Etherized Against the Sky

день выписки микки наступил без всякой помпы. медсестра настояла на том, что его обязаны выкатить в инвалидном кресле — «сэр, это политика больницы, и ни одно ваше блядское слово или угроза этого не изменит» — и они оба пережили лёгкую травму, пока пытались впихнуть микки в это кресло. бинты чесались, нога ныла как сука, и он потел как свинья ещё до того, как они докатились до выхода. он бы никогда не признался, но был рад, что ему не пришлось идти ногами. у него была целая папка, переполненная бумагами о том, как восстанавливаться, включая аккуратно выписанный талончик с датой и временем приёма у физиотерапевта. очевидно, «откол фрагмента бедренной кости — это серьезно». врачу не понравилось, когда микки огрызнулся: «незначительный откол, ублюдок». он начал пиздеть про «штифты в ногах», «мышечную дистрофию» и «вероятность долгосрочных повреждений», бла-бла-бла. ёбаные врачи. соцработник — новая, как и предсказывал маркович — ждала его на улице. эта была моложе, хотя и не светилась от энтузиазма. она просто молча загрузила микки в машину. даже не моргнула, когда микки оттолкнул её помогающие руки, а просто открыла ему дверцу и наблюдала, как он втискивается на сиденье. к тому времени, как двери захлопнулись и заблокировались, а больница осталась в зеркале заднего вида, микки уже наполовину дремал, уткнувшись в окно пассажирского сиденья. соцработница — микки так и не узнал её имени — вполне этим удовлетворилась. она отвезла его прямо в групповой дом. когда они вышли, она вытащила спортивную сумку, предположительно набитую вещами микки. неудивительно — он не мог представить мир, в котором его бы пустили обратно в дом милковичей при нынешних обстоятельствах. групповой дом был… так себе. прямоугольное, вытянутое здание, выглядящее одновременно сутулым и слишком высоким. снаружи оно было выкрашено в коричневый цвет говна с бежевой отделкой. входная дверь была из тяжелого металла, стального серого цвета, неуместная в этом море коричневого. но ухоженным дом всё-таки выглядел. микки не жаловался — да, тут всё покрашено в дерьмо, но он, вообще-то, видел, как джоуи размазывал настоящие куски говна по дому милковичей, так что… соцработница провела его внутрь. там было небольшое фойе с парой хлипких складных стульев. два из них были заняты. микки не особо хотел это чувствовать, но в животе шевельнулось облегчение, когда он увидел игги и колина, играющих в кровавые костяшки. они явно долго в это ебашили, потому что с руки игги небрежно капала кровь, а кулак колина выглядел почти разбитым в мясо. — здорова, уёбки, — сказал микки. — чё как, педик, — ответил колин. — о, гляньте, выдали бабские костыли, а? микки небрежно замахнулся на колина, тот не успел достаточно быстро пригнуться и получил нижним концом костыля по ебалу. на какое-то время воцарился хаос, пока соцработница паниковала и громко кудахтала, что усугублялось тем, что игги никак не мог перестать ржать. и тут: — парни! голос хлестнул, как кнутом. смех игги оборвался. колин, который одновременно орал маты и пытался обойти соцработницу (которая храбро, но тупо вставала между ними), перестал тянуть костыль из рук микки и сразу отступил, тревожно глядя вперёд. вошедший мужчина был… пугающий. высокий — нереально. микки прикинул, что в нём как минимум метра два, потому что над ним он возвышался на целый фут. он затмевал любого милковича, даже самого рослого, колина. он был сложен как кирпичный сортир, плечи были широченными — казалось, на них можно положить здоровенный валун, и чувак просто понесёт его как ни в чем не бывало. мышцы так пёрли из-под фиолетовой рубашки явно не по размеру. он был похож на халка, который вот-вот порвёт её по швам. его голова была лысее, чем у младенца, а бровей не было вообще. — здравствуйте, мистер стрикланд, — выдохнула соцработница, опуская бесполезно поднятые руки. — что здесь происходит? — его нервирующие карие глаза скользнули по ободранным костяшкам игги, по залитому кровью носу колина и, наконец, остановились на микки, который вытирал пот со лба. с непривычки микки еле держался на костылях — физиотерапевт только в субботу объяснит, как ими нормально пользоваться, — и он чувствовал, как волоски на затылке слиплись от пота из-за совместных усилий по заходу в здание и перепалки с колином. ​игги и колин переминались с ноги на ногу. игги отступил на два шага, почти отскочив, а колин пригладил грязной от крови рукой свои растрёпанные кудри, как бы пытаясь выглядеть более презентабельно. спустя секунду игги завёл руку за спину, словно пытаясь отвлечь внимание от своих разбитых костяшек. колин и игги быстро переглянулись, колин закусил губу, игги опустил голову, и микки потребовалось несколько мгновений, чтобы осмыслить всё это, но затем он понял, что они нервничают. микки недоверчиво моргнул, глядя на них. нервничают? игги и колин нервничают? последний раз, когда он видел хоть кого-то из них нервным, был два года назад, когда сделка с наркотиками пошла по пизде и они думали, что им придётся отдать мэнди в залог. — ну… — начала соцработница. — нет, — рявкнул мистер стрикланд. соцработница захлопнула рот и распахнула глаза. — нет, я хочу услышать это от парней. что тут происходит? игги и колин виновато заёрзали, бросая друг на друга вороватые взгляды. колин указал на игги, а игги одарил его взглядом в стиле «отъебись». — игнатиус, — сказал мистер стрикланд, и его тон стал опаснее. — сейчас же. — эм, — выдавил игги. — ну… мы с колином играли в кровавые костяшки. и, э… один из костылей микки соскользнул. — соскользнул. — ага, — подтвердил игги, сдуваясь под этим взглядом. — соскользнул. — соскользнул, сэр, — сказал колин, кивая. манжета его рубашки пропиталась кровью, когда он отнял ее от носа. — случайно. — вы знаете моё отношение к дракам. — да, сэр. это выглядело как сцена из параллельной вселенной. игги? колин? используют слово сэр? проявляют хоть какое-то уважение к кому-то? это сюр. ну ладно, этот сраный стрикланд выглядел так, будто ему достаточно было просто обхватить игги одной рукой и сжать, чтобы у того оторвалась башка. но всё равно, блять. стрикланд перевёл взгляд на микки, и тот внезапно все понял. потому что это был пиздец какой тяжелый взгляд. у этого гиганта, похожего на атланта, были пронзительные глаза, просто охуеть какие пронзительные. — это правда, михаило? микки скривился: — э-э, да. и я микки. у стрикланда поднялись отсутствующие брови. напряжение стало гуще. микки скосил глаза на игги. тот беззвучно подсказал: «сэр». — эм… да, сэр. невидимые брови опустились. микки не мог оторвать от них глаз, пока стрикланд поворачивался к соцработнице, забирая у нее какие-то бумаги и говоря с ней тоном лишь чуточку более приятным, чем раньше. микки обменялся сомнительными взглядами со своими братьями, в его животе начало расцветать тошнотворное чувство. соцработница резко повернулась к микки. — ну всё, — сказала она, выдав первую улыбку за день. — на этом моя часть заканчивается. оставляю тебя в компетентных руках мистера стрикланда. ​он кивнул. она даже не пыталась скрыть облегчение, покидая фойе и закрывая за собой тяжелую металлическую дверь. та с лязгом захлопнулась, прозвучав как похоронный звон. мистер стрикланд теперь рассматривал микки. он окинул его взглядом с ног до головы, и уголок его рта дёрнулся, будто он точно знал, на кого смотрит, словно знал всю историю жизни микки. это вспыхнуло у микки гневом. — что с вашими сраными бровями? стрикланд фыркнул, ничуть не впечатлившись: — алопеция. — будьте здоровы, — сказал колин. микки расправил плечи, пытаясь выпятить грудь. да, этот чувак выглядел страшно как смерть, но он не понимал, почему его братья так перед ним стелются. что, без терри они за пару дней стали маленькими сучками? если они выдерживали кулаки терри, точно выдержат какого-то мелкого надзирателя из группового дома. — прежде чем ты начнёшь пыжиться, — сказал стрикланд, — сразу дам понять: твои выкидоны я терпеть не буду. либо слушаешь меня, либо будут последствия. микки состроил свой лучший взгляд в стиле «этот уёбок серьёзно?». — и что, — сказал он, — позвонишь копам и разревёшься в свой платочек? стрикланд скрестил руки. мышцы шевельнулись, сдвигая воздух. он просто смотрел на микки внимательно. почти так, словно ничто из этого его не удивляло, но он надеялся на большее; в этом был элемент ожидания, с которым микки не знал, что делать. микки стало не по себе. ему казалось, что он должен… он не знал. достойно выебнуться? показать этому ублюдку, что он настроен серьезно, что он милкович и у него за спиной два брата милковича, что его не напугать. микки слегка оскалился и сказал: — пошёл ты. стрикланд пожал плечами. ещё сдвиг воздуха. потом он сделал длинный шаг вперёд — гигантскими ногами он преодолел расстояние вдвое быстрее обычного человека. микки вздрогнул, инстинктивно вскинув руки для защиты, но стрикланд двигался так, будто собирался его обнять, что напугало микки ещё больше. — что за херня… но обнимать он не собирался. вместо этого он вытащил оба костыля прямо из-под мышек микки, и тот едва не рухнул. теперь микки опирался всем весом на левую ногу, и ему пришлось раскинуть руки, чтобы выровняться, из-за чего он выглядел как какая-то ёбаная балерина. на шее выступило еще больше пота. — бедренный перелом, да? от пулевого ранения. неприятная штука, — сказал стрикланд, уже отступив на нереально большое расстояние. — тебе лучше не нагружать ногу. иначе восстановление в три–шесть месяцев превратится в повторный перелом, потом ещё операцию, и вот уже год или два прошло, а ты всё ещё пытаешься вылечить её. микки стал выплёвывать мат за матом, обзывательства, мерзкие штуки, всякую грязь про мать стрикланда, его ориентацию и его тупую ёбаную лысую башку с алопецией, чем бы, блять, эта алопеция ни была. стрикланд просто стоял и слушал, уголки губ подёргивались в лёгкой усмешке, пока микки не исчерпал весь свой словарный запас и не начал тяжело дышать с короткими злобными шипениями. — закончил? это снова завело микки. ещё больше мата, ещё больше оскорблений, ещё больше злости. колин снова сел и толкнул локтем игги, оба уже начинали скучать. они попытались незаметно снова стукнуться своими окровавленными кулаками, больше заинтересованные в возвращении к своей игре. когда микки во второй раз исчерпал весь запас слов, стрикланд прислонил костыли к стене рядом с собой и вытянул руки, разминая шею с громким хрустом. — я мужик простой, — сказал стрикланд. он проигнорировал смешок колина. — всё, что тебе надо, это слушать, что я говорю, и соблюдать правила. если у тебя проблема с этим, то бери свою сумку и иди в спальни пешком. но костыли я оставлю у себя, и сам расхлёбывай последствия. стрикланд прищурился. — но я про тебя уже кое-что слышал, микки. ты тут мозги, да? или хотя бы делаешь вид. рискну предположить, что ты умнее, чем кажешься. ты знаешь, что уже устал просто от того, что ехал на машине. знаешь, что перелом бедра — это серьёзно, даже если ты отказываешься это признавать. и знаешь, что пройти до спален будет адски тяжело даже с костылями, не то что без них. стрикланд поднял костыли. слегка потряс ими. — я верну их. если ты будешь соблюдать правила. будешь соблюдать мои правила, михайло? микки оскалился на ублюдка, но… но. достаточно было одного взгляда на игги и колина — оба этих долбоёба, похоже, уже прошли через это и в итоге подчинились. он всё ещё огрызался, но выдохнул: — да, сэр. губы стрикланда дёрнулись. — скажи это нормально. микки снова зарычал, пришлось несколько раз глубоко вдохнуть, прежде чем он сказал чуть более ровным тоном: — да, сэр. стрикланд фыркнул. — для начала сойдёт. — он подошёл и вернул микки костыли. микки выхватил их и на секунду всерьёз подумал зарядить костылём стрикланду прямо в бошку, но тот сказал почти мягко: — думай, прежде чем делаешь, михайло. и микки поставил костыль.

___

— садись, — сказал стрикланд, указав на полукривый стул у своего стола. микки кряхтя уселся, всё ещё не привыкнув к костылям. он уже вспотел после экскурсии по зданию — двухъярусные кровати с колючими синими одеялами, столовка с длинными школьными столами, комната отдыха с бильярдом и телеком — и старался дышать тише. но от стрикланда, похоже, не ускользало ничего. он посмотрел на микки с долей веселья и сказал: — ты бы рухнул через два шага, если бы я не отдал костыли. микки показал ему средний палец — дыхал тяжело, но сил на большее не было. врач говорил отдыхать, когда нужно, но да пошёл он. микки не собирался спать как мелкий школьник. — постараюсь покороче, чтобы ты смог отдохнуть, — сказал стрикланд. микки аж дёрнулся — как будто этот лысый хуила мог читать мысли. — правила. мне плевать на мат, это бессмысленно. но ты будешь уважать меня всегда. это правило номер один, и его ты не нарушаешь. — или что? — ну… зависит от ситуации. я импровизирую. пацаны это ненавидят, потому что никогда не знают, что я им выдам. официальное наказание — чистить все сортиры в здании. — безбровые брови чуть поднялись. — или я просто снова украду твои костыли. рад, что ты не стал проверять меня на слово, кстати. — на слово?.. — я бы не заставил тебя ходить без костылей, — сказал стрикланд, глядя на него так, будто микки — единственный здесь идиот. — это было бы аморально. меня бы уволили. никаких физических наказаний не будет. микки вытаращился. — то есть вы просто подстебнулись надо мной? — микки, у тебя перелом бедра. это серьёзная травма. нам надо её лечить, а не усугублять из-за какой-то драки за доминирование. — вы… — микки быстро моргнул. ну охуеть. этот тип умел быть… изобретательным. в голове стало холодно от непривычности. терри никогда не был изобретательным — с ним всё было понятно: кулаки, ремень, кончено. этот чувак был не терри. стрикланд весь тур был вежлив, шёл медленно, останавливался, если микки надо было поправить костыли. выгнал игги и колина, когда игги начал шутить про выносливость микки. мальчишки по коридору здоровались со стрикландом искренними улыбками, а на микки смотрели настороженно, но прицениваясь. все называли стрикланда сэр, один парень даже задержался, чтобы спросить, как у него дела. микки не знал, что думать. может, маркович не врал — может, это действительно одно из лучших мест. — итак. правило первое — уважение. зовёшь меня мистер стрикланд или сэр. и держишь себя в руках, когда со мной разговариваешь. следующее правило. либо школа, либо работа. микки фыркнул. раньше лип галлагер писал ему задания, но деньги кончились вместе с терпением микки. он, кажется, не сдал ни одного класса в жизни — он даже не заглядывал в табели. был на грани того, чтобы бросить школу. игги уже бросил, и колин бросил год назад. интересно, что эти два придурка думают про это правило. — я не позволю тебе слоняться по дому весь день и искать неприятности, — сказал стрикланд. — школа или работа. что выбираешь? микки долго думал. ему, наверное, стоило бы просто забить на школу, но… он был почти уверен, что его тут собираются держать на коротком поводке, и школа может оказаться единственным шансом увидеть галлагера. — школа, — сказал он медленно, заранее подозревая, что потом об этом пожалеет. стрикланд кивнул. перебрал какие-то бумаги, что-то записал, потом вытащил папку с именем микки. его безбровые брови медленно поползли вверх, пока не упёрлись в макушку. — тут написано, что ты не сдал ни одного предмета. микки пожал плечами. — ясно, — сказал стрикланд. — тогда у тебя есть еще несколько вариантов. я могу найти тебе репетитора. записать тебя на летние курсы, когда они начнутся. не делай такое лицо, летом я бы всё равно заставил тебя либо учиться, либо работать. я не позволю тебе торчать тут целыми днями без дела. можешь, конечно, попробовать без репетитора, но… — я не собираюсь заниматься с ёбаным репетитором. стрикленд начал раскладывать бумаги на столе, слегка поджав губы. — у тебя неплохие оценки по математике, когда ты вообще посещаешь уроки. алгебру бы ты сдал, если бы не твоя посещаемость, — сказал он, одобрительно кивая. он сложил вместе три листа бумаги и скрепил их скрепкой. затем взял синюю ручку и начал что-то обводить на клетчатом листе бумаги. — может, через семестр-два мы сможем перевести тебя в продвинутые классы. но английский придётся начинать сначала. есть вечерний курс по понедельникам, подтянешь навыки, чтобы перейти на уровень десятиклассника. — я не собираюсь делать какую-то лишнюю хуйню, мужик. стрикланд начал что-то печатать на компьютере. немного покликав, он кивнул. — есть свободное место на вечернем курсе. — сказал он. — ты сейчас где-нибудь работаешь? — а? нет! с хуя ли? — следи за тоном, — сказал стрикланд, но как будто машинально, всё ещё вглядываясь в монитор. — хороший курс. я тебя на него запишу. ладно. дальше. когда ты последний раз был у стоматолога? — у стоматолога? — м-м, — промычал стрикланд. он закончил писать что-то на клетчатом листе — микки понял, что это было расписание, скорее всего, для него самого — и прикрепил его степлером к стопке бумаг, похожих на школьные. потом вытащил ещё пачку бумаг. — нахера вам это знать? — спросил микки, чувствуя, как пробирает растерянность. стрикланд наконец остановился в своей адской бумажной возне. — соцработник объяснил тебе, что такое жизнь в группдоме? — она мне еле два слова сказала. стрикланд тяжело вздохнул. — конечно. ладно. добро пожаловать в хендерсон-хаус. это группдом для мальчишек от пятнадцати до восемнадцати, пока вас не выведут из системы или — в некоторых случаях — пока не закончится госприказ на реабилитацию. этот дом в частности используется как альтернатива спецучилищам и, реже, приёмным семьям. что ты вообще знаешь о группдомах? — что они существуют и что они ебаные помойки. уголок рта стрикланда дрогнул. — цель хендерсон-хауса — дать структурированную среду, чтобы стабилизировать ребят, которые сюда попадают. мы наставляем вас, следим за прогрессом, помогаем перейти к нормальной жизни. я директор хендерсон-хауса. у меня есть несколько ассистентов, чаще всего ты будешь общаться с карпом. есть ещё пара специалистов, надеюсь, ты с ними не пересечёшься, но посмотрим. — здоровый образ жизни, бля? — микки едва не расхохотался ему в лицо. — ну и тупость. — совсем нет, — сказал стрикланд строго. — мы тут, чтобы поддержать тебя и помочь тебе делать максимум возможного, учитывая твои обстоятельства. — и при чём тут ссаный стоматолог? — ты — подопечный штата иллинойс, — сказал стрикланд. — а значит, они берут на себя твоё медицинское обслуживание. поздравляю, ты на медикейде. стоматолог раз в полгода, ежегодные осмотры и всё необходимое. тебе это ни цента не стоит. итак. когда был последний визит? микки ошарашенно покачал головой. — хер знает. может, в детстве? — карп запишет тебя на приём, — сказал стрикланд, отмечая что-то в листе. — как насчёт врача? когда последний раз был? — кажется, брат джоуи водил меня к врачу. я был мелкий. воспаление лёгких или типа того. — тебя не осматривали перед началом школы? — нет. — хм, — сказал стрикланд, нахмурившись над бумагами. — по правилам перед школой обязателен медосмотр. и перед шестым классом тоже. ты вообще в курсе, прививки у тебя в порядке? — без понятия. стрикланд кивнул: — не понимаю, как школа тебя вообще приняла. ладно, организуем тебе осмотр с обновлением прививок. зрение когда-нибудь проверял? — …нет? — что-то размыто? — нет? — всё равно проверим, — сказал стрикланд. — лишним не будет. я иногда водил мальчишек, а выяснялось, что они дальтоники или им нужны очки для чтения. карп и этим займётся. ладно. вижу в деле, что тебе назначена обязательная терапия. выглядит так, что уже есть назначенный специалист — ага, нуи. я её знаю. загрузка у неё большая, но она отличная. и она психиатр, а не психолог, так что это может пригодиться. прекрасно. я ей позвоню, скажу, что ты теперь один из моих. — окей. хватит уже, блять. стрикланд замер. потом медленно положил синюю ручку на стопку бумаг. сложил руки поверх, посмотрел на микки тяжёлым, прямым взглядом. — я тебя перегружаю? можем продолжить в другой раз. — нет, — сказал микки, сжимая руку на костыле. вдавил ноготь в мягкую ручку, ярость кипела под кожей. — просто я не буду делать нихуя из этого. это всё ёбаная хрень. — ты не будешь делать ничего? — стрикланд поднял бровь. он не улыбался, не насмехался, но его спокойствие бесило сильнее смеха. — я не сделаю ни ебаного шага! мне не нужна школа, я не пойду ко всем этим врачам и уж точно не пойду к сраному психотерапевту! стрикланд тихо хмыкнул, почти задумчиво: — и почему ты не хочешь делать всё это? — потому что это бесполезная хуйня. я всё равно свалю из школы, когда мама снова получит меня обратно. а она получит. и всё остальное — тупой бред. я не собираюсь слушать только потому, что вы сказали. — михайло. микки. можно я буду с тобой честен? микки хотел выдать гей-шутку, но удержался — наверно, это подпадало под «уважение». вместо этого он лишь скривился. стрикланд вздохнул. поднялся из кресла и подошёл к окну, глядя в него как какой-то невъебенный философ. микки пришлось сжать губы, чтобы не заржать или не заорать. он выглядел так серьёзно, будто собирался поведать тайны жизни. стрикланд обернулся и опёрся спиной о подоконник. долго смотрел на микки — а микки в голове повторял: не смейся, не смейся, не смейся с этого ебаната… — мне кое-что рассказали о твоей… ситуации. микки не знал, что именно это значит, но звучало угрожающе. смех внутри затух, встретившись с серьёзными карими глазами стрикланда. — не всё. официально. интересно, вообще-то, какие части твоего дела отсутствуют. например, нигде нет отчёта о твоей травме ноги. странно, учитывая, что за неё тебе назначили терапию. где же этот полицейский рапорт? — микки молчал, стараясь не выдать себя, но стрикланд внимательно изучал его лицо. и что-то, видимо, уловил — потому что медленно кивнул. он подошёл ближе, но не за стол, а прислонился к нему сбоку, скрестив ноги. был достаточно близко, чтобы у микки по коже пошли мурашки. — хочешь знать, что именно я знаю? микки едва заметно кивнул. — соцработник сказал мне, что вас с братьями забрали из дома, где твой отец занимался сексуальным инцестом и насилием над твоей сестрой, — сказал он резко, сухо, рванув пластырь лучше любого марковича. — сказали, что в вашей жизни давно присутствовали наркотики и алкоголь. что, возможно, вы с братьями тоже зависимы. что вы трое склонны к побегам, и мне велели следить за вами лично. он сделал паузу. посмотрел в окно, подбирая слова. — нечасто к нам попадают милковичи. да, я знаю, кто вы. я вырос рядом с терри. микки поморщился. стрикланд пожал плечами. — я жил в соседнем доме. он убил кота нашей соседки. твой дед был таким же мудаком, как терри. приставал к моей матери, когда она мимо проходила. стрикланд выдохнул через нос, постучал пальцами по бедру. — мне сказали, что ты лежал в больнице после огнестрела. что полиция позвонила в опеку, но никто не отвечает на мои вопросы — почему. и, что странно, в твоём деле есть пометка от соцработника, что тебя никто не навещал в больнице. — да и какая нахер разница? — микки устал от его ровного, цепкого взгляда. плевать на уважение — как вообще можно смотреть так жалостливо? — я не закончил, — сказал стрикланд. микки заткнулся; в его голосе было что-то такое, что неприятно холодило позвоночник. — сказали, что ты оказался втянут в хищническую ситуацию. вне дома. и всё, больше ничего. стрикланд вздохнул, обошёл стол, переложил пару вещей и нашёл газету. шлёпнул её перед микки. заголовок: владелец магазина исламист охотится на мальчиков микки читать не стал. отодвинул газету, резко почувствовав тошноту. — о тебе и выстреле там не пишут, — сказал стрикланд. — связать с тобой почти нечего. только совпадения, сроки и моя интуиция. — я не… — микки облизнул сухие губы, чувствуя, как почва уходит из-под ног. как этот мужик мог собрать всё это по таким крошкам? — я не пидор. стрикланд отмахнулся: — не используй это слово. и мне плевать на детали, микки. будь кем хочешь. я просто говорю, что знаю. а теперь главное: у тебя есть выбор, михайло милкович. можешь катиться вниз по наклонной: не учиться, огрызаться на меня, выслуживаться перед пацанами, которых ты не увидишь после шести месяцев, вернуться к отцу, когда он выйдет. а можешь попробовать что-то новое. — я всё равно по жизни в дерьме, мужик. — ладно, — ответил стрикланд, пожав плечами. — многие из нас тоже. я лишь указываю, что тут есть шанс. может, стоит попробовать.

___

возвращаться в школу было… странно. микки думал, что в целом с этим уже покончено. игги и колин точно: они выбрали работу, о чём оба сейчас люто жалели, потому что стрикланд всё равно заставил их по выходным ходить на подготовительные курсы к гед. в морозное утро понедельника микки собрался в школу (то есть натянул грязные штаны и сожрал жидкие яйца в столовке), пока игги и колин ныли о предстоящей смене на мясокомбинате — единственной работе, которую стрикланд сумел им найти в такой срок. хотя микки и высматривал его, галлагера он не видел целых две недели. возможно, потому что сам микки сейчас передвигался медленнее — с костылями. он уже неплохо с ними справлялся, но скорость вернётся не скоро. на третий день он, правда, нашёл мэнди. почти не узнал. она перекрасила волосы в светло-коричневый и убрала все яркие пряди, которые были её фишкой… бля… минимум три года. юбки всё такие же дешёвые и вульгарные, но с макияжем, кажется, что-то изменилось. микки не был уверен, потому что кому вообще не похуй на макияж. она заметила его заранее. отчасти потому, что ученики обходили микки стороной, отчасти потому, что в этой части школы почти никого не было. когда их взгляды встретились, мэнди замерла посреди коридора, развернулась на пятках и быстро пошла в другую сторону. — эй! — крикнул он. — какого хера, сука! микки на костылях против мэнди на скорости — это как бег наперегонки. он потерял её через несколько секунд. — какого хуя! — рявкнул он, пугая оставшихся в коридоре учеников. иисус блядский христос, он ненавидел костыли. да, вообще хорошо, что он не в колонии для несовершеннолетних — там бы его один раз отпиздили, и он бы стал чьей-нибудь сучкой до конца срока. мэнди он снова увидел только на пятый день — в пятницу — мельком заметив, как она заходит в женский туалет. он этим не гордился, но торчал возле сортира, как какой-то извращённый сталкер, пока она не вышла. у него было преимущество неожиданности, но она была куда более манёвренной, и стоило ему сказать «эй», как она мгновенно отпрыгнула обратно в туалет. — сука! — выплюнул он. он толкнул дверь, чуть не уронив костыль, и едва успел помешать ей захлопнуть её перед ним. — нет! — рявкнула она, оба упирались в дверь — он, чтобы войти, она, чтобы его не пустить. — ты какого хуя творишь! — эти тупые соцработники сказали, что я не обязана с тобой разговаривать! — да всем насрать, что они сказали! — мне не насрать! я не хочу с тобой говорить, мудак! она резко отпустила дверь. микки, который всем весом навалился на неё, потерял равновесие и рухнул внутрь, больно дёрнув ногу и разметав костыли. — бляяя, — простонал он, распластавшись на полу. пальцы цеплялись за серый кафель, пытаясь найти опору, чтобы подняться. пока он собирался и поднимался, мэнди уже переступила через него и исчезла. ну, он понял намёк. они с мэнди никогда особо не были близки, но она никогда раньше от него не убегала. что это значило? галлагер рассказал ей, что микки — стукач? что из-за него их всех раскидали по разным домам? она винит его в том, что он испортил ей жизнь? или её новый приёмный дом оказался слишком уж хорош? может, решила избавиться от своего бесполезного братца. кто знает. он старался об этом не думать, но бляха, времени думать стало слишком много. он теперь мог спать всю ночь: никто не ходил мимо в сортир, никто не будил его, спрашивая, где его тайник с травой, не было ночных пьянок терри и его дружков. значит, он больше не засыпал на уроках. либо слушать учителя (ха), либо думать. а мысли иногда невозможно было остановить. он бы думал о другом — например, о том, что урчит в животе, — но теперь он получал три нормальных приёма пищи. никакой боли, которая заставляла раньше пинать детей и проверять их карманы на деньги. так что времени думать стало многовато: думать о перекошенном лице мэнди, когда она встретила его взгляд. думать о «пошёл ты», которое галлагер сказал по телефону, и о том, как галлагер отреагирует, когда они наконец увидятся. думать об отце — узнал ли он, что микки стукач, узнал ли, что микки — педик. думать было о чём. слишком о чём. иногда в голове становилось так громко, что он прятался в туалет, просто чтобы дышать, дышать, дышать особенно когда сердце начинало колотиться, а по плечам вниз к рукам расходились какие-то дурацкие непроизвольные судороги, и сердце так ебашило, что казалось — сейчас прорвёт грудь. в такие моменты он пытался найти что-то холодное, чтобы приложить ко лбу и перебить этот жар. в школе — прижимался лбом к грязному зеркалу, запотевшему от его дыхания, иногда размазывая по стеклу влагу из глаз (не слёзы, блять, не слёзы). в хендерсон-хаус — ковылял до кровати, находил пряжку ремня или другую мелочь и прижимал к коже лица. иногда это помогало. иногда нет. бывали эпизоды, когда он заползал в грязную кабинку, едва успев закрыть дверь. он терял счёт времени, может, даже немного отключался — а потом открывал глаза, слышал стук в дверь, понимая, что кому-то нужно посрать. он не знал, что делать с глазами. они были сломанные — текли, когда у него начиналось это. это не плач (да пошли вы), он даже не был грустным или чем-то там ещё «пидорским». но он вытирал мокрые дорожки и смотрел в зеркало на красные глаза, не понимая, как с этим справиться. но он мужик. нужно взять себя в руки. разобраться с дыханием. перестать реветь, как последняя сучка, и собраться. отец и братья бы угорали, ржали, а потом отец бы взял ремень — тогда бы и правда было отчего реветь. надо перестать быть такой мандой. хотел спросить у игги или колина, бывала ли у них такае хрень с дыханием, но знал — они просто засмеют. если честно, он хотел спросить галлагера, потому что тот никогда не смеялся над ним. галлагер всегда слушал внимательно, откидывая свои рыжие волосы с лица, и давал честный ответ, от которого у микки внутри успокаивалась тошнота. эта мысль и толкала его вперёд, когда он наконец увидел галлагера в коридоре — через две недели после того, как снова попробовал ходить в школу, и через три недели после стрельбы. тот стоял у своего тупого шкафчика, меняя учебники из рюкзака, который микки узнал — он раньше принадлежал липу. рыжие волосы галлагера были для микки маяком, и микки направился к нему, куда более уверенно стоя на костылях после дней практики. ему пришлось остановиться в пятнадцати футах, чтобы подножкой уронить какого-то школьника, который что-то шепнул — микки уловил «милкович» и ему не понравился его тон. галлагер закрыл шкафчик и наблюдал за этим, лицо спокойное, когда микки наконец дошёл и остановился на уважительной, не-гейской дистанции. галлагер скрестил руки и облокотился на шкафчики. лицо — всё ещё пустое. микки открыл рот и закрыл, потому что в каждом своём воображаемом варианте он видел, что галлагер начинает разговор. галлагер всегда начинал разговор. — под трибуны? — сказал микки, стараясь не звучать слишком умоляюще. галлагер фыркнул, опуская руки. — зачем? — ну… — начал микки, сбитый тем, что галлагер никогда раньше не спрашивал причину, — ну, мы могли бы, я не знаю, поговорить или чё-то типа того? галлагер поднял бровь. голос у него был ровный: — говорить особо не о чем. микки понимал, что разговор не будет лёгким, но его напрягало, насколько плоским, пустым был галлагер. без эмоций. микки ожидал взрыва — злости, ругани, может, толчков. или щенячьих глаз, дрожащей губы, грустных вздохов. в те ночи, когда он лежал в постели, это были единственные два варианта, которые он представлял: злое лицо или грустное. он не ожидал пустоты. — да ну, блять, — рыкнул он. мотнул головой в сторону выхода. — пойдём отсюда. он прогуливал английский ради этого, но надеялся, что стрикланд не узнает про один пропущенный урок. или два, если вдруг с галлагером всё сложится. шанс там ещё был, просто нужно было проломить эту пустую маску и покопаться внутри, пока не найдёт эмоции, которые галлагер прячет. микки ковылял по коридору и оглянулся — убедиться, что галлагер идёт за ним. тот шёл, руки в карманах, подбородок вперёд. это… не внушало надежды. до трибун они добирались дольше обычного, и на улице было прохладно, но зато беговая дорожка пустовала, когда они протиснулись под металлическими конструкциями и дошли до своего привычного места. обычно их распорядок был такой: сначала трахались, потом разговаривали — если микки вообще позволял разговор — всё зависело от того, что он чувствовал после оргазма. но сейчас по пустому лицу галлагера было ясно: сегодня этого не будет. микки не понимал, с чего начать, как начать разговор, как хоть как-то пробиться к галлагеру. он чувствовал, как в животе сжимается какое-то неприятное кольцо тревоги, и дышал медленно носом — ему нельзя сейчас сорваться на свои дыхательные приступы. он повозился с костылями и осторожно опустился на землю, прислонив костыли к опоре трибун. вытянул ногу, выдохнул — бедро горело, физиотерапия держала мышцу в постоянной болезненной усталости. он достал сигареты и протянул галлагеру. зелёные глаза скользнули от пачки к лицу микки — недоверчиво. тот покачал головой и остался стоять. и вот это… да, это вышло совсем паршиво: микки сидел на земле, а галлагер возвышался над ним. комок тревоги стал плотнее. — господи, блять, да сядь уже, — сказал он, махнув рядом. галлагер снова покачал головой. недоверие исчезло мгновенно, и вместо него опять — полная пустота. микки вздохнул, выдохнул дым через нос. пытался придумать хоть что-то. минуты две тянулись как пытка, пока он наконец не спросил: — ты как? — нет. микки прикусил губу. — да, понятно. — тогда нахера спрашиваешь? микки хотел взорваться. хотел сказать: потому что я о тебе думаю, мудак. хотел сказать: потому что тебе сейчас хуёво, и я знаю это. хотел сказать: потому что может быть я о тебе забочусь, но не до конца, но может быть. он втянул дым, обдумывая слова. — поговорить хочешь? — с тобой? в этом «тобой» было целое блядское состояние. и микки теперь видел всё: галлагер ему не доверял. конечно. эти пустые взгляды, скрещенные руки — стенка между ним и парнем, который когда-то рассказал ему свой главный секрет. микки не винил его. он хотел сказать: да кому я расскажу? или: некому тебе больше сказать, галлагер, никто так не поймёт. но он уже доказал, что расскажет, если его дожмут. он уже сдал полиции. он уже сломался. маленькая сука, которая развалилась с первого же удара. ещё одна затяжка. дым застрял в лёгких, а потом вышел коротким рывком. — сядь, галлагер, — сказал он тихо, почти спокойно. галлагер фыркнул, но всё-таки сел. микки не позволил себе надеяться. не позволил ничего почувствовать. он протянул сигарету — блять, это так гейски — и галлагер взял её. кончики пальцев коснулись, и это было как разряд тока. но галлагер ничего не показал. он откинул голову к стойке трибун. — ну, — выдохнул он. — навещал кэша в тюрячке. — он как? — микки не особо переживал за кариба, но галлагер впервые выглядел живым, чуть-чуть надломленным. нужно было держать его в разговоре. — плохо. — он вернул сигарету. микки специально держал её так, чтобы галлагеру было проще взять. — мусульманин, сидящий за педофилию. оба глаза в фиолетовых пятнах, рука вся переломана. молчит, но ясно, что живёт он там недолго. — пиздец, — сказал микки. сигарета осталась в его левой руке, между ними, доступная. ему хотелось, чтобы галлагер потянулся к ней, чтобы их пальцы опять соприкоснулись. казалось, что в этом движении есть что-то важное. — газеты видел? — некоторые. — там всё так пиздят. «мусульманин заманил четырнадцатилетнего мальчика». блять. зачем вообще упоминать, что он мусульманин? некоторые пишут «исламист», он даже не исламист. исламский, да, но это разное, вроде бы. — думал, тебе пятнадцать. — уже да. — он забрал сигарету обратно, почти не задевая микки пальцами. микки почему-то разочаровался. — но когда я начал с кэшем, не было. микки кивнул, медленно, осторожно. — пиздец, — сказал йен снова. он уронил голову в руку, дым обвивал его лицо. — линда уволила меня. я бы на её месте тоже. магазин каждый день кто-то громит. — дерьмо. — ага. не представляю, как ей и детям сейчас. и это моя вина. — галлагер, — микки сказал мягко, непривычно мягко. — это не твоя вина. — серьёзно, микки? ты ебать как уверен? — йен, — сказал микки. и сдвинул его плечом, заставляя поднять голову. их взгляды встретились. — это не твоя вина. это я стуканул, кэш сознался, а из всех нас только ты молчал. кэшу было сорок, нахуй. он знал, что делает. знал риски. йен вздохнул. не то чтобы полегчало, но что-то внутри него как будто сдвинулось. — фиона в истерике, — сказал он. — знаешь, что меня заставляют ходить к терапевту? бля, ещё раз я услышу «галлагеры не ходят к терапевтам», — он передразнил фиону, потом выдохнул, — и это будто я выбираю. микки выбирал слова аккуратно, как мог. — ну… может, это не самое хуёвое. кто-то, кто слушает тебя за деньги. йен фыркнул. — как будто ты бы пошёл, даже если б тебе велели. микки хотел сказать: у меня первая запись в субботу в три. но не сказал. рано. вместо этого: — ты мэнди не видел? — видел. слышал, вас тоже разделили. — йен затушил сигарету об асфальт. — сказала только, что у вас внезапный звонок из опеки. я её не поправлял, так что можешь меня нахуй поблагодарить. теперь она в приёмной семье. микки выдохнул с облегчением. значит, мэнди не знает, что он крысил. но тогда чего она бежит? несколько секунд было почти комфортно. почти. но он спросил: — йен. ты на самом деле как? они переглянулись — слишком интенсивно, будто смотрели друг другу в душу. потом йен сказал: — а как ты думаешь, мудила? микки попытался не улыбнуться. но уголки губ всё-таки дрогнули, и он стёр выражение рукой. йен, кажется, заметил. где-то далеко прозвенел звонок. но микки никак не мог оторваться от его взгляда. он прикусил губу. они с йеном — они уже пару месяцев творили всякое. в первый раз всё было сумбурно, торопливо, но потом стало лучше, и йен отлично понимал, что делает. это был не совсем первый раз микки — он тоже знал, как прогнуться, как прикусить губу, как хватать йена так, чтобы тот заводился. где-то на четвертый или пятый раз, когда они трахались, динамика вдруг изменилась. это перестало быть просто «трах — спасибо, мужик». йен стал немного разговаривать с ним, и микки позволил, а иногда, может быть, даже микки отвечал. он слышал о ёбнутых галлагерах, и йен рассказал ему про кэша. микки говорил про своих братьев и, реже, про мать, но никогда не про терри. а потом, когда йен однажды навестил мэнди, он скользнул в его комнату, уложил микки на спину, и они впервые трахнулись лицом к лицу. микки хотел, чтобы это длилось дольше, они оба знали, что мэнди ждёт в гостиной, но попробовать что-то новое с йеном было весело и волнующе и — микки ненавидел это слово, слишком девчачье — возбуждающе. он думал об этом днями, о том, как йен разглядывал его тело, как будто оценивал и находил не недостатки, а секс. он решил попробовать что-то ещё новое с йеном. в хорошем моменте — с чуть большим временем, чтобы поэкспериментировать. микки даже представлял разные позиции, воображал, как у йена загорятся глаза, когда он предложит что-то необычное. но недели шли, случая всё не было, а потом случилась вся эта херня. под трибунами это тоже было не лучшим вариантом. не подходящий момент. но микки узнал этот взгляд в глазах йена — и не знал, как исправить словами, не умел объяснить своё сожаление. он не знал, как извиниться. он умел только действовать. пусть действие и не выглядело как «прости». он быстро устроился в том промежутке между ног йена. у йена взлетели брови, но он подвинулся, раздвинул ноги шире, пока у микки ныла нога от внезапного движения. микки взялся за ремень йена, скользя взглядом снизу вверх, проверяя реакцию. микки никогда раньше не делал минет. ему нужна была приватность, больше, чем задняя комнатка кэш-н-граб могла дать. он бы умер от стыда, если бы кто-то вошёл в момент, когда у микки впервые окажется хуй во рту. он бы стыдился в любом случае, но не хотел, чтобы первое воспоминание испортила третья сторона. он увидел момент, когда до йена дошло, что сейчас произойдёт (то есть микки), и тот пересел на бетонный блок, чтобы подняться чуть выше — чтобы микки не приходилось ложиться, чтобы взять хороший угол. игнорируя вопль бедра, микки вытащил член йена. он не знал, как начать. он вообще не знал, что делать. ему делали минет раньше, но не галлагер, да и он не рассматривал того чувака, чтобы понять механику. он осторожно коснулся губами головки, как будто поцеловал — просто проверил воду. йен резко вдохнул и раздвинул ноги чуть шире. ничего не сказал. микки открыл рот и взял чуть глубже, но почти сразу отстранился. йен уже твердел, стал тяжелее, а он и так был здоровенным — так что микки не мог много уместить. он пару раз качнул головой, пробуя. йен зашипел: — зубы, микки, зубы. точно, блять. правило номер один. глупо. микки прикрыл зубы губами и осторожно пошёл снова. он украдкой посмотрел на йена. тот был… пустой, опять. микки такого не ожидал. у него внутри всё опустилось. ладно. окей. он не знал, значит ли это, что йену не нравится, или что тот вообще передумал с ним тусоваться. но микки всё равно хотел сделать свой первый минет, блять. и он хотел получить хоть немного удовольствия от этого. он провёл пальцем по вене на нижней стороне члена йена, потом языком. помял яйца йена в ладони, потом взял одно в рот — ну, так себе, наверное, больше туда рот он не сунет. это было исследование, любопытство, интерес. он снова пошёл вниз, осторожнее, и всё равно не смог взять даже половину. задал ритм, качаясь и подрочивая остальное рукой, всё быстрее. йен не издавал почти звуков — хуй знает, хорошо это или плохо — но микки закрыл глаза и дал себе чувствовать. слюни текли, везде, это был реально мокрый минет. микки не знал, всегда ли так. он повернул руку, опустился, и йен выдохнул по-поощрительному, и микки понесло. он почувствовал, как твердеет сам, как пропадают нервы. у йена дрогнули бедра — хороший знак. ещё несколько движений, твистов, пара сильных всасываний и влажный «чпок», когда микки соскочил — и йен кончил резко, без предупреждения, в микки. кончил дохуя, микки столько не ожидал. проглотить всё было нереально. он сплюнул рядом, пока йен с закрытыми глазами делал своё тупое кончающее лицо. микки тяжело дышал. стёр слюни, поморщился, стерев всё рукавом. потом улыбнулся йену. да, блять, минет не лучший, он и сам это понял. новичковый. но он сделал минет, и он был доволен, может, даже чуть горд, и почувствовал себя сильным. он ждал, когда йен откроет глаза, пройдёт послесвечение и даст ему ту маленькую улыбку, которую он всегда давал после оргазма — и которую микки считал своей. йен наконец открыл глаза. микки улыбался, поймал взгляд и ждал той улыбки. лицо йена снова стало пустым. улыбка микки увяла. йен протянул руку, откинул ему прядь. его большой палец задержался у линии волос микки, и тот позволил, хотя улыбка почти сгасла. настолько плохо? йен вздохнул: — мне надо назад, на урок. он убрал член в штаны, а микки дёрнулся назад, фиксируя ногу, цепляясь за бетон. — ты… ты чё, серьёзно? — сказал микки, выбитый. — да, — сказал йен, резко вставая. он даже не предложил помочь микки подняться, даже когда микки цеплялся за бетон, искал костыли. нога горела, рана пульсировала горячими вспышками, как звезда, и ему понадобилось время, чтобы встать. — что… что такое? — сказал микки, сбитый. он подволок ногу. — я думал… — что ты думал, микки? — теперь голос йена стал острый, он стоял спиной, и микки видел только затылок. — что… что? ты спросил, как я, мы чуть потрахались, и будто ничего не было? — нет, мудак, — голос микки сорвался. всё шло не так. всё же налаживалось… он подумал… блять. он бы откатил всё назад, если бы мог. откатил бы этот тупой минет, который явно был хуёвый, и просто говорил бы с йеном. — я… блять, я просто хотел узнать, как ты, — он вытер лицо. — и что — настолько херово получилось? йен обернулся. лицо — недоумевающее, что ещё хуже, чем пустое. — настолько херово получилось? микки, ты же знаешь, что настолько херово. микки отшатнулся. сердце болело так, будто его рвало на куски. хуже, чем когда ему было сложно дышать. хуже, чем когда его подстрелили. стыд, ужас, боль, всё сразу. да, это был его первый минет, но он не думал, что галлагер будет жесток. — ну и похуй тогда, — сказал он странным голосом. он не мог смотреть на галлагера. тот вот-вот начнёт смеяться, наверняка. — окей. больше не буду. забудем, что я вообще это пробовал. забудем последние минуты. — последние минут… о. о. нет, микки, я не про… не про это. я про всё это вообще… микки, подожди, стой! но микки уже уходил, стараясь проскользнуть под перекладины, уши горели. он двигался так быстро, как позволяли ебаные костыли, но всё равно нога ныла, и вскоре ему пришлось остановиться и переставить их. поэтому галлагер догнал его так легко. в другой ситуации микки оставил бы его в пыли. микки оскалился, когда тот подошёл слишком близко, и отступил, лицо кривилось. — отъебись, — рявкнул он, почти завыв, — просто съебись, нахуй, клянусь богом. — микки, — сказал галлагер мирным голосом, и это только усилило у микки ненависть к себе — теперь он выглядел как маленькая сука, которую надо жалеть. — похуй, — зарычал микки, в стыде и ярости. — это ничего не значило, блять, что угодно. — микки, прости, — сказал галлагер. — я не про минет — микки дёрнулся, оглядываясь, будто кто-то мог услышать, даже если вокруг пусто. делать — одно, говорить — другое. блять. — я не про минет, — повторил галлагер, выделив слово. — я про всё. про всю ситуацию. никогда бы не подумал, что миллкович пойдёт стучать копам. и галлагер думал, что это поможет микки почувствовать себя лучше? теперь ему хуёво и из-за минета, и подтверждены худшие страхи. он опустил глаза. что тут говорить? «сорян за отсос?» «жаль, что настучал?» ничего не исправит. он не умел извиняться. он никогда не видел, чтобы его отец извинялся. или мать. или братья. или мэнди. он попытался. — да, — сказал он тихо. вытер лицо. смотрел вниз. — прости. это прозвучало не особо извиняющееся. скорее упрямо, нехотя. галлагер издал звук, будто собирался что-то сказать, и микки поднял руку, чтобы остановить его. он глубоко вдохнул. глаза так и не мог оторвать от земли. — я хуёво разбираюсь в словах, — пробормотал он быстро. стыд, унижение и ненависть комком лежали в животе, подбирались к горлу, и блять, не было в мире человека хуже микки милковича. он даже не понимал, почему галлагер всё ещё стоит тут. микки даже отсос нормальный дать не может, на что он вообще годится? — я просто хочу, блять, сказать извини. я не хотел, чтобы это… — он резко втянул воздух. — да. короче. извини. за всё. эм… за… за… минет тоже, да. короче. только, блять, не ходи за мной в этот раз. он так и не смог взглянуть на галлагера. ушёл — и не услышал шагов за собой.

___

— твой отец всегда найдёт способ. и у бога всегда есть план. — лора милкович перевернула сырный тост на сковороде и перекрестилась. — если бог даст, суд увидит, что он невиновен, и отпустит его домой. на диване джейми громко вздохнул. — ма, куча людей видела, как он это сделал. — куча лжецов и воров. они просто завидуют нашей хорошей жизни и доброму имени твоего отца. пытаются завалить один из столпов этого сообщества. — мы вообще об одном и том же человеке говорим? — сказал микки, чересчур язвительно. мать развернулась и хлопнула его по руке лопаткой. микки зашипел и отдёрнул руку, приструнившись. — микки, — сказала мать, ставя перед ним тарелку, — ты не знаешь, где мэнди? я просто хочу с ней поговорить. думаю, она неправильно всё поняла. — нет, ма. — он откусил от сэндвича. у его матери всегда получались лучшие сырные тосты. хотя… ладно. ничем они особо не отличались, просто микки хотел думать, что в них что-то особенное. — я её даже толком в школе не видел. — ну, если увидишь, спроси, где она живёт. я бы хотела её навестить. — могу сказать, где живём мы с игги и колином. она прищурилась. — зачем? джейми фыркнул с дивана, переключая канал. — тебе вообще можно тут быть, чувак? — нет, — сказал микки. — но мне похуй. тот тупой гомик, который управляет домом, может поцеловать меня в зад. — гомик? — мать микки схватилась за крест на шее. начала перебирать его пальцами, нахмурившись. — ты шутишь, да? микки фыркнул. — не думаю, что он реально извращенец, ма. — никогда не знаешь, — крикнул джейми поверх звуков порнухи, — он всё время с мальчиками сидит. мать микки ахнула. — там нет женщин? вообще? это противоестественно. мой священник говорил, что у каждого достойного мужчины должно быть минимум три женщины рядом. — ты про священника из твоей секты? — крикнул джейми. — это была коммуна, — протянула она страдальчески, — и святой майклз был настоящим ангелом. мой отец его уважал. микки покачал головой и унёс бутерброд в гостиную, отодвинул джейми на диване. прищурился на экран. — почему ты всегда смотришь порно 70-х? что, нового ничего не можешь найти? — классику не переплюнуть, чувак, но зато под неё можно отлично дрочить. лора, которая пошла за микки, подняла глаза к потолку. — мальчики остаются мальчиками, — пробормотала и закрыла глаза. — хотя бы не при мне. джейми выключил порно ровно в момент, когда камера приблизилась к какой-то очень волосатой пизде (70-е, блин), и переключил на колесо фортуны. они молча смотрели какое-то время, лора со временем заняла одно из кресел. — чувак, ларри такой тупой, — сказал джейми, указывая на одного из участников. — он всё покупает гласные. нахера? тратить деньги на такую паскудную херню? — назад к истокам! — микки поставил тарелку на стол. — это ответ. назад к истокам. джейми уставился в экран. — а, вижу теперь. сука, ларри, ты чё, не видишь? это назад к истокам, ларри! о, бля. он проебал. какого хуя он букву ф называет? там нет ёбаной ф. придурок. следующий участник крутнул барабан, назвал 'н' и решил головоломку. джейми покачал головой и фыркнул — мол, ларри получил по заслугам. домашний телефон зазвонил, пронзительно и мерзко. лора пошла отвечать, а микки ушёл в кухню и поставил тарелку к другим в раковине. из комнаты он смутно слышал: — да, он тут. пауза. потом фальшиво-невинный голос: — ой, а нельзя? понятия не имела. не волнуйтесь, я его выгоню. просто так приятно увидеть своего сына, знаете. я так по нему скучаю. микки фыркнул и хлопнул джейми по голове на прощание. тот показал средний палец и снова включил порно. микки уже почти вышел за дверь, когда появилась лора: — не забудь молиться за своего отца, микки. и скажи, если найдёшь мэнди. это, блять, уже невоспитанность. — конечно, мам. хочешь, игги и колину тоже привет передам? она остановилась, спиной к нему, уже уходя к себе. — это хорошая идея. да, колину можешь сказать. они оба работают, да? спроси, могут ли прислать денег. туговато будет, пока твоего отца нет. и скажи колину, что он может прийти в гости, если хочет. микки хмыкнул и захлопнул дверь, прикурив, пока шёл к эль. ночь уже поджимала, но поезда ещё ходили. дым от сигареты смешивался с его дыханием в холодном воздухе, превращаясь в плотные облачка. курить на костылях неудобно, но он справлялся. в обычную ночь после такой херни он бы пошёл в кэш-н-граб. галлагер как раз закончил бы смену, и микки мог бы торчать снаружи, пока тот не выйдет. галлагер бы встретился с ним взглядом через улицу и подбежал, вытягиваясь своими длинными шагами — пубертат делал его похожим на жвачку. потом они бы шатались по улице. обычно сперва трахались — таков был распорядок, трах — потом всё остальное. но иногда меняли динамику, просто гуляли и болтали. один раз галлагер привёл его к себе, когда знал, что все его миллионы братьев и сестёр ушли, и вжал микки в кровать. это был один из тех разов, когда они трахались лицом к лицу. тёплое воспоминание для микки. сегодня это не вариант. галлагер уже сказал, что его уволили (чему в глубине души микки расстроился — он знал, что галлагерам нужны эти жалкие деньги йена). плюс, был дополнительный фактор: галлагер — причина его стресса, что не особо располагало микки к встрече. блять, думал он, шагая по улице, примерно в сторону кэш-н-граб. блять. его отец грозит сесть по серьёзным статьям. кариб получит ещё больше и, скорее всего, сдохнет в тюрьме. галлагер злится на него за стукачество и думает, что микки хуёво трахается. и это только факты. он даже не дошёл до «а что если…». а что если игги и колин узнают, что он стукач, и что срок батя получил из-за него? а что если джейми и мать? а если мать найдёт мэнди и «поговорит» с ней? а если кариб решит отомстить и расскажет всем про него и галлагера? а если галлагер решит отомстить? а если галлагер вообще больше не захочет с ним говорить? микки сжал губы. звучало тупо, но он думал, что они с галлагером реально становились друзьями. попка-дружочками — да, это уже давно, но ещё и начали разговаривать. галлагер был одной из немногих хороших частей его дня… если честно, одной из немногих хороших частей всей его жизни. между ними что-то росло. что-то с потенциалом. что-то, чего хотелось ждать. да похуй. похуй. ему похуй. серьёзно. похуй. ноги довели его до кэш-н-граб, и он остановился, ошарашенный. галлагер упоминал… но одно дело услышать, другое — увидеть. огромными красными буквами на витрине было нацарапано: ВАЛИ ДОМОЙ, ВЕРБЛЮЖИЙ НАЕЗДНИК. внизу — огромная дыра в стекле, будто туда бросили кирпич. решётка на двери перекошена, будто кто-то пытался вломиться, но не смог. на двери бумажка с надписью америка тебя ебёт. — я родилась в чикаго. микки едва не подпрыгнул, выкрикнув: — иисус ебучий христос! — он не понял, когда линда появилась рядом, но вот она, спокойно моргающая на осквернённый фасад. — я не могу открыть магазин. каждую ночь его кромсают, а днём нет ни одного покупателя. я просто вынесла весь товар, чтобы люди перестали его грабить. — мне похуй. она полностью повернулась к нему. — поэтому ты здесь? чтобы громить вместе с остальными? — нет, — сказал микки. — я просто проходил мимо. она фыркнула, не веря, и снова посмотрела на витрину. — я белая беременная мусульманка с геем-мужем, который трахнул четырнадцатилетнего мальчика и собирается в тюрьму. — поздравляю? она посмотрела на него, и микки на секунду подумал, что она его ударит. вместо этого она вспыхнула ноздрями: — ты должен мне. — я тебе нихуя не должен. — должен. — она встала к нему вплотную, с той смелостью, которой у её мужа никогда не было. — должен за всё, что ты крал. за все разы, когда ты и галлагер ебались в подсобке, пока галлагер был на работе. — микки шикнул и дико огляделся, но, к счастью, никого не было. — должен за то, что настучал копам на моего мужа. внезапно она толкнула его. микки отшатнулся, на костылях — в невыгоде — и сигарета вылетела из пальцев и упала в канаву. линда метнулась снова, но он поднял костыль: — тётка, это станет оружием, если ты меня ещё раз тронешь. она остановилась и оскалилась. — ты думал, я не знаю? вы оба не особо скрывались. вы тупо шли в подсобку. ты даже не работник. зачем бы тебе туда идти, кроме как чтобы трахаться? — я тебя убью, — сказал он тихо, с намерением. он бы смог. марковича — нет, гаргонзолу — нет, стрикланда — нет. но вот её — да. и все бы это приняли. — нет, — сказала она уверенно, властно. — ты нихуя не сделаешь, кроме как поможешь мне. его брови взлетели. — я переименую этот грёбаный магазин. — она махнула на витрину. — переименую, перезапущу и снова наполню. а ты будешь работать тут охранником. никто не сунется, если тут стоит милкович. — ты хочешь, чтобы я работал в магазине, где меня подстрелили? — ты мне должен, — сказала она. в её глазах блестели слёзы. — у меня спина к стене. что мне ещё делать? я не могу его продать. никто не купит магазин у беременной мусульманки после того, как тут «совратили мальчика». мне надо кормить детей. я беременная. скоро я работать уже не смогу. она снова толкнула его, резко, и у микки подогнулась нога. — блять! — заорал он, падая на тротуар, содрав руки и локти, пытаясь защитить ногу. — какого хуя! — мне нужна твоя помощь, мудак! — заорала она. — тогда перестань, сука, толкать меня! они тяжело дышали, уставившись друг на друга. её руки сжались в кулаки, будто она представляла, как душит микки. она скалилась — жёсткая, бесстрашная. микки схватил костыли и кое-как поднялся. она даже не подумала помочь. когда он выпрямился, он сказал: — мне нужно разрешение от моего ссаного группового дома, чтобы работать. этот чувак — мудила, я даже не знаю, пустит ли он меня. её лицо изменилось — с оборонительного на удивлённое. — ты… ты реально согласишься? — если смогу выбить разрешение. — микки пожал плечом с костылём. это было лучше, чем торчать в групповом доме. может, отвлечёт от бесполезных переживаний. напоминать будет о галлагере, конечно, но это проблема другого дня. и да, возможно, маленькая часть его чёрного сердца чувствовала вину. — минималка, — сказала она. — принеси любые бумаги, что мне надо подписать. я даже поговорю с твоим… как там? владельцем группового дома? — просто назови его хуевым надзирателем, — фыркнул микки. — ну, короче, мне пора. он прихрамывая отошёл от неё, нога орала от всей той хери, через которую он прогнал её за день. сидеть на бетоне под трибунами, лететь на костылях, как будто ты марафонец, а теперь ещё и грохнуться… пиздец. его физиотерапевтка устроит истерику, когда это увидит. ему удалось сесть в вагон метро — мест было полно в такое позднее время — и устроиться. в вагоне почти никого, только бизнесмен в помятом костюме и блондинка-подросток, держащая перцовый баллончик максимально ненавязчиво. все друг друга игнорировали, давая микки время запрокинуть голову, закрыть глаза и просто дышать. и тогда мысли поскакали. кэш кариб. тони маркович. барб гаргонзола. йен галлагер. стрикланд. линда кариб. вот люди, которые знают о микки. слишком много, и из всех он доверял только одному. а этот один сейчас его ненавидел. его голова тихо стукнулась об окно. пиздец.

___

пальцы стрикланда стучали по столешнице, пока он смотрел в досье микки. тап-тап-тап-тап, тап-тап-тап-тап. микки сидел в кресле напротив, развалившись, руки скрещены, фирменная ухмылка на морде. он не собирался бояться этого чувака, этого ебаного клоуна. и пофиг что игги и колин сказали ему, что лучше с ним не связываться, и что двадцать других пацанов в их общаге заявили, что против него нет победы. и что? они не микки. микки самый жёсткий. он должен в это верить. он жёсткий. он, блять, мужик. — ты знаешь, что тебе сейчас нельзя навещать мать, — тихо сказал стрикланд. — по крайней мере без присмотра. она… нестабильна. — поаккуратней, — сказал микки. — это, вообще-то, моя мать. стрикланд уставился на него ровным взглядом. — твою мать вывели из религиозного культа и выдали замуж за терри милковича, потому что она верит, что он спас её от проклятия. — это в моём досье? — нет, — фыркнул стрикланд. — я же сказал, я знаю твоих родителей. она сама мне рассказала. я до сих пор не понимаю, как именно терри её «спас». теперь уже микки фыркнул. — да это открытый секрет, мужик. она забеременела от священника и собиралась рожать вне брака. батя увидел слабую жертву и прыгнул. для обоих выгодно вышло. стрикланд задумчиво кивнул. — звучит не особо здорово. — отъебитесь. я могу идти? — нет. — стрикланд захлопнул папку. — ты навещал мать, пропустил комендантский час, прогулял уроки — всё за один день. да, я знаю про последнее. ты прогулял английский и историю, пожалуй, два твоих худших предмета. тебе придётся объясниться, микки. почему? микки скривился. — потому что мне так захотелось, почему ещё? — какое у нас первая правило, микки? — проявляй ссаное уважение. сэр. в глазах стрикланда мелькнуло раздражение. — хватит, микки. хватит. твоя маска непрошибаемости тебе тут очков не принесёт. здесь некого впечатлять. — я просто не вижу смысла притворяться, что уважаю вас, сэр. вы пидор, который, наверное, дрочит на мысли о подростках, проходящих через ваш офис. несколько секунд стояла тишина, пока стрикланд изучал микки. тап-тап-тап-тап, тап-тап-тап-тап. микки стало как-то неуютно — он ожидал, что стрикланд взорвётся, как его отец. он не ожидал вот этой задумчивости. — пидор, да? — сказал стрикланд. микки вздрогнул: из его рта это слово звучало странно. — это ты о себе так думаешь? микки вспыхнул. — я не пидор, я не гей. та статья в газете — я просто свидетелем был, окей? я не какая-то гейская фея или… или кто там ещё. стрикланд откинулся в кресле, провёл рукой по своей лысине. посмотрел в окно, всё ещё обдумывая. — я не пидор! — сказал микки, когда стрикланд молчал слишком долго. — вы всё неправильно поняли. эй, вы вообще слышите меня? я не пидор, ёбаное вы мудачьё. — когда ты используешь такие слова, — осторожно начал стрикланд, будто подбирая формулировку, — эти слова становятся мыслями в твоей голове. в том тоне, как ты их произносишь. это укореняется. ты говоришь «пидор», но на самом деле имеешь в виду, что быть геем — значит быть хуже, быть оскорблением. и чем больше ты это повторяешь, тем сильнее ты в это веришь. микки открыл рот, закрыл. — не надо… не знаю… рыться в моей голове, мужик. пидор — это пидор, правда, независимо от того, скажу я её или нет. — некоторые используют его как обычное слово, — сказал стрикланд. — но ты не это делаешь. ты унижаешь других, но в основном — себя самого. — я… нихуя не понял, мужик. — я придумал твоё наказание. — стрикланд пошарил в ящике и достал книгу. бросил её микки, и тот поймал. зелёная книжка, на обложке какой-то лысый мужик в очках. название: «искусство быть счастливым». — каждый день ты приходишь в мой офис и читаешь по пятнадцать страниц, пока не закончишь. микки скривил рожу. он книги ненавидел. журналы норм, там картинки и интересные истории, а книги — долго и скучно, пиздец. губы стрикланда чуть дёрнулись. — можешь чистить туалеты вместо этого. микки поморщился. на фоне туалетов книга не так уж плоха. пятнадцать страниц в день он осилит. лучше, чем чистить сраные туалеты. лучше, чем ремень отца — это уж точно. — и ещё кое-что, — сказал стрикланд. он поднялся и жестом заставил микки подняться тоже. он забрал книгу из рук микки и положил её обратно на стол, прежде чем сжать своими мясистыми лапищами плечи микки. он подвёл его к маленькому зеркалу, висевшему на стене. микки замечал его и раньше, считая, что стрикланд немного тщеславен, но в остальном не придавал этому особого значения. теперь оба смотрели в зеркало, пока руки стрикланда всё ещё лежали на его на плечах. микки чувствовал себя стеснённым, хотя стрикланд и сохранял добрый фут дистанции между ними. микки не был уверен, было ли это из-за тяжести рук стрикланда, его физически внушительной фигуры, или из-за того, что зеркало находилось в углу. но чувствовал он себя загнанным в ловушку, будто выхода нет. — ты должен сказать две вещи перед тем как уйдёшь, микки. две фразы. и каждую по пять раз. микки скривился, глядя в зеркало, встречаясь взглядом со стрикландом через отражение. что за херня? — ты справишься, — сказал стрикланд всё тем же спокойным, несдвигаемым голосом. — намного проще, чем мыть туалеты? — да уж наверное, — ответил микки. он был сбит с толку и начал чувствовать зуд под кожей, тот самый, что разгонял сердце. ему хотелось, чтобы стрикланд убавил температуру в кабинете хотя бы на пару градусов или перестал вот так спокойно смотреть в зеркало. этот угол становился всё более неуютным. — готов? — да, блять, да! — взорвался микки. — ты должен сказать: «быть геем — нормально», пять раз. а потом: «я люблю себя» — тоже пять раз. — ни за что на свете, — мгновенно выпалил микки. сама мысль была ужасающей. он попытался сбросить руки стрикланда со своих плеч, но те, неподвижные и крепкие, были как валуны. пот выступил на лбу. дыхание сбилось, будто сделать вдох стало проблемно. — да ну нахуй, я лучше туалеты помою. я это говно не скажу. брови стрикланда чуть приподнялись. — тебе нужно произнести всего десять предложений, микки. — это, блять, тупо. и по-гейски. кто, нахуй, говорит зеркалу, что любит себя? — он указал на зеркало, чтобы подчеркнуть свою мысль. его дыхание определённо становилось тяжелее. зуд усилился, и он немного нервно почесал левую руку. — страшно, микки? — не страшно, просто… стрикланд начал улыбаться. — ты боишься. фразы лёгкие. — я не... стойте, — сказал микки. он упёрся рукой в стену, вдавил пальцы в штукатурку. пытался дышать, но получалось всё хуже, сердце разгонялось, мысли путались. стрикланд издал странный звук — сочувствующий? — и положил руку на шею микки. это был прохладный контраст с жаром, разливающимся по телу, и микки прижался лбом к зеркалу, концентрируясь на этих двух холодных точках. стрикланд бормотал: — хорошо, глубокий вдох через рот. дай лёгким расправиться, почувствуй, как расширяется грудная клетка. хорошо. выдох носом. нет, медленнее. вот так. ещё раз. вдох через рот… нет, нет, ты делаешь всё правильно, не уходи в голову, просто дыши. глубокий вдох, наполни лёгкие. выдох через нос, медленно, да… идеально. было легко следовать указаниям стрикланда, просто дышать так, как он говорил, пока сердце не перестало колотиться, пока мир не перестал шататься. когда микки смог отлепить голову от зеркала — оставив на нём мокрое пятно пота — он встретился глазами со стрикландом в отражении, делая вид, что его глаза не покраснели. стрикланд убрал руку с шеи обратно на плечо. — хорошая работа, микки. теперь скажем фразы вместе. какая бы херня только что не произошла — с его дыханием, сердцем и слезящимися глазами — сейчас он был выжат. так было всегда. ему всё ещё надо было следить за дыханием. поэтому микки был слишком истощён, чтобы спорить, да и не выиграл бы он, очевидно. стрикланд стоял уверенный, спокойный, будто ничего особенного не произошло. — быть геем — нормально, — сказал стрикланд в зеркало. он слегка постучал микки по плечу, когда тот промолчал. — вместе, микки. три, два, один. вместе они сказали: — быть геем — нормально. микки пробормотал это едва слышно, и стрикланд недовольно это уловил, но продолжал считать, снова и снова, пока микки не повторил фразу пять раз. — я люблю себя, — сказал стрикланд и снова постучал по плечу микки, когда тот продолжал молчать. — мы почти закончили. почему-то — микки сам не знал — эта фраза далась сложнее. стрикланд вёл отсчет, а микки всё ещё молчал. нахмуренные брови стрикланда стали ещё выразительнее. он снова начал отсчет, и микки снова промолчал. он не мог смотреть ни себе в глаза, ни стрикланду. он вообще не мог смотреть в зеркало. уставился в точку на стене. стрикланд сказал: — становится легче, когда говоришь. первый раз самый трудный. что-то в этом зацепило микки — будто сам стрикланд когда-то делал то же самое. и если стрикланд смог… микки не нытик. он выдержит. он не понимал, почему так тупо сливается. он сделал глубокий вдох и посмотрел в зеркало. встретился с собственными глазами, бросая вызов. стрикланд начал отсчёт. — я люблю себя, — сказал микки, почти прошептал. стрикланд снова начал отсчёт. — я люблю себя, — сказал микки, тихо, будто врёт. — я люблю себя. я люблю себя. я люблю себя. после последнего его плечи опустились, как у марионетки, которой перерезали нити. он был выжат, как будто его раздавило пятьдесят поездов, день длился 500 часов. он снова упёрся рукой в стену. — думаю, на сегодня хватит, — сказал стрикланд, отходя в сторону. микки слышал, как он передвигается, возвращается к своему столу, слышал шелест бумаг. микки прочистил горло. — можно идти, сэр? — да, микки. ты хорошо справился. микки кивнул, чувствуя странный комок в горле, и вышел.