Неизлечимая болезнь / Хроническая болезнь

Чу Цюбай как раз переписывал сутры. Неведомо почему, кисть в его руке, казалось, была с изъяном, едва успевали чернила лечь на бумагу, как уже готовые строки начинали исчезать. Чу Цюбай всё больше раздражался. Ведь он взялся за переписку, чтобы обрести душевный покой, умиротворить сердце. Но скорость его письма никак не поспевала за скоростью исчезновения текста: чернила часто ещё не успевали просохнуть, а целая строка уже стиралась без следа. Нахмурившись, он отложил кисть. В уме была сумятица. В пустоте вдруг раздался смех, и протяжный, зловещий голос произнёс: — Чу Цюбай, ты поклоняешься не Будде, а своим желаниям. А все твои желания во мне. Так что не к Будде взывай, а ко мне. — Кто здесь? Ответ был очевиден. Голос этот был ему слишком знаком. В тёмные ночи он бесчисленное множество раз нашёптывал ему на ухо, тихо посмеиваясь. Разоблачённый, Чу Цюбай запаниковал, огляделся, но вокруг ни души. Статуя свободной Гуаньинь, вырезанная из старого индийского сандала, по-прежнему стояла на месте, полная божественного спокойствия, милосердная и умиротворённая, будто наблюдающая со стороны. Небеса помогают тем, кто помогает себе сам. А Чу Цюбай, добровольно скатившийся в бездну, был обречён. Даже если бы явился сам великий золотой бессмертный, он не смог бы обратить это вспять. — Брат Цюбай, проснись. Сон Чу Цюбая прервал настойчивый зов. Он открыл глаза: — Что случилось? — Ты слишком долго спал и не просыпался, я начал волноваться. Чу Цзянлай сидел у его постели, и тревога на его лице была совершенно искренней. Чу Цюбай смотрел на него и снова не мог понять где сейчас сон, а где явь. — Брат Цюбай, с тобой всё в порядке? — спросил Чу Цзянлай, одновременно протягивая руку, чтобы потрогать его лоб. — Кажется, температуры уже нет. Ты голоден? Чу Цюбай не был голоден. Но он не осмеливался сказать об этом. Независимо от того, сон это или нет, он помнил слова Чу Цзянлая: Если ты не будешь есть, то и Вэнь Инь не получит ни глотка воды. Подумав, он осторожно ответил: — Не очень. В тот день у Чу Цзянлая были дела, и он ушёл на целый день. Чу Цюбай сидел на диване и смотрел фильм, который для него выбрал Чу Цзянлай. Фильм назывался «Падение». Он смотрел очень внимательно. В истории две девушки отправились в рискованное путешествие: взобраться на заброшенный маяк, который вот-вот должны были снести. По пути одна из них сорвалась и погибла. Выжившая не могла с этим смириться, упорно считая, что подруга жива, и продолжала пребывать в мире самообмана, в иллюзиях и полных успокоения галлюцинациях. Она отчаянно боролась за выживание, пока не поняла: нужно, чтобы подруга сняла обувь и отдала ей, чтобы завернуть в неё телефон и бросить вниз с башни, пытаясь поймать сигнал и позвать на помощь. Она сказала: — Сними обувь и дай мне. Подруга ответила: — Нет, не могу. Ты же знаешь, она внизу. Она: — Нет, она на твоей ноге. Подруга с беспомощным видом: — Да, но... я тоже внизу. Девушка в ужасе посмотрела вниз и действительно увидела у подножия башни изуродованное тело подруги, а вокруг несколько стервятников, пожирающих её плоть. Чу Цюбай спокойно досмотрел до конца и вполне понимал чувства той девушки, которая, получив страшный удар, уже не могла отличить реальность от сна. Впрочем, если бы это случилось с ним, он, наверное, разобрался бы без труда. Хорошее — сон. Плохое — реальность. И Чу Цюбай считал, что сейчас он находится в реальности. Потому что ситуация была очень плохой. Он обнаружил, что его тело стало непослушным, а многие внутренние органы начали гнить по неизвестной причине. Сначала проблемы начались с желудка. Желудок Чу Цюбая гнил, потому что не мог переваривать пищу. Но ему приходилось делать вид, будто он ничего не замечает, ведь если он не будет есть, то и Вэнь Инь останется без еды. К счастью, желудок гнил медленно, и после того, как он привык, боль стала не такой сильной. Хорошая новость была в том, что бессонница, мучившая Чу Цюбая много лет, наконец отступила. Сон его стал особенно долгим. Вот только снов было многовато, и каждый из них был нестерпимо реальным. Но ухудшение наступало быстро, и вскоре Чу Цюбай начал путать сон с явью. Целыми днями он пребывал как в тумане, и между ним и миром словно легла полупрозрачная желеобразная преграда. Чу Цюбай постепенно утратил чувство владения своим телом, контроль над ним. Душа будто отделилась от оболочки, а мысли больше не обитали внутри, превратив его в холодного стороннего наблюдателя. Из-за гниения часто возникали острые боли, которые невозможно было объяснить с точки зрения современной медицины. Чу Цюбай был неизлечимо болен, но, к несчастью, его состояние не подпадало под показания к операции. Поцелуи, которые Чу Цзянлай милостиво дарил ему, стали обезболивающим в его паллиативном лечении. Они притупляли боль, но, увы, были дорогим удовольствием, действовали недолго и вызывали привыкание, а мучения ломки делали и без того короткую жизнь ещё короче. Чу Цюбай был уже близок к смерти, и ему стало лень дальше бороться и метаться. Он не хотел до самого конца обманывать себя. Его внутренности — пять плотных и шесть полых органов — всё из-за этой внутренней борьбы омертвели и сгнили, и при малейшем движении гнилостный сок сочился из застывших глаз. Те поцелуи на ключицах, которые то и дело появлялись и не желали сходить, превратились в трупные пятна. Чу Цюбай жадно вглядывался в тёплый свет, рассыпанный в осколках разбитого стекла, пытаясь разглядеть в острых обломках звёзды; и раны, и кровь были неизбежны. Но ради того, чтобы перед смертью ещё раз вблизи увидеть яркий блеск в глазах Чу Цзянлая, он был готов гнить. Сон и реальность начали накладываться друг на друга. Чу Цюбаю снилось, как его держит в плену Чу Цзянлай. Чу Цзянлай не выпускал его на улицу, говорил, что он плохо себя чувствует, и требовал, чтобы тот каждый день послушно сидел дома и смотрел фильмы. Чу Цзянлай был прав. Тело его действительно было в плохом состоянии, но пока ещё не полностью сгнило, и следовало, пока способность двигаться сохраняется, как можно больше дышать свежим воздухом и наслаждаться ярким солнечным светом. Кошмары были по-настоящему мучительными, но Чу Цюбай быстро научился находить в них своё удовольствие. Он позволял себе полностью в них погрузиться. Комната, с её четырьмя углами, напоминала гроб, будто откроешь дверь, и на тебя обрушится жёлтая земля. Но каждый день он спокойно открывал дверь, выходил наружу и жил как труп. Во сне Чу Цюбай снова и снова, не сдаваясь, спрашивал Чу Цзянлая, любил ли он его когда-нибудь. И каждый раз Чу Цзянлай не отвечал. Ему было лень отвечать. Конечно, после всего случившегося не могло быть и речи о любви, только ненависть. Этот мир был полон отрицаний, направленных против Чу Цюбая. Отрицание счастья, отрицание красоты, отрицание нежности, отрицание надежды... Со временем и мозг начал отрицать существование Чу Цюбая, отрицать, что он ещё жив. После кратких просветлений снова накатывали бесконечные кошмары. На этот раз Чу Цюбаю снилось, как он тонет в грязи, но никто этого не замечает. Тело погружалось понемногу: сначала ноги, грязь покрыла лодыжки, затем икры, потом талию... На берегу Чу Цзянлай стоял спиной к нему. Но он не мог позвать на помощь. Он был не в силах позвать, даже стыдился открыть рот, потому что не хотел, чтобы тот заметил, в какой грязной трясине он оказался. К тому же Чу Цзянлай всегда в моменты наибольшего отчаяния и надлома Чу Цюбая издавал игривый, интимный смешок. Казалось, он черпал удовольствие в его мучениях, наслаждался его страданиями. Его бьющееся сердце тоже было зажато в той красивой руке, разминаемое в тёплой ладони. Пальцы слегка сжимались, и пульсирующий орган захватывался в ключевых точках, извергая густую алую кровь. Бесконечные, бессюжетные сны всегда заканчивались одинаково: молчанием Чу Цюбая, его смертью или обрывом. Позже Чу Цюбай сделал великое открытие. Он обнаружил, что может использовать боль, чтобы отличить реальность от сна. Боль заставляла его чувствовать себя живым. Он нарочно резал яблоко и ранил руку, пробовал порезать себя лезвием. И в отличие от сна, кожа на запястье легко расходилась, а в неглубоком порезе тут же собирались мелкие капли крови. Чу Цюбай бесстрастно смывал их под струёй воды. В ту ночь губы Чу Цзянлая были как лепестки, самые мягкие на свете. Намного мягче, чем его сердце. Губы скользнули по его уху, как мимолётный нежный поцелуй. Чу Цюбай не уклонялся. Он считал, что в этом нет необходимости. Нельзя быть шлюхой и при этом ставить себе памятник целомудрия. С Чу Цзянлаем они уже делали вещи куда более интимные, так зачем отказываться от поцелуя? Никто не устанавливал, что поцелуй — привилегия влюблённых. Сейчас ему крайне нужны были эти поцелуи вместо седативных средств, чтобы не умереть от острой боли из-за гниения внутренностей. Чу Цзянлай снова наклонился, чтобы поглотить его губы. Чу Цюбай закрыл глаза и обвил руками его шею. Он послушно открыл рот и спокойно подумал: поцелуи, это необходимость. Если потребуется, он в любой момент может поцеловать и собаку. Чу Цюбая яростно затыкали ртом, слюна медленно стекала из уголков губ, но он слегка отвлёкся, подумав, что на самом деле это не так уж и сложно. В жизни нет ничего, что не решит одна смерть. А если не решит — можно умереть снова. *** Ещё позже Чу Цюбай полностью потерял способность отличать сон от реальности, и ясность, обретаемая через боль, постепенно утратила силу. Чу Цзянлай был везде, его бдительный надзор не позволял свободно действовать. Даже если удавалось найти момент и тайком порезать кожу, выпустить немного крови, боль едва ощущалась. Человеческий дух — вещь странная: невидимая глазу, но с разрушительной силой, последствия которой очевидны. Во время обеда Чу Цюбай случайно разбил бокал для шампанского. Осколки рассыпались по полу как хрустальные слёзы, и прежде, чем Чу Цзянлай успел вмешаться, он уже глупо наклонился, чтобы собрать их руками. Он вообще не умел заниматься домашними делами. Прозрачные осколки мгновенно окрасились в алый цвет крови, становясь шокирующе яркими. Чу Цзянлай с мрачным лицом пошёл за аптечкой, а когда вернулся, Чу Цюбай всё ещё разбирал эту кучу осколков. Он смотрел на мелкие порезы на кончиках пальцев, но будто не замечал их, поднял голову и с огромным беспокойством сказал Чу Цзянлаю: — Плохо дело. Мои пальцы только что коснулись шампанского. Они растворятся. Чу Цзянлай, дрожа руками, тщательно очистил ему раны от мелких остатков стекла и, с искажённым от ярости лицом, приказал ассистенту как можно скорее найти надёжного психиатра. В первые дни после того, как они достигли соглашения «больше не ссориться», Чу Цзянлай чувствовал себя самым счастливым человеком на свете. Отношение Чу Цюбая становилось всё мягче, он полностью перестал сопротивляться близости, а иногда даже сам подходил и просил поцелуй. Всё, казалось, вернулось в то время, когда они были ближе всего друг к другу. Но очень скоро Чу Цзянлай почувствовал, что что-то не так. Чу Цюбай проявлял необычайное спокойствие и покорность, однако при этом часто произносил какие-то совершенно бессвязные вещи. — Моя левая рука растворилась в ванной, а правая нога лежит на диване в гостиной. Он отказывался мыться. Утверждал, что это ускорит его гниение, и после того, как его заставляли принять ванну, он серьёзно обсуждал с Чу Цзянлаем, что часть тканей его тела, возможно, уже растворилась в воде и унеслась в канализацию. — Это может вызвать засор, — сказал он. — Впрочем, ты просто позови кого-нибудь прочистить, и всё будет в порядке. Потеря частей тела заставляла Чу Цюбая чувствовать себя несчастным. Хотя он и не ощущал боли, но становился уже неполным. Чу Цюбай был послушным, но странным. И Чу Цзянлай, хотя и не хотел признавать, вынужден был прямо взглянуть в лицо проблеме: состояние его не улучшалось, напротив, день ото дня только ухудшалось. Подходящего психиатра найти было непросто, а Чу Цюбай отказывался разговаривать с незнакомцами. В своих снах он умирал тысячи раз, но каждый следующий вечер снова воскресал. Наконец однажды Чу Цюбай по-настоящему осознал, что он уже полностью мёртв. В одну из ночей, после того как они глубоко соединились телами, он, ещё не отдышавшись, покорно прильнул к груди Чу Цзянлая и вдруг робко высказал просьбу: — Маленькая тыковка, когда будешь хоронить меня, не мог бы ты избежать кремации, я боюсь ожогов. Лучше уж погребение, чтобы обрести покой в земле. Подумав, он вздохнул: — Впрочем, погребение, кажется, грозит нарушением закона. Ладно, тогда лучше сожги меня. Чу Цзянлай мгновенно оцепенел. Застыл в изумлении, шокированно глядя на него с выражением ужаса на лице. Чу Цюбай долго ждал ответа, но так и не услышал его, поднял голову и предложил обсудить: — Ты сам меня сожжёшь, хорошо? Чу Цзянлай мёртвой хваткой сжал кулаки, его губы дрожали, когда он прижался поцелуем к мягким волосам на макушке: — Не говори глупостей. Голос его был очень нежным. Но Чу Цюбай, услышав это, почувствовал в сердце глубокую грусть: он недавно умер, но Чу Цзянлай отказывался его хоронить. *** Примечание автора: Симптомы брата — это типичный синдром Котара*1. Когда болеет тело, все обращают на это внимание, но недуги души часто остаются в тени, хотя порой они мучают человека гораздо сильнее. Всем важно помнить о психическом здоровье. И конечно, мира и здоровья вам. *** Сноски: *1. Синдром Котара (синдром «живого трупа») — редкое психическое расстройство, при котором человек убежден, что он мёртв, у него нет внутренних органов или его тело разлагается. Впервые описан французским неврологом Жюлем Котаром в 1880 году. Встречается при тяжелой депрессии, шизофрении и некоторых органических поражениях мозга. *** Перевод команды Golden Chrysanthemum