Неизлечимая болезнь / Хроническая болезнь

Все говорят, что Чу Цюбай красив и уравновешен, эмоции его всегда под контролем, а холодность такова, будто никому не дано растопить его сердце. Лишь Чу Цзянлаю известно: его брат только кажется неприступным, а внутри нежен и раним. Он лишь притворяется суровым, как огромный мейн-кун: с виду гордый и свирепый, а на деле сердце у него мягкое, настоящий нежный великан. Медсёстры в отделении частенько судачили: «Доктор Чу и ругаться-то толком не ругается, но стоит ему посмотреть на нового интерна, тот уже в сторонке слёзы утирает». Как-то раз одна из них в шутку спросила: — Интересно, а доктор Чу вообще когда-нибудь плакал? Из-за чего он мог бы расплакаться? Медсестра из отделения акушерства с ухмылкой ответила: — Когда доктора Чу принимали в руки акушерки, он был абсолютно спокоен. Ну родился и родился, чего реветь-то? Жизнь в этом мире нужно встречать спокойно, с улыбкой смотреть на бури и облака! Не зря же его живым бодхисаттвой называют? Все девчонки в отделении покатились со смеху. Но только Чу Цзянлай знал, слёзные железы у Чу Цюбая особенно развиты. Он плакал и от счастья, и от боли. Чу Цзянлаю нравилось наблюдать, как тот уткнётся в подушку, сквозь слёзы зовёт его имя. Нравилось, когда Чу Цюбай, стиснув зубы, пытался терпеть, с покрасневшими глазами упрямо твердил: — Не так уж и больно. Но эти слёзы было позволено проливать только в постели Чу Цзянлая, в пространстве между их подушками. На сей раз Чу Цзянлай не хотел по-настоящему расстраивать брата. Он изо всех сил сдерживался, подавляя желание запереть его навсегда, и позволил тому одному уехать в Пекин. Но он не ожидал, что Чу Цюбай будет работать на износ. Его график «дом — работа — дом» довёл его до больничной койки. Чу Цюбай никогда не узнает, что в ту секунду, когда Чу Цзянлаю сообщили о его госпитализации, тот едва не сорвался с места, чтобы немедленно мчаться за ним, а потом уже никогда не отпускать. Разумеется, Чу Цюбай и представить не мог, что когда правда откроется, растерянным и беспомощным окажется именно он. Даже имея некоторую психологическую подготовку, Чу Цзянлай привык быть с ним мягким, и Чу Цюбай просто не мог вообразить в нём злого умысла. Когда его грубо прижали к кровати и он услышал эти абсурдные, кощунственные шутки, Чу Цюбай почувствовал, будто попал в кошмарный сон. Не столько страх, сколько оцепенение охватило его. Чу Цзянлай опустил взгляд, любуясь его покрасневшими веками и щеками, вспоминая месяцы необъяснимой отстранённости и непонимания с его стороны. Холодная война между ними началась без предупреждения. В то время Чу Цзянлай был измотан «вонючими клопами»: думал сначала съездить в Нью-Йорк, а потом вернуться и как следует утешить обиженного Чу Цюбая. Вместо этого он получил решительное сообщение о разрыве и известие о свадьбе. Сначала Чу Цзянлай решил, что Чу Цюбай порвал с ним, узнав о его бесконечных свиданиях с другими в Северной Америке. Но вскоре понял, дело не только в этом. Решимость Чу Цюбая заставила Чу Цзянлая заподозрить, что тот что-то знает. Но этот глупый брат Цюбай смотрел на него всё теми же влажными, нежными глазами, и на намеренные прикосновения не реагировал с отвращением. Чу Цзянлай с облегчением отбросил эту страшную мысль. До сих пор Чу Цзянлай не считал, что совершил ошибку. Будда учит, у всех дел в мире есть причина и следствие. Он всего лишь создал причину, чтобы пожать желанный плод. Бодхисаттвы боятся причин, смертные — следствия. А Чу Цзянлай ничего не боялся. Он просто плыл по течению, создав отрезок навязчивой причинно-следственной связи, и в этом не было ничего предосудительного. Вопросы Чу Цюбая дали ответы на все прежние странности в его поведении. Чу Цзянлай, внезапно всё поняв, на секунду запаниковал, а затем в его сердце вернулось спокойствие. Он был убеждён: хуже, чем сейчас, уже не будет. Чу Цюбай порвал с ним и в гневе женился на другой, узнав правду... Ситуация была скверной, но всё же гораздо лучше, чем если бы он по-настоящему влюбился в кого-то другого. Свет лампы был тускло-жёлтым, ночник рассыпал золотистые блики. Во влажных глазах Чу Цюбая отражались два пучка света, настолько ярких, что от этого они казались почти чёрными. Он, наверное, и не подозревал, как аппетитно выглядит сейчас. Его ошеломлённый вид вызывал у Чу Цзянлая жажду, голод и ощущение, что без брата Цюбая он никогда не насытится. Их поцелуй был мягким и жестоким одновременно. Жаль, что он оказался таким коротким. Сплетение губ и зубов прервала пощёчина от Чу Цюбая, он сопротивлялся с самого начала и, наконец вырвав правую руку, ударил Чу Цзянлая изо всех сил. Чу Цзянлай опешил. Если не считать сегодняшнего дня, с детства Чу Цюбай почти никогда на него не поднимал руку. Единственный раз случился, когда Чу Цзянлаю был двадцать один. Тогда Чу Цюбай уезжал за границу на стажировку на полтора месяца. По возвращении Чу Цзянлай встретил его в аэропорту. По дороге домой Чу Цзянлай из-за какой-то ерунды начал божиться и клясться, не стесняясь в выражениях. Лицо Чу Цюбая мгновенно побледнело. Краем глаза наблюдая за ним, Чу Цзянлай ухмыльнулся: — Брат Цюбай, не бойся. Я просто болтаю. Даже если это сбудется, пусть молния ударит в меня... Чу Цюбай поднял руку и дал ему пощёчину. От удара Чу Цзянлай даже слегка дёрнул руль, но в душе его охватила скрытая радость. С удовлетворением он услышал, как Чу Цюбай, стиснув зубы, прошипел: — Если уж ударит, то лучше в меня. Позже он остановил машину на обочине аэропортской трассы, повернулся к брату, который боялся причин, но всё равно был готов разделить с ним любую участь, и они целовались целых пять минут. За неправильную парковку Чу Цзянлая оштрафовали на шесть баллов и двести юаней. Чу Цюбай злорадно усмехнулся и бросил: «Так тебе и надо!», а тот в ответ пригрозил: — Когда мы целовались, камеры всё засняли. Я уже распечатал фото, хочешь посмотреть? Чу Цюбай оказался смелее, чем он ожидал. Его пальцы нежно погладили губы Чу Цзянлая, он приподнял бровь и сказал: — Просто распечатал? Если осмелишься, увеличь и наклей себе на лоб. Сказав это, он снова рассмеялся, приблизился, клюнул его в подбородок и спросил: — Маленькая тыковка, ты из начальной школы только что вылез? Целоваться разве запрещено? Чу Цзянлай: — Не запрещено. Но ты должен быть со мной добрее. А то я на тебя донесу. Чу Цюбай: — ... Чу Цюбай был мягкосердечным, доверчивым, легко поддавался на уговоры. Он никогда не злился на Чу Цзянлая по-настоящему, никогда не говорил ему грубых слов, не то что поднимал руку. Но сегодня Чу Цзянлай получил от него три удара. Для Чу Цзянлая эта пощёчина была мягкой. У Чу Цюбая не было сил, после удара он задыхался ещё сильнее, но взгляд стал холоднее. Он даже выдохнул: «Убирайся». Но Чу Цзянлай и не думал убираться. Он наклонился, лизнул его шею, укусил плечо, которое дрожало от ярости. — Убирайся! — Чу Цюбай ясно чувствовал, как силы покидают его вместе с разумом. Он обмяк над одеялом, даже его яростный крик стал тихим и слабым. Рот полуоткрыт, в голове вертелись ядовитые слова, но ни одно он не мог высказать Чу Цзянлаю в лицо. С грустью он осознал, что не может ему отказать. Длинные пальцы воспользовались моментом нерешительности и проникли между его губ, дразня язык. Чу Цюбай ненавидел себя за то, что даже сейчас жалел: если откусить Чу Цзянлаю пальцы, тот потом не сможет писать прекрасные слова. Чу Цзянлай был как тиран, силой подавивший любое сопротивление, обездвижив его. Чу Цюбай был подобен дракону, застрявшему на мели, глаза его наполнились слезами, холодное лицо Чу Цзянлая тут же расплылось, а пальцы, грубо терзавшие его рот, остановились. — А где же твоя грозность? Не велел ли ты мне убираться? И уже плачешь? — Мокрые пальцы медленно выскользнули изо рта, подбородок крепко сжали ладонью. Чу Цзянлай наклонился ближе, уговаривая, и тихо произнёс: — Брат Цюбай, продолжай любить меня. Для тебя любить меня куда легче, чем ненавидеть. Болезненный и растерянный взгляд Чу Цюбая вызвал в груди Чу Цзянлая странное, электрическое покалывание. Не выдержав, он склонился и поцеловал его заплаканные, шокированные глаза, мягко успокаивая: — Человек всегда выбирает дорогу, на которой ему легче дышать. Но у Чу Цюбая с самого начала не было выбора. Он был подобен водоплавающей птице с переломанными крыльями и лапами, беспомощно свернулся в ладонях Чу Цзянлая, а его влажный ярко-красный клюв покорно и нежно клевал линии на ладони. Воображаемые линии были будто черви, выросшие прямо на ладони, от голода они стали жадными и одержимыми, трепетали, не желая уходить. Их не нужно было удерживать силой, они уже были в чужой ладони, одержимо жертвуя остаток жизни. — Я наконец-то... могу делать с тобой всё, что захочу, брат Цюбай. Остаток жизни был долгим, но из-за этого короткого, лёгкого смешка он начался в спешке. Он смеялся над своей жаждой, над низостью, над глупостью и мелочностью. Да, дело дошло до этого. Хуже уже не будет. Возрождение, ликование, вера, укол боли, борьба, разочарование, оцепенение, падение, смерть, тление... Жизнь — не более чем это. *** — Любишь меня? — Нет. — Почему нет? — Я не смею. — Что сделать, чтобы ты снова меня полюбил? — Отпусти Вэнь Инь. *** Чу Цзянлай переворачивал его с боку на бок, но всё равно был неудовлетворён. Чу Цюбай помнил о Вэнь Инь, помнил о пациентах, любил работу, любил всё живое — больше, чем его, Чу Цзянлая. А теперь он говорит: Я не смею. Чего «не смею»? Склониться и поцеловать брата, склониться и «вкушать» его плоть и кровь — чего только он не делал? Чего теперь боится? Почему не смеет? — Хирург номер один? Император операционной? Брат Цюбай, посмотри на меня... С каких пор у тебя такие прозвища? Если ты император, то я заставил тебя плакать, сделал Его Величество липким, мокрым и влажным, разве меня не стоит вздёрнуть на виселице? — ... Чу Цюбай чувствовал, будто душа покидает тело. Реальность стала абсурдной и хаотичной. Он метался между болью и жаром. Свет, проникающий в зрачки, тускнел. В тот момент, когда Чу Цзянлай наклонился, чтобы снова потребовать поцелуй, перед глазами Чу Цюбая потемнело, и сознание окончательно оборвалось. *** Перевод команды Golden Chrysanthemum