Безмолвие

Сэнчиё резко вдохнул — и раскрыл глаза. Увидел перед собой тьму; несколько раз моргнул; попытался вырваться из оцепенения. Сообразил, что лежит грудью на покрывале, хотя засыпал вроде как положено — на спине. И зажмурился, осознав, насколько не хочет находиться сейчас в собственном теле. «Угораздило же меня…» — он еле смог пошевелить пальцами рук; наконец упёршись ладонями в постель, через огромное усилие приподнялся. Всё болело, горело и ныло так, словно ежедневно подвергалось жесточайшим пыткам. Очень хотелось плакать — почти на каждом движении. И тем не менее Сэнчиё понимал, что больше не уснёт — да и не имеет на это права. Повелитель Мурашигэ упрямо продолжал свою опасную игру. А именно вовсю добивался расположения Оды Нобунаги — продолжая при этом видеться с госпожой Даши. Сэнчиё уже проболтался, что знает о первом, а потому не смел до сих пор сказать, что видел вторую. Но повелитель Мурашигэ явно догадался — если судить, как показательно отстранился после ночи, когда разбил ненароком сердце. Повелитель Мурашигэ отстранился; и чуть ли не каждый день, в строгой холодности, напоминал не покидать усадьбу; и грозил сковать губительным для кицунэ колдовством тэнгу, если хотя бы единожды поймает. Но Сэнчиё изучать тайком обстановку не прекратил; хуже — он принялся наведываться аж к землям Ода. Не потому, что ощущал себя способным пересилить и самые тёмные оковы наставника — а поскольку не считал правомерным лишать его надёжного тыла, когда и возраст подошёл едва ли не десятилетие назад, и способностями природа наделила словно бы ради этого, и кровь Микода, сколько ни прячься, упрямо даёт о себе знать. И, пусть ни разу до сих пор не удалось увидеть хотя бы мельком самого Нобунагу, о котором всюду слагали предания — одно кровавее другого… пусть даже… пускай не удалось пока забраться настолько вглубь, чтобы зацепить кого-то важнее дозорных… «А ну-ка успокойся, — еле удержался от того, чтобы одёрнуть себя вслух, Сэнчиё, пока омывал тайком лицо растопленным в ладонях снегом — выбравшись в самый недосягаемый из уголков сада. — Да, он ину — но ты-то скрывался под сильнейшим мороком», — утешал — пока повязывал, уже в покоях, чёрный оби на такого же цвета уваги. Сердце каждый раз стремилось выпрыгнуть от груди, стоило вспомнить, сколько волнения вызывала любая попытка всмотреться в личную охрану Оды Нобунаги; проследить — за достойнейшими, по его мнению, сутями, отмеченными хачимаки кроваво-алого цвета; остаться совершенно незаметным — при тех, перед кем вернее взрезать себе горло, едва попавшись, только бы не обречь на беду в том числе повелителя Мурашигэ. Ведь если выловят и не дай небо отдадут на милость сильнейшему в колдовских владениях — и оттого предельно чуткому к лисьей силе (в том числе к лисьему пламени!) тэнгу… А они непременно сначала возьмут живьём, потому что почуют. Точнее, почует. Первый среди сильнейших, один стоящий сотни — предводитель охранного отряда; сильный — как его верность; неистовый — как его ярость. Перед глазами ненадолго померкло; пальцы соскользнули с оби. Слишком ярко вспомнилось, насколько грозно раздаёт указания; требует отчётов; радеет за безопасность своего жестокосердного владыки способный управляться с четырьмя клинками разом, отмеченный шрамом на правой щеке, безукоризненно верный пёс Ода. Сэнчиё уже выяснил, сам к тому не стремясь, имя этого пса. «Острый клинок, что бережёт родной дом у самой его границы»; «тысячелетний пёс», пред которым не устоит никакая «тысячелетняя мудрость». Маэда, известный прежде как Инучиё, а ныне — Тошииэ. И страшно было думать, какой ужас должен внушать сам Ода Нобунага — раз ему безраздельно принадлежит сердце этого пса… Сэнчиё пошатнулся — но вовремя открыл глаза и вцепился в раму двери справа от себя. Кажется, сегодняшняя вылазка обещала стать особенно опасной: слишком уж явно на равновесии сказывался недостаток сна. — У меня нет выбора, — шепнул себе Сэнчиё. И, посмотрев на дверь в направлении, где находилась, в другом конце усадьбы, опочивальня повелителя Мурашигэ, чуть громче добавил: — Выбора мне не оставили вы. Внешний двор, занесённый снегом, показался потусторонним миром под холодным сиянием полной, невинно-бледной луны. Сэнчиё вышел под это сияние безбоязненно — уже скрытый под лёгким, безукоризненным, даже на резких движениях не искрящимся наваждением. Свет, казалось, подпитывал — не пронзая, но рассеиваясь и притом поглощая любые намёки на плотность и тень. Однако и готовности требовал безупречной — обещая разоблачить при малейшем проявлении слабости. «Впрочем, я и сам себя отлично разоблачаю — когда наступаю на ветки, — самоукоризненно закатил глаза, вспомнив, Сэнчиё. Однако тут же попытался внушить себе: — Я справлюсь. — И, ненадолго прикрыв глаза, добавил: — Я должен». А затем, подавшись к земле, сорвался с места — на одном из первейших шагов перекинувшись в седошёрстного под луной, мягколапого лёгкого лиса. Сэнчиё ни разу до сих пор не выбирал места слежки нарочно, в каждую новую вылазку руководствуясь больше наитием — и успевшим накопиться к очередной ночи безрассудством. Накапливалось его, как правило, значительно меньше, чем, наверное, хотелось. Однако до сих пор Сэнчиё неизменно находил, прежде чем уткнуться в предел смелости, повод возвратиться домой с чувством выполненного долга; по меньшей мере успевал, пока не бросался прочь в ужасе, наслушаться, что в Ода заняты чем угодно, кроме подозрений в сторону дома Араки. Однако сегодня храбрость внезапно принялась заканчиваться ещё на подступах. Сэнчиё точно знал, что границы ещё не пересёк. Путь к заветной уязвимости, что открывала выход вовне, занимал обычно где-то на треть больше времени, чем успело, по ощущениям, пройти. Удобной брешью выступал тот клочок владений Икэда, где на их рубеже стыковались друг с другом три силы: сумрачный туман повелителя Мурашигэ, оборонная стена, рождённая Тигриным клинком Такэда, и стремящееся её продавить, неизменно волнуясь, охранное колдовство Ода. Можно было, конечно, в запале да по усталости пропустить угольно-чёрную, ледяную на ощупь крошку, которую подвесил в воздухе, по границе земель господина, наставник; промчаться стремительно и не зацепить даже — поскольку с лисьего внешнего морока, как с шёлка, соскальзывало что угодно, ему по силе заметно уступающее. Вот только кицунэ ли — да не заметить присутствия значительно более плотного, густого, вслепую обтекающего и пусть даже безуспешно, но яростно стремящегося проникнуть под каждую небрежную складку сомнения; в любую неосторожную прореху беспечности? Сэнчиё ли — да пропустить неумолимую воронову силу, которая даже в объятиях Тигриного клинка вынуждает всё сжиматься внутри? К тому же при стыке трёх пределов, как при требующей дополнительной бдительности точке, неизменно обнаруживались люди Икэда. Причём вполне себе заметный отряд — пусть даже не такой яркий и суровый, как «алые повязки» Ода… Сердце всё-таки дрогнуло — и лапы оставили едва заметный след на снегу. Пришлось замедлиться; остановиться; замести, вернувшись и мысленно проклиная себя, улику мягким хвостом. Снег сегодня не шёл, а полагаться на удачу Сэнчиё не имел права. Зато обязан был верить невезению. И оттого, вынужденно подуспокоившись, без шуток задумался, не возвратиться ли немедленно обратно… только чтобы через мгновение тряхнуть головой: нельзя. Лапы вновь понесли вперёд — вопреки явным знакам со стороны природы. Сэнчиё мысленно выдохнул, когда отряд Икэда всё же обнаружился; когда удалось наконец пересечь сплетение трёх защитных сил на границе. Минута, другая, третья… десятая — и вот показалось, что самое страшное уже позади… А затем Сэнчиё — вдруг — почувствовал. И замер — настолько резко и бездумно, что изобличающе взрыл снег прямиком перед собой. Прошла, кажется, вечность — в течение которой отчаянно хотелось верить: показалось. Но нет — вот… и снова… и опять… в лапы всё же било — да так, что передавалось аж до груди; аж до замершего в трепете; в страхе — нет, в ужасе! — сердца. Кто-то, пока невидимый, мчался навстречу. Кто-то тяжёлый, и мощный, и явно бесстрашный, поскольку не думал хоть на толику скрывать звуковую рябь, разносящуюся из-под лап. Сэнчиё не смог остаться лисом — превратился в нингэна. И чуть не вцепился в ворот уваги — осознав, что отчаянно задыхается; что скрыться должен немедленно — уничтожив как-то следы присутствия; что не сможет сейчас убежать — поскольку всё уже пропало. «Я — уже — пропал…» — в ушах зазвенело. Сэнчиё до рези в глазах сильно прищурился. Но уже мгновения спустя понял, что обманывать себя бесполезно — и впереди либо смерть, либо ад. Сэнчиё знал эту рябь — настолько хорошо, что ощущал её даже теперь, человеческими ладонями, под которыми смертоносным свидетельством таял быстрее нужного колкий и обжигающий снег. Именно она разносилась по крепкому насту, взлетала легчайшей дрожью по стволам, срывалась щекочущим зудом с кончиков веток — на какое неколебимое дерево ни взберись — каждый раз, когда мчался куда-то в образе ину тот самый предводитель охраны. Так не вовремя вечно попадавшийся на глаза; словно бы ежедневно поджидавший ровно там, куда приведёт лазутчика помесь чутья, дерзости и легкомыслия. И сегодня тоже — будто знавший, на каком именно пути сможет пересечься со злостным нарушителем границ, что до последнего считал себя неуязвимым. Сэнчиё почти всхлипнул — и вдруг до предельного чётко увидел, насколько обманчиво пушистые лучики у снежинок, что успели опуститься к тому времени на чёрную ткань хакама. С заледеневших губ сорвалось: — Он всё это время слышал… И теперь наконец настиг… — после чего тело окончательно ослабло, прямиком в снегу, смиренно ожидая заслуженной за эти недели безумства кары. Любые дальнейшие мысли застыли в плену у морозных оков; даже в душе словно всё побелело и выцвело напрочь. Раз-другой Сэнчиё порывался дотянуться до отцовского танто, но вспоминал, что тогда распустит волосы, и временил. Уже вскоре ударная рябь начала переплавляться в хруст — как если бы кто-то громадной челюстью перекусывал на каждом новом шаге, на каждом новом миге по целому хребту. У Сэнчиё заныли все кости, но он не только не шевельнулся — окончательно одеревенел. А дальше и вовсе прекратил дышать — едва меж редких, изломанных жизнью, кровавых под луной стволов акамацу возник он. Возник стремительной и потрясающе крупной тенью, что на каждом широком, яростном рывке вперёд лишь вернее заполняла собой окружающее пространство — от сугробов и до небес. Сэнчиё ощутил, как с ресниц сорвалась на правую скулу первая слеза отчаяния; как, подхваченная морозным воздухом, застыла, обжигая кожу — и стала, отрезвляющая, последней. Пёс, могучий и бурый, так сильно похожий на волка, беспощадно взрывал снег тяжёлыми лапами; мчался диким предвестием неотвратимой расправы навстречу — выверенно, неуклонно. И дышал тяжело — широкой грудью; размеренно — зная, что ищет. А точнее… кого. И как именно с ним, отыскав, намерен поступить… Сэнчиё вдохнул — рвано, словно в яростной жажде; задрожал всем телом; ненадолго вцепился пальцами в снег под собой; потянулся к отцовскому мотоюю и как можно сильнее дёрнул; чувствуя, что со шнуром теперь держит в обмёрзшей руке ещё несколько выдранных в спешке волос, всё равно обратил его в танто; прижал к шее — только чтобы на ощупь понять, что развернул клинок заточенной стороной прочь… Ину тем временем был уже совсем близко; почти как на себе ощущался отличающий его от сородичей шрам — бледной рваной полосой под правым глазом; почти прожигающим — свирепый, светящийся гибельным золотом взгляд. Это был не просто верный пёс — а голодный; готовый уподобиться горным сородичам из древних преданий — и в один присест проглотить любого путника, что посмеет по неосторожности оступиться. «Что уж говорить обо мне, — танто выпал из дрожащих рук куда-то в снег рядом; мир вокруг покачнулся. — Обо мне — оступившемся сознательно…» В прыжке до грозный ину припал к снегу грудью, готовясь напасть. И Сэнчиё, осознав вдруг, как хочет жить, невольно закрыл голову ладонями… …Он почти вскрикнул — едва услышав громкий треск уже позади, где-то на уровне поясницы. А потом наст треснул ещё раз — но самую малость тише и дальше. А затем опять — через рывок прочь. И заново — ещё неуловимее и безвреднее… Сэнчиё, конечно, отнял, пусть и медленно, руки; дерзнул даже ощутить, как неожиданно ласково в остальном ледяной ветер касается рассыпавшихся по спине и плечам длинных, серебристых под луной прядей. Но добросовестно просидел зарытый кяханами в сугроб ровно до тех пор, покуда не исчезло окончательно присутствие ину, что не напрыгнул метко на, а перемахнул вслепую через… «…Через взрытый мной до этого снег? — Сэнчиё едва не хлопнул себя по лбу. — Так он, выходит, до последнего в упор меня не видел?! — и, раздосадованно простонав, поднялся тяжело на онемевшие от холода и неудобного положения ноги; развернулся туда, куда вела зеркальными осколками дорожка… нет, вообще не следов — а почти смехотворных в своей неуклюжести колдобин и рытвин, от которых нещадно рябило в глазах и тянуло скривиться. Хотя ладно, скривиться, кажется, тянуло от того, как мутило — после пережитого… и притом совершенно бессмысленного страха! — Ну, зато теперь я точно знаю: даже блистательный глава охраны Ода; даже непобедимый Маэда Тошииэ попросту бессилен перед моим мороком, — Сэнчиё аж подчёркнуто выдохнул — чтобы окончательно себя успокоить. И дёрнулся было вперёд… только чтобы сообразить: ему же вообще в другую сторону. — Я. Направляюсь. Вглубь. Владений. Ода, — напомнил он себе как можно сознательнее — едва обнаружив, каким беспочвенным сопротивлением отзывается тело на попытку развернуть его всё же в нужном направлении. И, совсем для верности, добавил: — Где как раз так удобно сейчас отсутствует оплот обороны». А по пути дальше — уже куда надо, снова в облике кицунэ, всё-таки позволил себе надеяться, что при сердце владений Оды Нобунаги хотя бы кто-то, хотя бы как-то обозначит причину, по которой его пёс так самозабвенно устремился прямиком к границе с Такэда.