Безмолвие

Тошииэ всё же попытался повредничать. Он обнаружил Ясабуро спящим и, по-отцовски ласково проведя тому ладонью по мягким волосам, вышел уговаривать Кикучиё задержаться до рассвета. — А повелителю Нобунаге я всё как объясню? — сложив руки на груди, прошептал тот. — Сами ведь знаете: чего он не любит — так это когда его личные помощники пропадают на ночь. Они говорили прямиком в проходе; Тошииэ даже не свёл дверей. А потому и сам зашептал, пусть и чуть звонче собеседника: — Говоришь так, будто он ждёт тебя сегодня в личных покоях. — Но, не услышав ответа сразу, невольно напрягся: — Или я что-то пропустил? К Кикучиё, у которого сами собой опали руки, пришлось подойти чуть ближе — и лишь тогда стало ясно, что он всё-таки побледнел. Мгновение длилось напряжённое молчание — а затем на Тошииэ наконец подняли сияющий негодованием взгляд: — И на что это, позвольте спросить, вы такое намекаете… — На то, что ребёнку можно бы и дать выспаться. Иначе это будет его вторая бессонная ночь. А перед встречей с господином — да после смерти старшего брата… — Тошииэ замолк в явном возмущении — прекрасно зная, насколько его младший соратник ненавидит расстраивать старших. Уже в следующее мгновение на лице напротив отразилась непростая борьба; от Кикучиё заметно повеяло тревогой. Однако он умело скрыл истинные чувства за лёгким недовольством и, вздохнув, тихо возразил: — Поймите и вы меня, господин Маэда. Повелитель на взводе — и это мягко сказано; его, уверен, даже лишний час промедления взбесит… — А если я обещаю поговорить с Нобунагой лично? — Тошииэ как можно утешительнее поглядел в красивые и ясные глаза Кикучиё. — Можем вместе придумать, как ты меня убеждал — а я ни в какую не соглашался… — Всю ночь? — Всю ночь, — подчёркнуто кивнул Тошииэ. — Он знает, что я жене не изменяю; к тебе вообще не будет вопросов — ни с одной из сторон… — Ну не-е-ет, — закатил глаза Кикучиё — и даже назад отшагнул, словно в буквальном смысле желая отстраниться от попыток воззвать к его сердцу. — Я не могу — понимаете? До сих пор я исполнял безупречно любое, совершенно любое повеление владыки. И, если теперь вдруг послушаю вас — насколько бы вы мне ни нравились, — он тем более прекратит доверять. А нельзя, чтобы он прекращал мне доверять; я прославиться хочу — да и в целом, наверное, дожить хотя бы до принятия воинского имени… Скорее бы уже… Они спорили яростным шёпотом, кажется, ещё минуту-другую. Кикучиё не уступал, сколько его ни успокаивали. Тошииэ даже собственный опыт изгнания припомнил, лишь бы донести, что разозлить Нобунагу, да верному подданному, нужно ещё очень постараться… Но тем лишь всё испортил. — Да в том и дело, что я — вообще не вы! — окончательно вознегодовав, воскликнул Кикучиё в полный голос. — В вас-то и сила, и стать намешаны от природы в нужных количествах — а поглядите на меня! — он обвёл ладонями своё тело — по молодости ещё не до конца окрепшее. — Мне, чтобы доказать свою пригодность, стараться нужно вдвойне больше вашего! И я вдвойне расстроюсь, если одним ослушанием лишусь того доверия, которого добивался годами! В итоге Ясабуро проснулся — и вопрос, когда вести того к Нобунаге, решился не в пользу Тошииэ. Он, справедливости ради, отвоевал хотя бы право всё воспитаннику разъяснить. И вопрос возможной казни до последнего благоразумно обходил… но Ясабуро догадался. — Стать главой после отца — самое то для нашего умницы Сакичи, — не по-детски мрачно хмыкнул он, пока оба сидели на уступе. Успела выйти луна, и светлая кожа Ясабуро казалась пугающе бледной в серебрящем всё вокруг свете. — Уж он-то наверняка Ишида не подведёт… — Не смей так шутить, — почти прорычал Тошииэ. А затем, опомнившись, как можно ласковее добавил: — Я непременно уберегу тебя от гибели — слышишь? Как отведу в обитель — сразу направлюсь к Токичиро… — И господин Такэнака вас убьёт. — А я воскресну и заставлю его со мной сотрудничать, — Тошииэ решил направить в иное русло злость, вызванную тем, насколько просто… насколько несправедливо Ясабуро смирился с возможностью смерти. — Мы обязательно что-нибудь придумаем. В крайнем случае я лично тебя украду и где-нибудь спрячу. — Тогда вас убьёт Ода Нобунага. — А я снова воскресну. Ясабуро, не выдержав, тихо засмеялся. Посмотрел на сияющий мириадами мелких самоцветов — отражением звёзд — снег, что укрыл спящий внутренний сад. Но, прошептав: — Вот бы сути правда умели воскресать — чтобы я ещё хоть раз увидел брата… — не выдержал — спрятал лицо в ладонях. А затем вдруг резко, шумно всхлипнул — полоснув, как клинком, этим звуком по самому сердцу. И высоко, пусть и сдавленно, выпалил: — Да что же случилось с отцом — у Такэда?! Почему он не может возвратиться хотя бы на день! Тошииэ вздрогнул; соскочив прямиком в снег, чуть ли не стащил Ясабуро с уступа — вынудив обнять за шею и уложить голову на плечо: — Тише-тише, родной… — он принялся гладить того по спине и волосам с лаской, которой не проявлял, вероятно, и к собственным детям; именно сейчас до ужасающего ярко чувствуя, насколько воспитанник ещё не готов к испытаниям сурового мира. — Господин Масацугу ни за что вас не бросит; мы с Хамбэем и Токичиро непременно придумаем, как его вернуть… слышишь? Ясабуро не отвечал, но и не спорил. И довольно скоро успокоился. Но не к счастью — к сожалению. Поскольку не более чем принял на время неизбежность… того, что Тошииэ обязан был любой ценой предотвратить. Кикучиё, к его чести, терпеливо дождался, когда Ясабуро окажется в состоянии идти. И, пусть даже смотрел с другого конца уступа ярко, зорко… жаловаться на задержку не посмел, ограничившись лишь чуть сильнее обычного поджатыми губами. По пути, который все трое преодолевали, хрустя гэта по снегу, в образе нингэна («Так заложник вернее никуда не скроется; он же кицунэ — не хватало ещё, чтобы набросил на себя морок и сбежал», — пояснил Кикучиё), Тошииэ настолько хотел закрыть глаза — да так и заснуть, что вынудил себя во всех мелочах продумывать, что именно сделает и скажет по прибытии. «Надо попроситься охранять Ясабуро… И по возможности от него не отходить… Но между делом — метнуться к Токичиро… И как-то сделать так, чтобы Хамбэй меня не придушил…» Ясабуро время от времени тёр глаза и позёвывал. — Ты хотя бы днём-то спал? — в конце концов, спросил у того Тошииэ. — Пока был у меня в усадьбе? Ясабуро не то поёжился, не то пожал плечами: — Немного. Но мне приснился кошмар. Тошииэ расспросил бы — но они уже приближались к обители Нобунаги. А внутри и вовсе мелочным показалось то, чем способно сознание напугать во сне: хуже всякого кошмара теперь угнетала явь. Усадьба Нобунаги давила, ломала, душила в сравнении не просто с усадьбой Маэда или Хашиба. А самой собой — меньше суток назад, когда Тошииэ только отправлялся к Ишида за новым заложником. Тогда всё тоже было пропитано скорбью, но хотя бы сдержанной. Теперь же перегородки казались мрачнее, углы — глуше, а проходы — теснее. С горем Нобунаги, спасибо Такэда, мешалась тихая ярость — что словно бы перебрасывалась на все окружающие помещения и сутей. «Мало ведь было того, что тэнгу тяжелы от природы, — подумал Тошииэ, невольно обводя взглядом хрупкие, опущенные ниже привычного плечи Ясабуро с рассыпанными по ним отросшими янтарными прядями. — А сыновья Ишида ещё и все кицунэ, из-за чего вдвойне уязвимы к тёмному колдовству». Чуть ближе к рабочим покоям Нобунаги Ясабуро пришлось обогнать. Тошииэ склонился к плечу Кикучиё, что до последнего провожал их по проходам: — Он до сих пор не ложился, правильно? — Тот молча прикрыл глаза. — Тогда, быть может, заглядывать к нему пока небезопасно… для жизни? — Жить в целом небезопасно — для жизни, — как раз дойдя до нужных дверей, замер и понизил голос Кикучиё. Сейчас уже он держал свет — и оттого взгляд тёмных, цепких, поистине ястребиных глаз казался особенно хищным. — Но вы ведь как-то до последнего справлялись. — Гнев на усталость множится… — тихо возразил Тошииэ. Но Кикучиё перебил: — Напротив — делится. А иначе кажется потому, что он наконец прорывается. Будьте благоразумны: отсрочка сделает лишь хуже. В непростые времена живём. — Он коротко глянул за плечо. — Кстати. Хотите, буду за молодым господином Ишидой тихонько приглядывать? Могу даже отправлять вам тайно записки, через госпожу Мицки. Она сделает так, чтобы повелитель Нобунага ничего не заметил. Тошииэ невольно напрягся… пока не сообразил, что своей внезапной услужливостью Кикучиё очевидно хочет отыграться за недавнюю непреклонность. И, покачав головой, отозвался не до конца определённым: — Только если мне запретят приближаться к Ясабуро самому, — а дальше дружески хлопнул Кикучиё по плечу — чем вынудил его испуганно подпрыгнуть на месте: — Но спасибо большое. Он, естественно, догадался, что его отвергли. И подспудно расстроился, однако внешне остался невозмутимым — если не считать чуть подёрнувшегося инеем тёмного взгляда. После чего с тихим: — Прошу извинить, — понёс свет к ближайшей стойке. Тошииэ тем временем вспомнил о совсем притихшем — так, что и присутствие перестало ощущаться чутьём, — Ясабуро. И взглянул на него; и напрягся сильнее прежнего — едва увидев, как совсем побелело у того личико; как широко распахнулись обрамлённые светлыми ресницами золотистые глаза; как поджались мягкие губы — так что на остром подбородке появились морщинки. Из облика Ясабуро будто бы резко выжали самые остатки любой надежды, что Тошииэ сумел внушить тому у себя в усадьбе. — Ясабуро; солнце; иди-ка сюда, — подозвал он подопечного, пока есть время. И, склонившись, провёл тому ладонями по плечам, снизу вверх — и обратно, словно в стремлении согреть после мороза, которым окутала их природа по дороге сюда. — Послушай меня внимательно. Просто отвечай на прямые вопросы владыки и будь, как умеешь, умницей. Ты всё знаешь; Хамбэй не раз тебе разъяснял. Так ведь? Ясабуро кивнул; взгляд его прояснился, однако не до конца. Тем не менее Тошииэ обрадовался, что привёл того в себя пусть даже частично. — Предупрежу владыку, — чуть громче прежнего объявил Кикучиё, что как раз подошёл обратно. А возвратившись через минуту из помещения (Тошииэ к тому времени успел вызвать у Ясабуро обеспокоенную полуулыбку, ласково опустив тому ладонь на макушку и ободряюще улыбнувшись первым), произнёс вроде бы торжественно: — Повелитель Нобунага желает видеть второго сына Ишида без сопровождения, — но с таким взглядом, словно просил не убивать. И шагнул было к Ясабуро — вот только Тошииэ, вовремя встав, ненавязчиво закрыл того собой; объявил — сам нарочно повысив голос так, чтобы Нобунага, опять засидевшийся допоздна в своих рабочих покоях, отчётливо слышал: — Совсем без сопровождения он не может, — и, посмотрев на перепугавшегося было Кикучиё многозначительно, с той же громкостью добавил: — Не в возрасте же ещё. А я для Ясабуро наставник. И, — легкое прикосновение к хачимаки на лбу, — глава отряда, что нашего владыку защищает. Кикучиё устало изогнул брови; коротко глянул в сторону. И, наконец, показательно отшагнув, в наигранном возмущении воскликнул: — Ну господин Маэда, ну я ведь передал вам прямое указание повелителя! Тошииэ, тут же сорвавшись к дверям, уверенно развёл створки сам. И, даже не подумав робеть под недовольным взглядом из другого конца полумрачной комнаты, бережно ввёл Ясабуро: — Повелитель Нобунага. — Я же просил, — нахмурились в ответ — сквозь выпадающие на лицо жёсткие тёмные пряди. Ясабуро мелко задрожал, едва услышав звучание низкого, неумолимого голоса — и, несомненно, почуяв мощь карасу-тэнгу, которую Нобунага неизменно источал одним своим естеством. — А я — объяснил, — Тошииэ прикрыл дверь и провёл воспитанника вглубь помещения; мягко усадил того на циновки перед столом. После чего опустился на колени сам и, склонившись, учтиво попросил: — Так что не велите казнить за дерзость. Позвольте вступиться за подопечного и его семью. Ясабуро, к счастью, хватило душевных сил кротко склониться следом. Нобунага, судя по всему, закатил глаза. Но смягчился немедленно, поскольку, едва проронив: — Голову… снял бы любому иному, окажись он сейчас на твоём месте, Инучиё. Но это ты, так что просто подними, — указал неугасимо пылающим взглядом на место по левую руку от себя. — И помни: ты мой подданный — которому вручили заложника. — Сам Нобунага, очевидно измождённый — и злой будто бы прежде всего оттого, как тяжело это скрывать, сидел за письменным столом, облачённый в два косодэ поверх нижнего. Третье, плотное и алое, было наброшено в небрежности на плечи поверх обычного — цвета корня мурасаки. При этом Нобунага скрестил ноги и подпёр гладкую щёку ладонью — даже не пытаясь прикинуться, что намерен, как обычно, сочетать беседу с иными срочными делами. Тошииэ успел коротко шепнуть Ясабуро: — Я рядом, — прежде чем отодвинуться туда, куда прежде безмолвно указали. Нобунага, как водится, некоторое время молчал, пронзая потупившего глаза ребёнка взглядом и поджимая выразительные тонкие губы. После чего проронил в красноречивой натянутости: — Второй сын Ишида… значит? — Так точно, повелитель Нобунага, — подтвердил Ясабуро. — И как зовут? — Он представился. — «Я» — как в «Яджиро», но с «третий сын»? — Всё… всё верно… повелитель Н… — Ты, надеюсь, знаешь, что случается с заложниками в худших из случаев? — резко перебил его Нобунага. — Например, когда отец семейства оказывается предателем — и потому задерживается в стане врага? Ясабуро немедленно вскинул глаза, вот только на сидящую перед ним суть смотреть не посмел; и на Тошииэ, сколько тот, обеспокоившись, ни вглядывался, тоже. Уставился в пустоту где-то чуть левее от владыки — и цветом лица окончательно сравнился с бумагой на перегородках вокруг. Однако чуть позже севшим голосом начал озвучивать явно выученное: — У вас есть все причины подозревать отца в измене, повелитель Нобунага. Однако у меня, как у сына Ишида, есть все причины отцу верить. Он, убеждён, не посмел бы предать Ода. И я готов стать залогом… — Чего именно? Что твой отец не вернётся? Хватит повторять за взрослыми ту чушь, которую тебе внушили. Я спросил: понимаешь ли ты, что жить тебе осталось меньше четырёх дней? — Янтарный взгляд Ясабуро тут же затуманился окончательно; губы его дрогнули — и он даже дрожать перестал, как если бы весь покрылся ледяной коркой. — Ясно, — отняв руку от светлого лица, раздосадованно заключил Нобунага. — Всё-то у вас, у Ишида, одни слова — да без умения за них отвечать… — Повелитель Нобунага, — Тошииэ, не выдержав, дёрнулся с места и поспешил склониться перед столом, — позвольте мне лично пребывать при Ясабуро… — Не позволю, — даже не подумав дослушивать, посмотрел мимо Нобунага. Тошииэ, подобравшись к столу чуть ближе, совсем закрыл Ясабуро собой — и понизил голос: — Ты ведь пускал меня к Яджиро… — Он был сыном «врачевателя Ода, что обменивается опытом со знахарями Такэда», — низко проворчал в сторону Нобунага. — А этот мальчишка — сын изменника, что не доложил мне вовремя о предательстве Шингэна. Тошииэ ненадолго поддался смятению. Однако после попытался выловить пылающий взгляд напротив: — Об этом уже известно точно? И пылающий взгляд, пусть и в показательной неохоте, переместился-таки на лицо: — А могут быть иные расклады? Какое-то время Тошииэ просто всматривался в лицо напротив, искренне силясь найти в непримиримости своего господина… своего некогда возлюбленного и неизменно друга хотя бы какие-то намёки на бреши — остатки сострадания. И осознав, что вот-вот поддастся непозволительному — сейчас! при Ясабуро! — отчаянию, на возмущённом надрыве спросил: — Быть может, стоит для начала всё выяснить? — Не буду я ничего выяснять: некогда, — упрямо отрезал Нобунага. — У меня сестрёнка меж двух огней, а наследник почти женился на дочери врага. Делать мне нечего — тратить лишнее время, решая, как быть с семьёй бесполезного знахаря… Тошииэ нахмурился; в его голос прокрались намёки на рычание: — «Бесполезного»? Настолько, что ты сам его отправил к Такэда лазутчиком? А не думал, что его просто держат — как узника; как источник сведений об Ода; как ценного для нас врачевателя; как… — невольная заминка, после которой вышло исключительно прошептать: — того, на кого ты всё же положил некогда гла… Нобунага выпрямился и громко ударил ладонями по столешнице. Тошииэ не дрогнул, но замолк. Нобунага же гневно процедил сквозь зубы: — Зарываешься, Инучиё. В том числе в землю — каждым новым словом. Я прекрасно помню, как ты благодарен Ишиде за то, что он выходил твою драгоценную супругу. И только поэтому готов сейчас притвориться, что ничего не слышал, — он подался чуть вперёд… после чего вдруг изогнул жалобно тёмные брови. И искренне, одними губами попросил: — Уйди прочь, пожалуйста; оставь меня наедине с мальчишкой. Я разъясню толково, что Ишида не возвратится; что терять попросту нечего. И что спастись можно, если со мной сотрудничать — а не прятаться за Токичиро. Мне ведь нужен тот, кто способен пробиться через колдовскую оборону Такэда; и Уэсуги; и Ходжо. Нужен кицунэ — пламенный… — Ясабуро не пламенный, — немедленно возразил Тошииэ — в полный голос. — Огненный… но не пламенный. И Нобунага коротко посмотрел в сторону; огорчённо вздохнул; невольно сжал в кулаки крепкие ладони. — Кое-кто снова хочет в изгнание? — А я уйду, — не моргнув, отозвался Тошииэ. — Но тогда и Ясабуро ты больше не увидишь. Нобунага, не удержавшись, мрачно усмехнулся. — И твоей неотёсанной дерзости должен быть предел, Инучиё, — произнёс он в искреннем неверии. — Я твой должник, но не настолько. Целиком в моей власти истереть в пыль что Ишида, что Маэда — за ваш с мальцом побег… Нобунага замолк — и по его лицу пробежала тень волнения, едва Тошииэ, от до сих пор не забытой боли прищурившись, вцепился в чёрное косодэ у себя на плече. — Клянусь, я вытравлю твоё перо; найду ближайшего врачевателя — и вытравлю, — произнёс он одними губами. И, отметив, как искрящиеся глаза напротив распахнулись самую чуточку шире, добавил: — Если ты не позволишь немедленно увести Ясабуро туда, где его будет оберегать кто-то третий. Нобунага посмотрел ещё чуть изумлённей. Однако затем во взгляде напротив вспыхнул намёк на скрытый запал: — Это должен быть кто-то «свой»… — Я выбираю Мицки, — выпалил Тошииэ, едва успев задуматься. Нобунага, тут же отвернувшись, сердито выдохнул. Помолчал какое-то время, кусая в остервенелой задумчивости губы. И, наконец, устало приложил ладонь ко лбу: — Прочь отсюда — пока я не передумал… — Но смотрел уже открыто, пусть и сложив руки на груди, когда позволил дойти аж до двери — а напоследок всё равно окликнул: — Инучиё. — И, дождавшись, когда Тошииэ, невольно вцепившись Ясабуро в плечи, оглянется, громко и чётко проговорил: — Учти, милый. Ишида не вернётся — казнишь мальчишку лично. Найтись с ответом сразу, естественно, не вышло. И в горле пересохло, когда в ответ на это взгляд в полумраке полыхнул злорадством. — Воля ваша, — наконец, отозвался Тошииэ бесцветно и вывел Ясабуро за двери. А дождавшись, когда в покои позовут до сих пор ожидавшего снаружи Кикучиё, развернул воспитанника и приобнял: — Забудь его последние слова; я ни за что не дам тебя в обиду. Ясабуро, однако, вцепился в чёрные рукава Тошииэ до того крепко, что побелели тонкие пальцы. Он чуть не обжёгся о них, когда коснулся утешающе ладонью, — настолько они были ледяными. Ужас, казалось, пропитал Ясабуро целиком, и никакие слова, никакие действия не помогали. На ногах он, кажется, до сих пор держался одним чудом. Кикучиё вернулся до неуместного цветущим — не сказать иначе. Уверенно кивнув Тошииэ, объявил: — Мне велено сопроводить второго сына Ишида в предназначенные ему покои. Вам — предупредить госпожу Мицки, — и, чуть склонившись к Ясабуро, уточнил как можно мягче: — Молодой господин, наверное, проголодался? Я распоряжусь, чтобы ему подали завтрак. «Да ему же сейчас кусок в горло не полезет», — чуть раздражённо подумал Тошииэ. И ни капли не удивился, когда Ясабуро, отстранившись, на грани слёз взмолился: — Ну зачем… — Обязательно ешь хорошо, — тем не менее ободряюще произнёс Тошииэ, склонившись к воспитаннику сам — целиком отвлёкши его на себя. — Считанные дни — и я тебе спуску не дам на разминке, ясно? Ясабуро попытался неловко кивнуть — слёзы уже отчаянно смаргивая. И Тошииэ, ощутив острее некуда предстоящую тоску… да, да, только тоску — не более… «Нет, нет… Ни за что! — он порывисто обнял Ясабуро снова — и даже позволил себе коротко зажмуриться. — Я поклялся: в моей жизни — больше никаких неоправданных смертей!» После чего, наскоро наведавшись в рабочее помещение — почуяв, насколько не лишним будет переобуться в вараджи, — выяснил, что Мицки сегодня следит за владениями у ворот. А затем бросился её искать — и с ней договариваться. Она, к счастью, предложенные условия восприняла на ура. Лишь уточнила напоследок — зачем-то подвязывая, словно перед боем, чёрные рукава таски: — Мне, значится, сделать всё возможное, чтоб папашка не оставался один на один с мелким Ишидой? И нянькаться с ним, пока не вернётся Ишида побольше? Тошииэ аж рассмеялся — настолько не выдерживал уже напряжения. И тем не менее отозвался хмурым: — Буду тебе должен до конца жизни. — Да чего уж; это я вам задолжала по самое-самое, — хмыкнула Мицки — и, стянув как можно туже ярко-рыжие волосы на макушке, мгновенно слилась со тьмой внешнего двора. Тошииэ возвратился всё же своим, людским, не таким стремительным, как у шиноби, ходом к крыльцу — куда как раз вылетел, пусть и в переносном смысле, раскрасневшийся от спешки Кикучиё. — Господин Маэда… — резко застыв, позвал он почти в неузнаваемом трепете. Тошииэ списал это на изумление: они ведь даже не договаривались, что после того, как Мицки придёт к Ясабуро, встретятся. И, чтобы не тянуло размышлять над неуместным и слегка неуютным впечатлением от чужого отклика на себя, как можно невозмутимее начал: — Мицки, выходит… — При Ясабуро, — кажется, сам того не заметив, назвал заложника по имени Кикучиё. Но ладно хоть опомнился — и, прочистив горло, уже совсем прежним, строгим голосом добавил: — Я лишь забыл сказать, что в Хашиба весть о письме Ишиды Масацугу и решении повелителя Нобунаги передал. Так что там, куда вы сейчас, полагаю, собираетесь, всё уже знают. Тошииэ, что до сих пор, поскольку стоял при крыльце, смотрел на Кикучиё снизу вверх, благодарственно прищурился: — Что и ожидалось от тебя. — После чего многозначительнее прежнего добавил: — Нобунага с личными помощниками редко промахивается — оттого и держит дольше положенного при себе. Тот, казалось, снова изумился. И, возможно, поэтому отозвался на дальнейшее прощание не сразу, лишь через несколько шагов прочь окликнув: — Господин Маэда! — а осознав, что по своим меркам прозвучал как-то слишком взволнованно, невольно вцепился, когда к нему обернулись, в тёмные хакама — прежде чем как можно сдержаннее добавить: — Берегите, пожалуйста, себя. И, возможно, Тошииэ всего лишь показалось… а может, Кикучиё действительно, прежде чем развернуться и уйти, покраснел зачем-то сызнова. Как бы то ни было, уже мгновение спустя Тошииэ на быстром ходу перекинулся в пса. И дальше исключительно бежал, со всех лап, взрывая ими тонкий лёгкий снег. Хотелось бы верить, что не просто в усадьбу к Токичиро — а навстречу спасению Ясабуро… Вот только Тошииэ ещё тогда, когда вдалеке начали вырисовываться очертания ворот, почуял: чего-то не хватает. А едва выросши в нингэна навстречу соскочившему с них воплощению молчаливой бдительности, Казууджи, почему-то первым делом спросил: — Сакичи совсем расстроился, да? Вы, надеюсь, его успокоили? Тот, весь в чёрном, и так казался продолжением самой ночи. Однако тут ещё и помрачнел: — Не знаю, можно ли вам говорить. — Он сверкнул колючим щурым взглядом из-под зукина — однако почти сразу отбросил его назад. — Теперь — хоть что-то. Тошииэ сложил руки на груди: — Ты на стороне Хамбэя? — Повелителя Хидэёши, — чуть тряхнув черноволосой головой, поправил Казууджи. — А он не на шутку перепуган. Тошииэ весь напрягся — и с трудом дождался, когда его наконец пустят. Онэ встретила прямиком у ворот, вместе с Тацу; совсем разбитая, до боли крепко, однако, вцепилась в руку: — Хамбэй готов тебя убить, но ты не слушай; я тебе верю — и супруг мой тоже; нам нужно срочно решить, как возвратить Масацугу домой; он наверняка не по своей воле задержался, оттого и причину назвал несуразную; Тацу, — она посмотрела на знахарку, — из Панциря, как и врачевательница при Шингэне, а ещё они втроём, с Аканэ, подруги детства; ты ведь поможешь нам выпросить переговоры с Такэда?.. — Погоди-погоди-погоди, — Тошииэ как можно бережнее расцепил её пальцы. — Мы всё обсудим — но отведи меня для начала к Сакичи, пожалуйста. Онэ застыла — и сама отдёрнула руки. А Тацу, всмотревшись в лицо совсем коротко: — Только не говорите, что… — за миг перебросилась в волчицу — и умчалась по двору к крыльцу; легко взлетела вверх — опять уже девушкой. Онэ невольно проводила её взглядом — и, вновь повернувшись к Тошииэ, несколько раз быстро-быстро моргнула. — Инучиё, — наконец, напряжённо позвала она. — А… зачем тебе малыш Сакичи? Тошииэ не смог ответить. А уже вскоре оба увидели, как Тацу мчится со всех ног обратно. И по одному её взгляду, полному ледяного ужаса, стало окончательно ясно. В усадьбе недостаёт не чего-то — а кого-то. И этот «кто-то»… — Сакичи! — выдохнула Тацу, едва уцепившись за светлый рукав Онэ и будто бы лишь благодаря этому остановившись. После чего, развернув её к себе, в отчаянии забормотала: — Сакичи нет в комнате, где мы его заперли! Он использовал морок, сбежал от господина Сандаю… и, кажется, направился к землям Такэда!