Неизлечимая болезнь / Хроническая болезнь

Сон Чу Цюбая был обрывочным, перемешанным, хорошее с плохим. Всё светлое, что пришло в первой половине, стёрлось из памяти, а мрак оставил после себя глубокие, неизгладимые борозды. Картины мелькали беспорядочно, будто слайды в старом проекторе. Добрая история закончилась, и декорации мгновенно сменились: с солнечного, залитого светом простора, на давящую, глухую темноту комнаты. Чу Цюбай из главного героя превратился в наблюдателя, необъяснимым образом стоявшего в самом центре той темноты. Его охватило тяжёлое предчувствие. Всё тело валилось от усталости, ноги налились свинцом, казалось, сверху давила тяжесть, не позволяя сдвинуться с места. Он будто увяз в трясине, обречённый принять на себя надвигающуюся бурю. Сопротивляться было бессмысленно. Бежать уже некуда. Вдруг влажный, приглушённый, чересчур чуткий стон разорвал тишину пополам, как кинжал вспарывает брюхо рыбы, и брызжет тёплая кровь. Чу Цюбай мгновенно зажмурился, заткнул уши, но это не помешало ужасным картинам всплыть перед глазами. Тот слабый стон стал фитилём. И непристойные образы взорвались в сознании фейерверком. Отчаяние этого поцелуя втискивалось в самое горло, за корень языка, заставляя его судорожно сжиматься. Он не мог понять, происходило ли это наяву, но ощущение почти удушающей боли, было совершенно реальным. Кто-то сказал: — Не убегай. Тебе понравится. Голос был низким, но интонация высокой, отчего звучало это странно. Картина сменилась. Неподвижный Чу Цюбай внезапно превратился из испуганного наблюдателя в несчастного участника. Дверь за спиной со скрипом отворилась. Липкие, приглушённые шаги приближались. Низкий, искажённый смех прозвучал, как выстрел в пустоте. Шокированного Чу Цюбая обдало жаром, руки и ноги ослабели, он зашатался, не в силах устоять. Он изо всех сил пытался осознать происходящее, в панике оглядывался, ища знакомое лицо, способное дать хоть каплю утешения, но тщетно. Высокий захватчик в отдалении неспешно приближался, и в темноте постепенно проступало скрытое маской лицо. — Что тебе нужно?! — Я пришёл… навестить тебя! Фантомные звуки, рождённые мозгом, причиняли невыносимую боль. — Нет… — Зрение Чу Цюбая от накатившего жара из-за страха, затуманилось. Он вынужден был опереться на стену и медленно сполз вниз. Голос его был слабым, почти стонущим. Затем последовала череда насмешливых, двусмысленных вопросов, растворённых в том же странном тоне и вырывавшихся из-под маски: — Нет чего? Разве не ты звал меня? В самый отчаянный момент ты выкрикивал моё имя. Разве не любишь меня? Разве не умолял спасти? Как же теперь говоришь «нет»? Чу Цюбай ненавидел себя за то, что понял мгновенно. Его слегка покрасневшие щёки вспыхнули ярким румянцем, а затем стали смертельно бледными. Негодяй в маске приблизился и, как всегда, нежными подушечками пальцев погладил его челюсть, повернул подбородок на себя и соблазнительно прошептал: — Не притворяйся. Ты же хочешь. Во сне Чу Цюбай оказался слишком глуп и безрассуден. Он внезапно набросился на того человека, отчаянно пытаясь сорвать с него маску, сорвать притворство и заодно разорвать в клочья последние остатки собственного достоинства. Чу Цюбай не раз благодарил судьбу, что в его кошмарах насильник не имел ни лица, ни имени. Он не знал, кто это, не знал, как тот выглядит, и это хоть как-то смягчало крайнюю степень унижения. Потому что, если бы у страха появилось реальное воплощение, с ним было бы невыносимо жить. А если человек без лица, просто безымянная злая сила, сама судьба, то и пережить всё казалось чуть легче. Но Чу Цюбай сам положил конец этой иллюзии. Маска с тихим стуком упала на пол. Сердце бешено колотилось, дыхание спёрло. В чёрных глазах Чу Цюбая впервые вспыхнула настоящая обида. Он завершил то злонамеренно искажённое «нет», выдохнув: — Больше не носи маску! Чу Цюбай считал себя человеком прямым, полагая, что открытая жестокость всё же лучше притворной нежности. Свет вспыхнул, озарив всё вокруг и самого мужчину. Всё, что пряталось во тьме, все двусмысленности вышли на свет. Картина снова сменилась. Теснота, узость, темнота… Всё исчезло. В ярком свете возникло бесстрастное лицо Чу Цзянлая. Чу Цюбай понял, что, наверное, спит. Но не успел осмыслить это, как Чу Цзянлай из сна уже протянул к нему руку. Он холодно схватил Чу Цюбая за запястье одной рукой, другой вцепился в жёсткий ворот белого халата и швырнул его в сторону на диван-кровать, как мокрую тряпку. Чу Цюбай, и без того обессиленный, от этого внезапного броска почувствовал головокружение и тошноту. На узкой, тесной поверхности замшевом диване-кровати он обмяк и попытался подняться, но снова упал. Гнев и слабость парализовали тело, руки и ноги не слушались. Чу Цюбай инстинктивно позвал на помощь, и тут же с отчаянием осознал, что снова, по тому же инстинкту, выкрикнул имя Чу Цзянлая. Нависший над ним Чу Цзянлай сегодня выбрал парфюм, которым обычно не пользовался. Густой, холодный аромат окутал Чу Цюбая. Агрессивный, давящий запах вызвал нехватку воздуха, и он не смог сдержать рвотный позыв. Чу Цзянлай больше не был послушным, как прежде. Он вернулся к своему истинному «я», но в интонации всё ещё сквозила та самая наивность, которая больше всего трогала Чу Цюбая за последние десять лет. — Брат. Ты зовёшь меня на помощь? Я сейчас спасу тебя. Он наклонился, пытаясь поцеловать его. Чу Цюбай отвернул голову, стараясь избежать грубого прикосновения, но влажный поцелуй всё равно жестоко обжёг другую сторону шеи. Деваться было некуда. Чу Цзянлай был двуличен. На словах он обещал спасение, а на деле завоёвывал, попирал, насмехался. Семья Чу была ему должна. Поэтому он притворялся влюблённым, вынашивая план, взыскать с Чу Цюбая долг по частям, взять всё, что причиталось. Радость его была бесстыдной, а боль Чу Цюбая — закономерной. Чу Цюбай рассеянно смотрел на него. В чёрных зрачках мягкая, раздавленная мольба прилипла, как ил к свежему лотосу. Ему нужно было постоянно убеждаться: ему больно. Настолько больно, что не оставалось сил думать, а значит и чувствовать вину. Взаимная любовь была ложью. Чу Цзянлай был притворным спасителем-клиентом, а он сам — проституткой без цены. Тот сказал: — Брат Цюбай, я хочу. И он щедро отдал. Разделся, отдал себя целиком, как старую одежду, которую можно надевать и снимать по желанию. Цена его была не в деньгах. Если бы дело было в деньгах, Чу Цзянлай, несомненно, заплатил бы любую сумму, лишь бы купить его падение, его слёзы, его позор. Просто Чу Цюбай не смог бы вынести ни одной предложенной цены. Честно говоря, стоило бы Чу Цзянлаю рассмеяться ещё раз, и Чу Цюбай, без тени сомнения, тут же сошёл бы с ума. В кошмаре любое сопротивление оборачивалось покорностью, а проклятия — стоном. Чу Цюбай ненавидел себя. Ненавидел собственный мозг, этот безжалостный аппарат, который не просто хранил память, а без конца перемалывал и усиливал её. Эта память навеки вросла в подсознание, выжжена в бороздах коры. Он мечтал в одночасье стать нейрохирургом. Или отрастить себе механическую руку для операции на мозге. Его единственным и последним пациентом был бы он сам. Согласно медицинским учебникам, сигналы, формирующие память, хранятся в основном в коре головного мозга, мозжечке, гиппокампе и миндалине. Он бы вырезал их все. Возможно, тогда Чу Цюбай умер бы, но зато перестал бы страдать. Чу Цзянлай обесценил его любовь, заставил поверить, что упорство бессмысленно, верность была миражом, а доверие и искренность просто сплошной ложью. Из-за него слова «на всю жизнь» потеряли всякую романтику, а сам Чу Цюбай чувствовал себя последним глупцом за то, что верил в «любовь до гроба». Он разуверился в счастье и презирал себя за готовность променять достоинство на жизнь, выбрать жалкое существование. Перед лицом жизни Чу Цюбай часто чувствовал себя недостойным. В этой жизни любовь оказалась безнадёжной, характер заурядным, а достоинство сломленным. Благородной оставалась лишь смерть. А он, зная, что любовь безответна, всё равно цеплялся за призрачную надежду, прятался в фантазиях и не желал отпускать. И за это стал низким, вещью для вымещения злобы. Презрение и унижения были вполне заслуженны. То был не поцелуй, а настоящее убийство. Чу Цюбай потерял способность видеть реальность: мир превратился в один огромный, иллюзорный мыльный пузырь. Хрупкая оболочка бесконечно преломляла радужные блики, заливая потрёпанную кровать призрачным светом. На тёмно-коричневом диване-кровати он лежал наполовину вынужденно, наполовину покорно, сломленный болью и стыдом. Ресницы, слипшиеся от слёз, комками прилипли к векам, распухшие уголки губ были поджаты. Белый халат, сползший до середины икр, делал его похожим на струйку грязного молока, растёкшуюся по тёмной шерсти. Так, в мучительной смеси сна и яви, он прожил ещё одну абсурдную ночь. Очнулся он уже при дневном свете. Солнце сияло ярко, шторы не были задернуты плотно, и золотистый луч щедро лег на полосу паркета у окна. После ночи тревожных снов и странных видений Чу Цюбай проснулся с тяжёлой головой. Низ тела ныл, будто по нему проехался грузовик, запястья и лодыжки распухли, хотя путы были сняты, и лишь грудь, как ни странно, почти не болела. Чу Цзянлай принёс миску каши из куропатки и с улыбкой сказал: — Это Лу Шэн сам приготовил. Выражение его лица было безмятежным и сладким, похоже, он ждал похвалы. Лу Шэн, это знаменитый шеф-повар кантонской кухни, единственный в своём роде, уровня государственных банкетов. Заставить его варить кашу для Чу Цюбая, это неслыханная расточительность таланта. Но Чу Цюбай не хотел ни ложки. Он отвернулся от поднесённой ложки и хрипло, будто после тяжёлой простуды, спросил: — Который час? — Три. — Где мой телефон? — обнажённый Чу Цюбай приподнялся, прижимая к груди одеяло. Вещи были разбросаны по полу, но телефона нигде не было видно. — Я его прибрал, на сохранность, — послушно улыбнулся Чу Цзянлай и заботливо добавил: — Не волнуйся, отпуск в больнице я за тебя оформил. Ты в последнее время сильно устал, отдохни дома как следует. Кто бы мог подумать, что домашний арест можно описать такими милыми словами. Чу Цюбай старался сохранять спокойствие: — Можно мне позвонить? Лекарственный румянец сошёл полностью, лицо стало бледнее обычного, под глазами залегли тёмные тени. Выглядел он измученным, но красивые черты лица это не скрывало. Чу Цзянлай встал на одно колено на кровать, наклонился, поцеловал его в лоб и охотно ответил: — Можно. Но телефон подавать не спешил. Вместо этого снова зачерпнул мягко разваренной каши и поднёс ко рту: — Сначала поешь хоть немного. Ты уже больше десяти часов ничего не ел, не мучь себя. Чу Цюбай чувствовал себя разбитым: всё ныло, в самых интимных местах саднила боль, а о еде и думать не хотелось. Он безучастно смотрел на дымящуюся кашу, не двигаясь, потом повернул голову и, взглянув на лицо Чу Цзянлая, почувствовал внезапный приступ тошноты. — Поешь хоть чуть-чуть, — мягко уговаривал Чу Цзянлай. Чу Цюбай упрямился: — Где телефон? — Сначала поешь, потом получишь телефон. Переговоры зашли в тупик. Чу Цюбай замолчал, вчера искусанные губы плотно сжались, будто бросая вызов, предлагая Чу Цзянлаю снова разжать их силой. Чу Цзянлай не рассердился на холодный приём. Он поставил кашу на тумбочку и терпеливо уселся на краю кровати в ожидании. — Я не голоден, — тихо, но твёрдо отказался Чу Цюбай. «Не есть что попало» — горький урок, усвоенный им на собственном опыте. Он больше не хотел принимать от этого человека ничего. — Почему не голоден? — терпеливо допытывался Чу Цзянлай. Чу Цюбай молчал, лишь повторил: — Не буду. Чу Цзянлай улыбнулся, наклонился ближе и доброжелательно предложил: — Может, хочешь чего-то другого? Скажи, я распоряжусь. — Чу Цзянлай, — наконец позвал его Чу Цюбай по имени. Тот явно обрадовался, голос стал ещё мягче: — Что? Но в ответ услышал: — Ты можешь отпустить Вэнь Инь? — Нет. Огонь, едва утихший после ночного разгула, снова затлел искрами. Но Чу Цзянлай подавил его, опустил голос и продолжил уговаривать: — Сначала поешь. И я сразу дам тебе телефон. Он протянул руку, чтобы отвести растрёпанные волосы со лба Чу Цюбая: — Ладно? — Нет, — холодно отрезал Чу Цюбай, подражая его интонации. Лицо Чу Цзянлая мгновенно потемнело. Его любимый брат упрямился, объявлял голодовку, и всё это из-за какой-то непонятной женщины. Чу Цюбай редко видел у Чу Цзянлая такие открытые эмоции: радость и гнев сменяли друг друга без перехода, будто ясное небо внезапно сменялось бурей. Но почему-то он его не боялся. Он холодно раскрыл ладонь и повторил: — Дай телефон. Разговор вернулся к исходной точке. Чу Цзянлай, конечно, не дал. Он спокойно заметил: — Если ты не будешь есть, то госпожа Вэнь не получит и глотка воды. Чу Цюбай плотно сжал губы, помолчал несколько секунд, повернулся, взял миску, небрежно проглотил несколько ложек и сказал: — Я поел. Не мучай её. Лицо Чу Цзянлая стало ещё мрачнее. — Съел меньше, чем котёнок, — угрюмо констатировал он. Мужчина поставил миску и снова спросил: — Где мой телефон? Чу Цзянлай встал, вышел из комнаты, но вскоре вернулся. Однако в руках у него был не телефон, а полная до краёв миска каши. — У беременных аппетит должен быть хорошим, — сказал он. — Ты съел всего несколько ложек. Разве она сможет насытиться? — Ешь. Не заставляй бедную беременную женщину голодать вместе с тобой. Чу Цюбай был в ярости, но бессилен. Пришлось взять миску и заставить себя есть. Он ел свою любимую кашу из куропатки, но она казалась на вкус как картон. Есть её было всё равно что глотать серную кислоту, горло резало, как ножом, настоящая пытка. Он кое-как проглотил больше половины, но остальное уже не лезло. Чу Цзянлай приблизился и фамильярно попросил покормить его. — Не трать зря, — сказал он так, будто это было само собой разумеющимся. Униженный, Чу Цюбай взял ложку, покормил его два раза и вдруг остро осознал всю глубину своего жалкого положения. Рука с ложкой задрожала. Фарфор давил на кончики пальцев, будто весил тысячу цзиней. Чу Цзянлай нежно взял в рот ложку, слизал с неё последние остатки, и на его лице появилось выражение полного удовлетворения: — Спасибо, брат Цюбай. — Ты что, болен? — Нет, — тихо ответил Чу Цзянлай, приблизился, лизнул уголок его губ, испачканный кашей, и напомнил: — Я совершенно здоров. Ты сам смотрел мой отчёт о медосмотре в этом году. Забыл? — Ты действительно зашёл слишком далеко! Более ужасные вещи он тоже делал, но почему-то раньше не слышал от него такой ругани. Чу Цзянлай нахмурился, настроение снова испортилось: — Что такого хорошего в той женщине? — Как бы то ни было, она лучше тебя во всём. — Правда? Так хороша, её стоит спасти, — брат неспешно достал свой телефон, помахал им перед ним и, повторяя старый трюк, сказал: — Тогда звони в полицию! На этот раз он сам набрал номер, включил громкую связь и положил аппарат перед Чу Цюбаем. Телефон полиции прозвонил всего раз, и Чу Цюбай бросился вперёд, чтобы отключить его. Настроение Чу Цзянлая улучшилось, лицо прояснилось. — Почему не звонишь? — В лёгкой улыбке сквозили жестокость и торжество человека, который задаёт вопрос, уже зная ответ. Чу Цюбай снова погрузился в долгое молчание. Его душил стыд за свою эгоистичность, потворство, за то, что позволяет собой манипулировать. Унижение достигало предела. Чу Цзянлай смотрел на его серое лицо и плотно сжатые губы, и в его сердце снова хлынуло странное, живое чувство. То, будто встрепенулось, забилось в груди горячо и яростно. Ему стало не по себе. Он протянул руку, потрогал бескровное лицо Чу Цюбая и милосердным снисхождением произнёс: — Ладно. Я пойду, принесу тебе телефон. *** Примечание автора: В соответствии с правилами, скромный автор ещё раз подчёркивает: отношения между двумя Чу исключительно 1v1, душа и тело принадлежат только друг другу. Сюжетная предыстория: Чу Цюбай когда-то был похищен, и Чу Цзянлай спас его. Однако случайно выяснилось, что похитители записали момент, когда Чу Цюбай в отчаянии признался ему в любви и умолял о спасении. Из-за «жажды быть любимым» Чу Цзянлай сохранил это видео и часто тайком пересматривал его в специально обустроенной комнате. Это привело к тому, что Чу Цюбай, обнаружив видео, ошибочно решил, будто Чу Цзянлай и был его похитителем. На этой почве у него развилось психическое расстройство, он перестал отличать сон от реальности и уверовал, что Чу Цзянлай не любит его, а лишь притворяется из мести семье Чу. В видео содержится только признание, без эротического контента. Прошу иметь это в виду! (Лицо автора в данный момент исполнено праведной серьёзности!!!) *** Перевод команды Golden Chrysanthemum