку, пытаясь выбраться, пытаясь остановить допрос. барб бегала за желе (не пудинг! — микки практически взвизгнул), чтобы хоть как-то его успокоить. в какой-то момент он начал тяжело дышать, сердце колотилось слишком быстро, и микки подумал, что оно так быстро бьётся, что он сейчас умрёт от этого. тогда маркович остановился, положил большую руку ему на шею и заставил дышать. прошептал, у тебя паническая атака, микки, всё нормально. просто дыши со мной, ладно? — микки? — это снова йен. — микки, ты тут? — да, — ответил микки. — да, я тут. э… я в порядке. моя нога — им пришлось делать операцию. пуля, походу, задела кость или ещё что-то там отломалось. они сказали, что это было близко к какой-то артерии на ф… что-то на ф. сказали, будь чуть ближе — я бы сдох. йен резко вдохнул. это даже как-то успокоило микки. он чуть свернулся под одеялом, подтянул белые простыни выше на грудь. начал ковырять торчащие нитки на краю одеяла. — да, — продолжил он, уже хвастливо. — я дохуя крови потерял. они там, блять, кипишевали. говорили, удивлены, что я ещё в сознании. йен издал одобряющий звук. — звучит так, будто ты держался довольно круто, — сказал он. в тоне было что-то ещё, что-то, от чего кровь у микки стала горячее, а зубы сами цапнули губу. он хотел, чтобы йен был рядом, чтобы видеть его лицо. он взглянул на марковича. оба копа по-прежнему делали вид, что не слушают, но маркович чуть махнул рукой — давай быстрее. — э… галлагер. — куда тебя отправляют? я приеду, честно. — ээ. насчёт этого. — микки закрыл глаза. как это сказать? у него не осталось слов. как давно у вас сексуальные отношения? да он вообще не умел про такие вещи говорить, а тут надо сообщить, что он настучал и теперь жизнь йена в жопе? он уткнул лицо в подушку. — йен, — сказал он тихо. — микки? — теперь йен немного тревожился. весь звонок микки слышал фоновый шум, но йен кого-то шикнул, и стало тише. — что случилось? — йен, — произнёс он. — я не еду в малолетку. кажется. эм… я им рассказал про… он не смог проговорить остальное. просто лежал, лицом в подушку, сердце снова ускорялось. бух-бух, бух-бух… — ты… что? микки три раза вдохнул и выдохнул. — йен, они будут допрашивать кэша. и… они, блять, вызывают органы опеки к вам. — он сказал это очень быстро, и йен издал непонимающий звук, поэтому микки продолжил, — они… я хрен знает, чувак. копы называют его педофилом и говорят, что вызовут органы опеки, и я всё проебал, чувак. я всё проебал. в трубке повисла тишина. шум на фоне начал нарастать, и микки отчётливо услышал голос липа: моника, что это за херня? — микки, — сказал йен другим тоном — таким, которого микки никогда от него не слышал. — ты дал им моё имя? микки сильнее прижаться к подушке уже не мог, но если бы мог, он бы вдавил голову так, чтобы перестать дышать, чтобы просто сдохнуть. он бы предпочёл это. извинений было мало. всегда мало. микки в это верил. поэтому вместо этого он сказал: — я не знаю, когда они придут или что будет. думаю, к вам ещё коп приедет задавать вопросы. просто… приберись дома, наверное. и придумай, что скажете. — что ты им рассказал? — голос йена был острым, кусал. — я рассказал им всё, — ответил микки. бух, бух-бух-бух-бух, бух. йен зарычал: — просто… да чтоб тебя. ещё что-нибудь, что я должен знать? — …вроде нет. слушай, чувак, я просто хотел сказать… — пошёл ты. щёлк. связь оборвалась. микки оторвал лицо от подушки и протянул трубку. маркович осторожно взял её, глядя на лицо микки — должно быть, тот был разъёбан в хлам после такого дня. как давно у вас сексуальные отношения? — ладно, — вздохнул маркович. нам нужно сделать кучу звонков. микки… микки не стал смотреть на марковича. он смотрел на свои руки, на выведенные чёрные буквы fuck u-up на пальцах, на обломанные ногти. он провёл большим пальцем по порванным ниткам на одеяле, думая, не скрывается ли там идиотская метафора. или сравнение? кто знает. он никогда не был силён в английском. — микки. спасибо. микки не поднял головы. даже когда они ушли. он просто не смог. прошло ещё два дня, прежде чем копы вернулись. микки не мог сказать, что был удивлён — он уже выполнил свою полезность для них — но было бы неплохо узнать хоть немного ёбаных новостей. они пришли где-то в семь вечера, когда микки уже был вымотан. его врач заходил поговорить с ним. микки видел этого мужика всего раз — сразу после операции, когда тот объяснил, что в ноге у микки куча шпилек, что ему повезло выжить и блаблабла да хоть что-то. в этот раз врач долго разглагольствовал о «физической терапии», о том, как нужно беречь ногу и ухаживать за ней. они были оптимистичны насчёт мягкого повязочного гипса, говорили, что на восстановление уйдёт несколько месяцев, и что выписать его хотят через два-три дня — как только станет ясно, кому его, блять, выписывать. это резануло. кому его выписывать. микки полудремал на подушках — одна из медсестёр тайком притащила ему дополнительную, потому что, как подозревал микки, ей было его жалко после всех недавних проблем с дыханием, — когда раздалось тук-тук, всё так же тупо, как и в первый раз, когда маркович это произнёс. — ууугх, — протянул микки, моргая, выгоняя сон. занавески открылись, и вошли маркович с напарницей. они пришли не одни. за ними вошла низенькая женщина, тёмные волосы скручены в высокую клумбу. ей было, наверное, под тридцать, может, немного за сорок — стрессовые складки на лбу как выбитые. губы накрашены синим, и микки в упор уставился на них. — мы разбудили тебя? — спросил маркович. он ухватил тот же стул, что и в прошлый раз, только на этот раз предложил его синегубой даме. она села, вытащила блокнот и ручку. пару раз щёлкнула ей, раздражая микки, а за её спиной чизни (барб) скривилась. — здравствуй, микки, — сказала женщина. устало ему улыбнулась. — я соцработница по твоему делу. микки ничего не сказал, только настороженно уставился. она вздохнула. — ну да. твой отец был… — она скользнула взглядом по двум полицейским и прочистила горло. — офицеры маркович и гаргонзола пояснят через минуту. микки фыркнул: — гаргонзола — это же сыр? — извините, — сказала чизни уязвлённо. — сыр называется горгонзола, не гаргонзола. — ой, бля, моё извинение, офицер сыр. маркович осуждающе хмыкнул и посмотрел на микки. микки уставился в ответ — маркович может иметь на него компромат, но он уже его использовал. дважды этот трюк не прокатит. микки не собирался быть марионеткой или каким-то таким дерьмом. — ладно, — сказала соцработница. она натянула на лицо улыбку, которая только сильнее подчеркнула усталость, — гусиные лапки у глаз натянулись так, будто под весом этой улыбки трещат. — ладно. меня зовут эшли симпсон. — как, типа, певица? вы, ребята, прямо упрощаете мне задачу. её улыбка не исчезла, но стала такой, будто прикручена болтами. морщины ещё сильнее прорезали её лицо. — можешь просто звать меня эшли. я тут, чтобы познакомиться и поговорить, куда тебя определят после больницы. микки отвернулся от неё к марковичу. — батя в тюрьме, да? маркович кивнул. — мама? — на данный момент, — начала эшли, — мы считаем лучшим решить вопрос твоего перемещения. я знаю, ты жил с отцом, матерью, четырьмя братьями и сестрой? — ага. — ну, твои братья — джейми и джозеф — старше восемнадцати. они выбыли из системы, мы ничего не можем с ними сделать. твоих младших — колина и игнатиуса — переведут. колину почти восемнадцать, его отправят в групповый дом до совершеннолетия. игнатиусу — микки, и в норме нетерпеливый, резко оборвал: — господи нахуй, его зовут игги! — игги. игги скоро исполняется семнадцать, так что его тоже отправят в групповый дом. твою сестру, мэнди, сначала собирались определить к тёте. тётя ранди? но, из-за некоторых… обстоятельств, мы решили поместить её в другое место. — обстоятельства? — мы опасаемся, что твои родители могут попытаться её найти. была… ситуация. мы поместим её в приёмную семью. микки моргнул. — это всё, что вы скажете? ебучая ситуация? — что касается тебя, — продолжила она, будто не слышит, — мы считаем лучшим оставить семью насколько возможно вместе. тебя поместят в тот же групповый дом, что и колина с игги. посмотрим, как пойдёт. она протянула лист бумаги. крупный шрифт сверху: хендерсон-хаус. куча тупой инфы типа адреса и прочего. микки скомкал лист в руке и скосил на марковича злой взгляд. — думал, ты сказал, что я не попаду в ебаное спецучреждение, мужик, — сказал он. — это одно и то же, блять. маркович пожал плечами: — говорят, одно из лучших мест. — ну, это была простая часть, — сказала эшли. её лицо стало нервным, когда микки снова перевёл на неё взгляд. он поднял брови, изображая я-тебя-порежу-сука. она сделала пару глубоких вдохов и сказала: — учитывая… — она взмахнула рукой, будто это должно означать «ситуацию». — учитывая всё, — продолжила, — штат готов снять все обвинения за кражу в магазине. микки скосил взгляд на марковича. он думал, это и так давно было снято с обсуждения. — в обмен, — сказала она. — ты должен ходить на терапию. микки расхохотался. эшли выглядела смертельно раздражённой. улыбка слетела. — да-да, я знаю, — взорвалась она, так что микки аж заткнулся. — ты крутой, тебе никто не нужен. я этим дерьмом занимаюсь годами, и мне всё это осточертело. я не знаю всех деталей, но я знаю, что ты был замешан в педофильском деле, и штат хочет, чтобы ты ходил на терапию. обвинение в краже — просто отмазка, суд бы всё равно не засадил тебя за это. но ты пойдёшь на терапию, потому что иначе у меня будет гора бумаг. ты будешь ходить на терапию каждую ёбаную неделю, понял? микки и оба копа моргнули, ошеломлённые. микки посмотрел на марковича и на чизни за поддержкой, но та тоже была в ахуе, а маркович выглядел одновременно потерянным и впечатлённым. — мы тут дальше сами, — сказала чизни. эшли закрыла глаза, выдохнула и нахмурила лицо, пока не смогла снова натянуть дурацкую улыбку. — да, так лучше, — сказала она, фальшивая до костей, и убралась. — господи христос, — сказал микки, когда звук каблуков улёгся. — что она нюхала? маркович пожал плечами и занял её стул. — иногда такое бывает. выгорание соцработников. через неделю, может, тебе нового дадут. — так что за хуйня, мужик? что происходит? — ладно, у меня для тебя хорошие и плохие новости. микки поднял брови и сделал рукой «давай уже». маркович усмехнулся и пожал плечами. — ну… я не уверен, что ты сочтёшь хорошим, а что плохим. микки ударился затылком о подушки. — ты такая пидорасина, — сказал он. чизни дёрнулась от слова. — просто начинай с чего угодно, мне похуй. — ладно, — сказал маркович. — мы отправили опеку к тебе домой. дома были только джоуи, твой батя и мэнди. брат и отец арестованы. — за…? маркович вздохнул. — за… ладно, честно скажу, микки. все немного охуели. никто не ожидал поймать педофила и терри милковича одним махом. микки фыркнул. он вспомнил палец, давящий на рану от пули, и оскал марковича, требующего говорить. интересно, почистил ли он свой патрульный автомобиль. кого-то ещё туда уже посадили? этот кто-то заметил засохшую красную кровь на решётке? — ты не герой, мужик. не начинай строить из себя. плечи марковича чуть опали. — да. ты прав. ладно. скажу всё разом. джоуи открыл дверь опеке, но, по отчёту, был в хламину. копы нашли смесь экстази и молли в доме — мы считаем, что это и есть то, что он принял. твой батя был в стельку пьян, а твоя сестра… маркович постучал пальцами по подлокотнику. взглянул на потолок, пол, занавеску, на чизни. — всё разом, — пробормотал он. — твой батя был сверху твоей сестры. ему предъявили попытку изнасилования, микки. — чоооо блять. — он вылупил глаза. настолько выбило из колеи, что мозг даже не нашёл матерного сравнения. что за ебучий ад? он ожидал, что маркович скажет, что батя при себе имел оружие, или ударил копа, или… маркович кивнул: — мы накинули на него всё, что могли. попытка изнасилования, хранение наркотиков, нарушение условки. там список на шесть пунктов. надеемся упаковать его лет на шесть-семь. — а через три выйдет по условке, охуенно. маркович покачал головой: — сомневаюсь. судья ебанёт по максимуму. зависит от того, даст ли мэнди показания, но шансы, что он отсидит несколько лет без условки, высокие. терри многое сходило с рук, но инцестное изнасилование дочери — это другая плоскость. — можешь… перестать это говорить. взгляд у марковича смягчился: — да. да, извини, микки. так вот, ситуация с твоей семьёй такая. джоуи тоже арестован за наркотики. не думаем, что он хоть что-то понимал, что происходит в соседней комнате. у него… была сильная реакция, когда мы рассказали. остальных твоих братьев уже отправили в групповый дом, а мэнди — в приёмную семью. мы не можем сказать куда. микки кивнул. в горле встал ком. наверное, рак, решил он. это логично — рак горла, доходящий до глаз, заставляя их влажнеть. господи, мэнди. — возможно, это к лучшему, — тихо сказал маркович. — несколько лет без твоего бати, микки. ты мог бы… ну, не знаю. найти себя, наверное. микки рассмеялся. это был плохой смех. он вжал пальцы в глаза, пока за веками не вспыхнули цветные пятна. — ладно, — сказал маркович. — значит, это была плохая новость. теперь хорошая. мы пришли к карибу, и он во всём сознался. штат ебанёт по нему всем, что есть. у нас есть твоя запись и его признание — этого достаточно, даже если йен ничего не сказал. всё пойдёт гладко. ему светит лет пятнадцать. — как… какого хрена он получает пятнадцать, а мой батя — меньше… как такое вообще… маркович выдохнул: — законы сложные, микки. попытка изнасилования обычно даёт вдвое меньше срока, чем само изнасилование. плюс у твоего бати инцест, но если ему достанется толковый адвокат, он будет давить на его алкогольное состояние. а кариб признался. твой батя — нет, и без заявления мэнди дела усложнятся. это проёб. — и он ещё мусульманин, — буркнула чизни. микки покачал головой — думать было слишком сложно. — похуй. просто — продолжай. — хорошо, — кивнул маркович. — кариб сядет, это точно. он также оплачивает твоё лечение. ты обязан ходить на терапию — это требование штата. тут не только бумажки, как сказала твоя соцработница. тебе нужно ходить. — что на кону? — всё, микки. потому что если ты не пойдёшь, какой-то бюрократ хер знает где может решить отправить тебя в спецучреждение или пересмотреть дело. могут заявить, что ты нестабилен, и уменьшить срок карибу. — он пожал плечами. — просто ходи. можешь молчать, если так ненавидишь всё это. но ходить надо. — бля... ладно, похуй. а что с йеном? маркович вздохнул и переглянулся с чизни: — надеемся, это ты сочтёшь хорошей новостью. — тогда скажи уже. — твой сигнал йену сработал охуенно. мы сопровождали опеку в дом. — он кивнул на себя и чизни. — мы пошли потому, что должны были взять показания. они немного прибрались. фрэнк и моника были дома — не ожидал, я не видел монику много лет. в общем, они включили весь свой шарм, произвели впечатление на опеку и отправили их восвояси. фрэнк галлагер всегда умел наёбывать. микки кивнул. хорошо. звонок помог. маркoвич вздохнул. – вот плохие новости. если коротко: моника не дала мне и офицеру гаргонзоле поговорить с йеном наедине. раз уж она и фрэнк технически его опекуны… ну, короче, йен, оказывается, не был каминг-аутнут перед семьёй, а теперь — да, очень даже. – маркович перекосился. – и… они были не в восторге от новостей про кариба. фиона орала. там всё было… грязно. микки сжал губы. это были не хорошие новости. совсем не хорошие. он думал об этом ещё долго после того, как маркович и чизни ушли. если бы всё было наоборот… если бы галлагер выкинул такое, подставил его так, что коп пришёл бы к ним домой и вся семья всё узнала — он бы прибил пацана. после того как отец закончит его избивать, конечно. он бы вылетел через пару кварталов к дому галлагеров, схватил его за худую шею и давил бы, пока его лицо не покраснеет, как его волосы. он задумался, не чувствует ли галлагер сейчас то же самое. лежит ли галлагер в своей узкой кровати, рядом двое братьев храпят, а он всё время думает про микки. думает, как он надругается над ним, когда увидит в следующий раз. господи, только бы не так. галлагер — не микки. у него… мягкость была. очень похожая на ту бродячую собаку, которая раньше шарилась по мусору перед домом милковичей. микки и колин выходили украдкой и чесали пса за ушами, и тот в какой-то момент заваливался на бок и подставлял своё свалявшееся брюхо. они шептали ему тихие слова, проводили непривычно мягкими пальцами по уязвимому животу. именно об этом микки думал, когда думал о галлагере — о том тупом мягком брюхе. удивительно тёплое воспоминание. они гладили того серого пса, а потом шли домой, брали стволы и стреляли по пивным банкам под линией, ругаясь, крича и дурачась, пока оба не вытеснят из головы мысль, что были добры к собаке. микки устало потёр глаза. галлагер мог быть мягче него, но он ведь был не собака. галлагер — саут-сайд. сладковатая жилка в нём была, но он терпел удары фрэнка так же, как микки терпел удары терри. он размахивал монтировкой на микки и однажды с упоением рассказывал, как какой-то мудак терроризировал липа, и он ломом пробил тому плечо. микки мог подвести и другую черту. он знал галлагера уже много лет, хоть они и крутились друг вокруг друга больше, чем общались. у него был смутный школьный флэшбек, как в четвёртом классе группа детей сбросила галлагера с перекладины, а галлагер врезал одному из них по яйцам. вздохнув, он повозил руками по одеялу. какого галлагера он получит, когда всё закончится? будет ли он настолько мягким, чтобы сделать вид, что ничего не было? будет ли он озлобленным, плевать в микки ту же ненависть, что слышал от своих родителей? будет ли он его игнорировать? расскажет ли всем? чёрт, микки сам не знал, что хуже. но знал, что самое маловероятное.

___

на шестой день, за день до выписки, запыхавшаяся медсестра отдёрнула шторку и сунула ему громоздкий телефон. старого типа, с трубкой, с натянутым шнуром. – вам звонок, – сказала она и сразу умотала. даже шторку не закрыла. микки показал пустому месту средний палец, прижал трубку к уху. – что? – микки? – на фоне трещал телевизор. – мам? – давно пора, – недовольно сказала она. – тут полный дурдом. где ты пропадаешь? – я… мам, ты звонишь мне в больницу. – в больницу? подожди. джейми, убавь телик! я сказала убавь, блять! боже, ну и манеры. ты про отца слышал? – ага, его арестовали. – да. прекрасно просто, прекрасно. и что мне теперь делать без денег, а? джейми, клянусь могилой твоей бабки, если ты не убавишь свою порнуху… последовал долгий вздох. микки закусил губу. что говорить — непонятно, так что он молчал. – в общем, – продолжила она. – полная жопа. мэнди забрали, эта сука-соцработница не говорит куда. ренди не дали взять. классика — правительство решило, что они бог, и разрывает семьи без причины. – мам, – сказал микки тише, чтобы сосед в палате не услышал. – они сказали, что папа… – ой, я слышала. набор высосанных из пальца обвинений от продажного копа. – пауза, шорох. – джейми говорит, что игги и колина тоже забрали. жаль колина. он всегда был хорошим мальчиком. микки выдохнул в потолок. – господи боже, мам, где ты была всё это время? – микки милкович, что я говорила тебе о том, чтобы не поминать господа всуе? джейми, попробуй ещё раз! ну попробуй!… короче, где ты был? – мам, я в ёбаной больнице. ты звонишь в больницу. она фыркнула. – ладно. как закончишь свою маленькую отпускную прогулочку, нам тут надо разрулить ситуацию. – меня подстрелили. на том конце что-то грохнуло. долгое шарканье. телевизор резко стих. – так. честно скажу, микки, ты мне уши прожужжал, у меня тут свои дела. хорошо, что поймала тебя. как только закончишь свои каникулы, мне нужно, чтобы ты взял себя в руки и пришёл помогать дому. о, и если сможешь, свяжись с колином. – а игги? – а что игги? микки устало провёл ладонью по лицу. – можешь, ну… дать трубку джейми, что ли? – джейми? зачем тебе говорить с братом? – ну, он как бы мой брат, вот и зачем. – ах вот как. отец ушёл на пять минут, и ты уже думаешь, что можешь со мной тоном говорить? не выйдет, мальчик. – щелчок. гудки. микки зарычал и швырнул трубку через открытую шторку. тяжёлая пластмасса треснула о стену, расколовшись на две части. – извините! – ахнула медсестра, едва увернувшись. её рука прижалась к сердцу, рот растянулся в театральный ужас. – ага, пошла ты, – бросил он. – проходи мимо, блять. она перешагнула через разбитый аппарат, глядя на микки с смесью отвращения и разочарования, и дёрнула шторку с сердитым фырканьем. он показал ей средний палец под одеялом. нахуй её. нахуй маму. нахуй марковича. и, знаете что, нахуй галлагера тоже, если он там корчит из себя обиженную пиздюлину, хотя микки позвонил, чтобы предупредить его про опеку. он мог потребовать любое условие — маркович бы позволил. он мог вообще позвонить джейми и предупредить его. или позвонить… кому-нибудь. кому угодно. микки потом вспомнит кому. он скрестил руки и уставился на дёргающуюся шторку. просто. да пошли все. и он сам — тоже. нахуй его за то, что стуканул. нахуй всех.