Неизлечимая болезнь / Хроническая болезнь

Похороны Хань Юэ назначили на семнадцатое декабря, субботу. Чу Цзянлай заметил, что на церемонии Чу Цюбай, стоявший рядом, постоянно витал в мыслях: казалось, его взгляд был прикован к гробу в центре зала, а на лице возникло выражение такой устремленности, что Чу Цзянлаю стало страшно. В тот день Чу Цзянлай вёл себя необычайно кротко и бережно. Утром перед выходом, как обычно, поймал ноги Чу Цюбая, чтобы надеть носки и ботинки. Закончив, поднялся и уже хотел поцеловать его, но вдруг замер и, как истинный джентльмен, тихо спросил разрешения: — Брат Цюбай, можно тебя поцеловать? Чу Цюбай долго всматривался в его лицо, подозревая подмену. Перед ним стоял вылитый Чу Цзянлай, однако в глазах у того горела такая искренняя, тёплая нежность, почти как у той маленькой тыковки, что всё ещё жила в сердце Чу Цюбая. Он помедлил и наконец ответил: — Можно. Гроб для Хань Юэ заказали в срочном порядке, из чёрного хрусталя. Из-за ужасных повреждений прозрачную крышку заменили на полностью тёмно-серую. Вдова и сын прилетели из-за океана и теперь стояли совсем близко к телу. На их лицах читались неподдельная скорбь и усталость. Прощание с открытым гробом отменили, заменив его тремя поклонами перед портретом. Хань Юэ был человеком известным, весть о его смерти мгновенно разлетелась по крупным СМИ, и желающих проститься оказалось немало. Однако из уважения к усопшему и его семье церемонию провели в узком кругу, только для родственников и близких. Через неделю должна была состояться открытая панихида. Как ближайший племянник по крови, Чу Цюбай стоял в первом ряду. Чу Цзянлай, примазавшийся к процессии, встал по правую руку от него и то и дело оборачивался, внимательно глядя на брата. Этот «подменыш» вёл себя странно: он не просто отнёсся к участию в похоронах без должной серьёзности, а вместо того чтобы разделить скорбь родных, он не сводил с Чу Цюбая встревоженного взгляда человека, который хочет что-то сказать, но не решается. Сам Чу Цюбай тем временем мысленно планировал собственные похороны. Он не хотел пышности и шума. Смерть — это благо, и не стоит созывать толпу друзей и родственников, чтобы все вместе громко рыдали. Однако он очень надеялся, что Чу Цзянлай, ради старого знакомства и тех лет, когда он бесплатно позволял ему спать с собой, из чувства долга согласится быть одним из тех, кто понесёт его гроб. Чу Цюбай хотел, чтобы крышка его гроба была прозрачной. Тогда он смог бы наблюдать за всей церемонией. А Чу Цзянлай стоял бы по правую руку от гроба, на том самом месте, где сейчас стоит вдова Хань Юэ. Это место для самого любимого человека. Чу Цюбай самовольно решил оставить это место для Чу Цзянлая, хотя ещё не знал, согласится ли тот занять его. Ведь Чу Цзянлай — человек без чувств и без понятия о долге. А вдруг он откажется? Чу Цюбай не мог придумать, каким ещё доводом его убедить. Чу Цзянлай крепко держал Чу Цюбая за самое уязвимое место: мог управлять его волей, похищать его чувства, монополизировать всю его любовь. И даже ненависть. А у Чу Цюбая ничего подобного не было: он никогда не мог нащупать слабое место Чу Цзянлая, потому что слабых мест у того просто не существовало. Слишком пристальный взгляд мешал сосредоточиться, и Чу Цюбай вынужден был прервать планирование собственных похорон. Когда ведущий церемонии начал рассказывать о жизни Хань Юэ, Чу Цюбай наконец не выдержал и тихо спросил: — Что ты на меня всё смотришь? — Брат Цюбай… — Чу Цзянлай мягко взглянул на него; в красивых глазах сквозила тревога. — Ты ведь не оставишь меня, правда? Чу Цюбай ответил взглядом. Ему очень хотелось спросить, согласится ли тот быть у его гроба, но на чужих похоронах такие вопросы казались неуместными. Он промолчал и лишь тихо произнёс: — Угу. Церемония завершилась в четыре часа дня. Вечером у Чу Цзянлая был неизбежный банкет в соседнем городе, но сначала он вместе с водителем отвёз Чу Цюбая домой. Чу Цюбай не любил, когда в доме толпится прислуга, поэтому у них никогда не оставались ночевать домработницы. Чу Цзянлай распорядился, чтобы няня ровно в шесть вечера прислала повара готовить ужин и лично проследила, чтобы Чу Цюбай всё съел, прежде чем уйти. Старая няня служила семье Чу тридцать лет, вырастила обоих мальчиков и была почти что второй матерью. Услышав, как Чу Цзянлай лично, до мелочей, даёт указания насчёт еды для брата Цюбая, она не удержалась и засмеялась в трубку: — В последнее время многие судачат, будто вы с братом Цюбаем из-за денег поссорились. А я-то вижу: всё это пустые сплетни от тех, кто ничего не понимает! Наши молодые господа никогда деньгами не дорожили! К тому же, маленький господин, ты с детства больше всех любил брата Цюбая. Ради его счастья готов был отказаться от всего на свете, верно? Слова няни были несколько фамильярны, но Чу Цзянлай искренне улыбнулся: — Вы совершенно правы. Он довёл Чу Цюбая до самой двери. Перед уходом остановился на пороге в нерешительности. Ему очень хотелось попросить прощальный поцелуй. С того раза, когда он самовольно впился в губы Чу Цюбая, довёл брата до слёз и получил взбучку, Чу Цзянлай несколько дней не позволял себе ничего подобного. Он прочитал несколько книг о близких отношениях и вынес из них немало теоретических знаний: любовь должна строиться на равенстве и уважении. Чу Цзянлай смутно чувствовал, что Чу Цюбай будто забрал назад ту обильную, казавшуюся бесконечной любовь, которой раньше одаривал его. Это вызывало в нём сильное беспокойство. Никогда ещё он так остро не хотел освоить какое-то умение: мечтал за одну ночь стать экспертом в любви. Ему не терпелось, чтобы Чу Цюбай скорее выздоровел и снова стал тем братом, который улыбался ему, тыкал пальцем в лоб и ласково звал «маленькая тыковка». Прочитав множество философских книг о любви, Чу Цзянлай вывел для себя главную истину: «Любовь должна быть честной и открытой, полной искренней отдачи, далёкой от обмана, контроля и лишения». И тут же с тревогой осознал, что за эти годы он прошёлся по всем минным полям любви. Он смутно почувствовал, что действительно ошибся, и начал бояться: вдруг Чу Цюбай никогда его больше не простит. Он стоял в дверях, глядя на Чу Цюбая, но всё не решался заговорить. Ему очень-очень хотелось поцелуя, хотя бы для того, чтобы убедиться, что брат всё ещё любит его. Но Чу Цюбай в прихожей выглядел совершенно спокойным. Совсем не похожим на терзаемого сомнениями Чу Цзянлая, который впадал в панику от любого холодного взгляда и чувствовал горькую досаду и полное бессилие перед запертой на ночь дверью. — Брат Цюбай… — Что? — Ты можешь меня поцеловать? Выражение лица Чу Цюбая стало подозрительным: — Что ты сказал? Сердце Чу Цзянлая болезненно сжалось, но внешне он остался невозмутим и даже улыбнулся: — Я уезжаю по работе… Я был таким послушным. Разве не положен прощальный поцелуй? Этот «подменыш» действительно вёл себя послушно, но был слишком прилипчив, вечно требовал поцелуев. Чу Цюбай слегка нахмурился, хотел отказать, но решил, что отказ будет слишком хлопотным. Поэтому он наклонился, коснулся губами его губ и сказал: — Будь осторожен в дороге… и возвращайся пораньше. Всю дорогу до Сичэна Чу Цзянлай купался в счастье оттого, что брат Цюбай попросил его вернуться пораньше. С последнего раза, когда тот говорил ему «возвращайся пораньше», прошло ровно полгода. Он всё еще любит меня, — с облегчением думал Чу Цзянлай. От Цзянху до Сичэна два часа езды. Чу Цзянлай выехал в половине пятого, банкет начинался в половине восьмого, и времени было с запасом. Но в тот день ответственный от организаторов, стоявший у входа и приветствовавший важных гостей, прождал до восьми и так и не увидел даже тени Чу Цзянлая. В пять часов двадцать одну минуту вечера в доме внезапно взвыла сигнализация. Система была настроена на режим оповещения о пустом доме и срабатывала, только когда внутри никого не оставалось. Сердце Чу Цзянлая болезненно сжалось. Он схватил телефон, хмуро открыл приложение с камерами. Кабинет, спальня, гостиная, зал… Он быстро пробежался по всем местам, где мог находиться Чу Цюбай, но нигде его не было. Это не ложная тревога: в доме действительно никого. Чу Цюбай снова ушёл без предупреждения! Ярость мгновенно захлестнула его. Чу Цзянлай стиснул зубы и тут же позвонил главе охраны. Гудки шли до автоматического сброса, никто не ответил. Он мрачно перезвонил. Снова тишина. Гнев постепенно угас, уступая место другому чувству, опустошающему страху, сковавшему сердце. Он набрал секретариат и группу ассистентов, велел немедленно отправить людей домой да проверить, что происходит. Закончив, он снова открыл приложение и принялся внимательно просматривать записи за последний час со всех камер в доме, выискивая хоть малейший намёк на то, куда мог деться Чу Цюбай. Сердце билось тяжело и медленно, пока в одной из записей не появился Цзун Мин. Тогда оно внезапно рванулось, заколотилось о рёбра, словно готовое вот-вот выскочить изо рта. Этот знаменитый в Цзянху доктор Цзун Мин не должен был появляться в его доме в такое время. Точнее, Цзун Мин прибыл в район Танчэн Бинцзян в два сорок дня. Другой его пациент, давно страдавший бессонницей, жил в том же комплексе. Сеанс был назначен на три часа. В четыре тринадцать Цзун Мин закончил консультацию и вышел из квартиры предыдущего пациента. Проходя мимо здания, где жил Чу Цзянлай, он в нерешительности остановился. В этот день была годовщина смерти его сестры. Родители Цзун Мина умерли рано. С тех пор они с сестрой Цзун Юэ всегда жили только вдвоём, опираясь друг на друга. Родители оставили брату и сестре солидное наследство, позволявшее им вести обеспеченную жизнь и никогда не заботиться о тратах на еду и одежду. Цзун Мин и сестра счастливо прожили вместе много лет. Это крошечное счастье оборвалось ровно десять лет назад, в этот самый день. Десять лет назад, примерно в то же время, Цзун Мин сидел на уроке физики, рассеянно думая, куда после занятий повести Цзун Юэ ужинать, как вдруг его вызвали к классному руководителю. Тот с сожалением и сочувствием сказал: — Твоя сестра прыгнула с крыши. Скорая только что увезла её в больницу. Не продолжай уроки, поезжай туда скорее. Цзун Юэ только перевелась в новую школу. В предыдущей её травили и высмеивали за то, что она открыто призналась в чувствах к красивому и успешному мальчику. Не спросив согласия самой Цзун Юэ, брат, желая её защитить, самостоятельно перевёл её в среднюю школу при своём институте. Но не прошло и недели, как случилось непоправимое. Цзун Юэ спрыгнула с седьмого этажа, головой вниз. Череп разлетелся вдребезги; сердце и дыхание остановились мгновенно. Реанимация была лишь формальностью. Цзун Юэ оставила длинное предсмертное письмо. В нём она объясняла свою противоречивую, ошибочную, необратимую любовь к тому мальчику. В конце письма она написала: Чу Цзянлай сказал, что я — таракан, и он прав. Я действительно как таракан, а он — самый лучший кусок сыра в витрине магазина: выглядит аппетитно, свежо, сияет соблазнительным блеском, но до него никому не добраться. Он холоден, жесток, лишён всякого сочувствия. Но что делать… Даже зная всё это, я не могу остановиться, всё равно так сильно его люблю. Даже если он тысячу раз скажет «не приближайся», я всё равно, как мотылек на огонь, брошусь к нему не раздумывая. Он как чёрная дыра, поглотившая всю мою любовь и страсть, превратившая меня в уродливого призрака, полного обиды и злобы. Я ненавижу себя за то, что до сих пор не могу перестать о нём думать, перестать хотеть быть ближе. Он такой загадочный, как древнейшая тайна Бермудского треугольника. Жаль, я не смогла её разгадать, навсегда осталась без ответа. Чу Цзянлай меня совсем не любит, он даже имени моего не помнит. Сколько ни просила взглянуть на меня хоть раз, он оставался равнодушен. Из-за него одноклассники меня отвергли, высмеивали. Боль, как корнями, вросла в сердце, опутала тело, не давала дышать, не давала шагу ступить. Брат, прости, у меня не хватило смелости жить дальше, выпрашивая любовь. Поэтому я всё закончила. Получив прах сестры, Цзун Мин решил хотя бы взглянуть на этого мальчика по имени Чу Цзянлай, каков он из себя. Он увидел его на школьном стадионе. Тот действительно был выдающимся: красивый, холодный. Даже просто стоя в толпе, выделялся, как журавль среди кур, сиял. Но он безжалостно растоптал нежную девичью любовь и косвенно отнял молодую жизнь, полную возможностей. Цзун Мин провёл в их школе два дня. Однажды столкнулся с ним вблизи и, с трудом сдерживая боль, спросил: — Товарищ, здравствуй. Хотел узнать, ты знаешь Цзун Юэ? В каком она классе? Чу Цзянлай равнодушно посмотрел на него, сунув левую руку в карман, и холодно ответил: «Не знаю» и «Не загораживай дорогу». Сестра была права: он смотрел на людей точно как на тараканов. *** Перевод команды Golden Chrysanthemum