Безмолвие

К тому, насколько сила Нобунаги вязкая и удушающая, Тошииэ как никто другой привык. Однако, едва влетев в облике ину в объятия тёмного колдовства на границе при Такэда; осознав, насколько тяжелее и медленнее теперь движется; почувствовав, как заложило уши… искренне перепугался. След малыша Сакичи по-прежнему улавливался, даже здесь; на отрезке, где бились за влияние две равнозначно могучие оборонные силы; вмешанный меж слоёв терзаемого беспокойством плотного занавеса. Вот только то, что Тошииэ добрался аж до края владений Ода, а лисёнка так и не догнал, означало лишь одно. Сакичи успел уже выбраться по меньшей мере в пространство безвластия меж землями — меж границами, — причём на ту его половину, где ходили дозором Такэда; в худшем случае — уже, в стремлении вызволить господина Масацугу, пересёк колдовскую стену, порождённую Тигриным клинком; уже использовал лисье пламя; уже привлёк внимание Нобунаги… «Я бы почувствовал! — отчаянный рывок — и Тошииэ буквально вылетел из тягучего плена; вороново колдовство, стремясь удержать, содрало шкуру ину, и в снег пришлось приземляться уже человеческими коленями, в чёрных хакама. Кожа над правой ключицей горела — наказанием за дерзость, однако Тошииэ некогда было думать, поймёт ли что-то Нобунага. — В конце концов, тут схлёстываются два мощных колдовства», — усилием воли перебросившись в пса снова, тот помчался по следу Сакичи дальше, только бы предотвратить непоправимое. Ведь, если Нобунага вновь лишит всего Тошииэ, тот справится — совсем как справился в прошлый раз. А вот если обнаружит в Сакичи способный привести к безраздельной власти «пламенный цветок»… Полоса земли меж владениями была густо усыпана такэ, сейчас особенно сухим и жёстким. Тошииэ ринулся меж стволами зверем, но пожалел на первой же ветке, что хлестнула по носу. А в нингэна вырос, ругаясь вполголоса, на второй — которая едва не выколола левый глаз. После чего начал продираться прямо так, локтями и грудью, не обращая внимания на то, как нещадно заросли терзают джимбаори. И остановился лишь единожды — когда едва не сорвало хачимаки. — Да будь же проклято это всё! — яростно прорычал Тошииэ, когда с третьего раза не вышло отцепить ткань. После чего плюнул и, стянув повязку, резко дёрнул её к себе — а затем, ворча уже под нос, принялся стремительно оборачивать круг ладони то, что осталось. До сего дня Тошииэ над этой хачимаки отчасти трясся, ведь она служила прежде прочего знаком возвращения после позорного изгнания в приближённые Нобунаги. Вот только её важность меркла в сравнении с тем, какой ужас своим безрассудством мог натворить Сакичи… Воцарившаяся тишина в сравнении с треском такэ показалась безупречно пронзительной — и Тошииэ не сразу заметил, что по ту сторону зарослей, вообще-то, глухо даёт знать о себе суета. А точнее, спор, перемежаемый бряцанием, скрежетом и лязгом клинков… «Выходит, Сакичи всё же наткнулся на дозорных Такэда, — Тошииэ вынудил себя решить, что это не беда, а везение. — Только бы теперь мальца не тронули; только бы решили взять живьём… и только бы он не додумался творить пламя при свидетелях…» Он бросился к краю чащи — и чуял, чем дальше, тем отчётливее: Сакичи здесь; он видим и в человеческом обличии; он по ту сторону чащи, но ещё не за колдовской стеной; он больше не движется, поскольку оцепенел от ужаса и измождения… Осталось понять, отчего поднялась суматоха до того яркая, что дозорные даже не отозвались на громкий треск поблизости и… направили оружие друг против друга? — Шима Киёоки! Позволь напомнить: ты даже не подданный Такэда! И, если не пропустишь меня к вторженцу немедленно, я, клянусь, забуду и о заслугах госпожи Чачи, и о том, как тебя ценит владыка Шингэн… — Моё мнение неизменно, господин Масанобу: если в Такэда внезапно принято нападать на беззащитных и слабых, то ни мне, ни Ханано тут не место! Первый голос Тошииэ узнал как принадлежащий главе разведки Такэда; второй же пока вызывал вопросы. Тот, кто возражал господину Масанобу, был моложе, однако говорил в самой основе своей неколебимее, из-за чего происходящий спор походил на попытки яростного ветра — посланника небес — сдвинуть с места крепчайший валун. Мгновение спустя, когда Тошииэ наконец вырвался из зарослей на поляну прямиком при стене Такэда, впечатление подкрепилось и зрительно. Перед окружённым помощниками статным и лёгким шиноби в алом джимбаори поверх светлого косодэ и в чёрных подвязанных хакама, с катаной наготове, красивым по-ледяному лицом и собранными в высокий хвост длинными волосами цвета ночи врос в снег, вонзив в него пред собой замбато и закрывая застывшего в ужасе Сакичи, высокий и сильный буши в тёмном. Буши грозный, чуть встрёпанный и в чём-то даже, как Кэйджи, дикий — но внушающий уважение решительным негодованием во взгляде. На левой скуле Шимы Киёоки удалось, чуть приблизившись, различить тонкий шрам — и это вынудило застыть. Перед глазами явно, если судить по общему уровню тепла и разливающейся по крепкому телу в изобилии живительной силе, находилось отражение Тошииэ. Причём не только воинского, не только внешнего, не только возрастного толка, но и природного — зеркальная чуткому ину исцеляющая суть ооками. И чтобы у неё — да не сошёл шрам… Потрясающее совпадение — которому Тошииэ изумился настолько, что невольно потянулся к собственному следу от ранения под правым глазом… Но опомнился, заметив, как на него устремились взгляды всех присутствующих. И в золотистых глазах Сакичи вспыхнула смесь стыда и облегчения. — Господин Маэда… — дёрнулся было с места тот. Господин Масанобу тут же рявкнул: — Стоять! — и подался к мальчику сам — но замер, едва Шима, сжав правую ладонь на рукояти клинка, одним мощным движением переставил его вбок, буквально отрезав Сакичи от чужих глаз. После чего нахмурился сильнее прежнего — так что пролегла складка на лбу, на который выпадали из густого хвоста короткие чёрные пряди: — Ещё раз говорю: это дитя, и оно безобидно. Господин Масанобу посмотрел на Шиму, как показалось, с намёком на искреннюю обиду. И пробормотал: — Да что с тобой сегодня такое? — после чего стремительно окинул взглядом — думается, в чём-то презрительным — Тошииэ: — И что тут внезапно забыли вы? — Но, резко опомнившись, всё же кашлянул и в напускной учтивости кивнул: — Господин Маэда. Правильно я понимаю, что этот мальчик вас знает? Не подскажете, как именно он оказался в той части межграничья, что доверена надзору владыки Шингэна? Краем глаза Тошииэ успел заметить, как, воспользовавшись поводом, принялся действовать Шима. Пока господин Масанобу размеренно спрашивал, тот вдруг прекратил хмуриться — и прямо-таки на глазах превратился в самого что ни на есть тёплого и приветливого человека: перехватил замбато левой рукой; ласково коснулся правой макушки Сакичи — что до последнего смотрел, ошарашенный, на широченное лезвие; отвлёк на себя; ободряюще улыбнулся; шепнул: — Хочешь — спрячься за меня. Я не дам тебя в обиду, — а потом выпрямился обратно — и так же за долю мгновения превратился в воплощение свирепости. «Только не говорите, что я ровно так же смотрюсь при Ясабуро», — едва не поёжился Тошииэ. А вслух, поклонившись, ответил: — Примите мои извинения, господин Масанобу. Дитя мне знакомо, поскольку прибежало с наших земель. И я здесь затем, чтобы забрать его… — А можно узнать, почему ваши дети вообще бегают к нашим землям — через нас же? — на этот раз голос господина Масанобу зазвучал чуть хрипло — словно покрылся инеем. — И почему именно кицунэ? Верно я предполагаю, что он был под покровом невидимости — раз настолько уверенно предстал перед нами лисом? И явно перепугался, когда мы ринулись к нему? Я так понимаю, он не ощутил в запале, что ваш же предел сорвал завесу. Вот только почему молодой господин вообще до последнего чаял остаться необнаруженным? — обманчиво красивые, почти чёрные глаза напротив на каждом новом вопросе всё сильнее щурились — пока взгляд не стал острым-преострым, как свежезаточенный кунай. Господин Масанобу, вопреки положению шиноби, явно злился — в том числе потому, как уязвляло тому гордость непослушание Шимы. А для торы злость — предвестник состояния, которое прекращается лишь одним из двух поводов. Первый — убийство. Второй — смерть. Тошииэ, вестимо, хотел бы избежать обоих исходов. А потому в меру осторожно, в меру твёрдо начал: — Произошло, уверяю, обиднейшее недоразумение… — но прервался, едва чуть поодаль раздалось звонкое и гневное: — Сакичи! Какого ляда ты здесь забыл! Все тут же обернулись в сторону охранной стены Такэда — цвета растворённой в воде крови: та устремлялась в небеса и где-то в них понемногу рассеивалась. Тошииэ, конечно, вновь узнал говорящего ещё по голосу: это был господин Масацугу, наверняка сразу, изнутри владений Такэда, почуявший появление Сакичи при границе; сердитый и, судя по всему, измотанный. Его косодэ и хакама, которые Тошииэ помнил тёмно-синими, за бледно-алой завесой виделись почти чернильными вопреки лунному свету, а вот золотистый взгляд, переданный в наследство сыновьям, казался неподвластным любым попыткам его заглушить — и вспыхивал выражением злости так же ярко, как если бы отдалён был не больше чем на шаг-другой. Чёрные, прямые и гладкие, почти как у господина Масанобу, волосы господин Масацугу в очередной раз собрал подчёркнуто небрежно, чуть ближе к их концам, а его строгое лицо, как обычно, виделось до благородного бледным даже без попыток вычесть румяный колдовской покров. Тошииэ в очередной раз поразился тому, насколько незыблемым остался облик этой сути — так что даже не наложило заметного отпечатка горе. И невольно вгляделся в Сакичи, стыд и облегчение в глазах которого перекрылись страхом. Словно тот предпочёл бы изобличить себя при Нобунаге либо стать жертвой допроса господина Масанобу — но избежать отцовского гнева… Шима, опомнившись первым, принялся переводить взгляд с Сакичи на господина Масацугу: — Погодите, наставник, — а затем задержался на последнем глазами — поскольку именно к нему и обращался: — Так это и есть тот самый ваш третий… Но господин Масацугу, не дав тому договорить, дёрнулся к стене ещё ближе и рявкнул: — Да, это мой сын! А ещё, чую, твой избранник! Вот только это никак не оправдывает ни одного из вас! Так что живо отошёл — и дал мне отчитать ребёнка за безрассудную самодеятельность! Тошииэ ощутил, что глаза у него округляются одновременно с тем, как ползут вверх тонкие изящные брови господина Масанобу. А ещё — с тем, как беспомощно опускаются плечи у Шимы. — Из… бранник? — повторил он до того глухо, словно оказался вдруг на грани между явью и обмороком. — В смысле… то есть я его… — Природный защитник — и потому напросился внезапно в дозор; потому принялся тащить меня прочь отсюда — чтобы я не заметил, как из чащи выбегает лисёнок; потому теперь ведёшь себя так, будто потерял где-то последние мозги, — приложив свободную ладонь ко лбу, устало выдохнул господин Масанобу. — Неужели хоть какая-то определённость… Но, — он резко отнял руку и обернулся к Тошииэ. — Это всё равно не объясняет, что при нашей стене делал кицунэ под внешним мороком. — Да всё же яснее ясного, господин Масанобу, — немедленно очнувшись, устало забормотал Шима. — Ребёнок вдали от отца — и лишился недавно брата… Но господин Масанобу властно вскинул ладонь. И, понизив голос, настойчиво заявил: — С тебя, Киёоки, на сегодня приключений уже хватит. В моём следующем докладе владыке и без того будет доставать неоднозначных о тебе строчек… — Плевать, — нахмурился Шима. — Уж чтобы владыка Шингэн — и не понял… Но господин Масанобу развернулся к тому всем телом и сверкнул глазами настолько угрожающе, что даже у Тошииэ невольно напряглись ладони — в готовности, случись что, хвататься за оружие. После чего заговорил так тихо и вкрадчиво, как если бы давал ещё надежду исправиться — но уже готовился к роковому прыжку: — Выстрой-ка прежде свою сеть разведки — прежде чем решать, чего и как поймёт мой владыка, Шима. Я глава дозора, и мои приказы не обсуждаются — особенно если речь идёт о, возможно, прямой угрозе Такэда. Так что имей в виду: либо ты вспоминаешь своё место немедленно… либо, клянусь, я задержу и господина Ишиду, и его отпрыска, и господина Маэду — после чего по отдельности и с пристрастием допрошу всех троих. И ты окажешься виноват в том, что мы вынуждены будем оскорбить ценнейших представителей союзного нам дома. Разумом Тошииэ вроде бы понимал: ему очень сильно пора вмешаться в происходящее. Не хватало ещё, чтобы пыл внутреннего разлада перебросился на внешние связи Такэда с Ода. Сакичи, конечно, так и не привлёк внимание Нобунаги пламенем — но если теперь подтолкнёт дома к разногласиям насчёт присутствия у границ… Вот только сам воздух при спорящих ощущался настолько вязким и непроницаемым, что и сильнейшее колдовство тэнгу в сравнении казалось милостью. Тошииэ попросту не посмел вклиниваться, едва увидев, как потемнел взгляд Шимы. Попросту не решился перебить, когда тот зарычал: — Тогда и вы имейте в виду: за Сакичи я буду биться насмерть… — Прошу, не надо! — прозвучало до того высокое и пронзительное, что треснул — и мигом рассыпался в осколки невидимый ледяной предел, окружавший до сих пор Шиму и господина Масанобу. Кричал Сакичи, глядя на говорящих — и ужасаясь; вынудив забыть друг о друге и обо всём вокруг; целиком сосредоточив на себе — дрожащем и невыразимо хрупком под гнётом ночного холода вокруг. — Не надо допрашивать; не надо задерживать! Я лишь хотел увидеть отца; я знал, что он, как ооками, почует — и придёт к границе; пусть бы отругал — но только объяснил, почему не может явиться ненадолго домой; я бы передал все подробности наставнику Хидэёши — а он бы объяснил Оде Нобуна… — слишком долгое высказывание вынудило мальчика захлебнуться ненадолго от нехватки воздуха. Мгновение-другое Сакичи… да, он определённо всхлипывал, поскольку на новых словах по его лицу всё же покатились слёзы отчаяния: — И морок был мне нужен… — судорожный вдох. — Он был нужен мне, чтобы меня не заметили и не останови-или-и… — Сакичи всё же тихо завыл, скрыв мокрое лицо в побледневших на морозе ладонях, после чего совсем глухо забормотал: — Я и так уже потерял одного брата… Пожалуйста, помогите, отец… Возвратитесь хотя бы ненадолго — чтобы вам поверили… — а дальше воцарилось безмолвие, перемежаемое лишь детскими попытками не плакать совсем уж навзрыд. Господин Масанобу застыл под взглядами помощников ледяным изваянием — и одному небу было теперь известно, что у того на уме. Господин Масацугу же раздражённо выдохнул и сложил руки на груди: — Ну просил же тебя, столько раз: не позорь ты меня своим нытьём. Передо мной будущий самурай — или девчонка, что не тянет и на куноичи? Нарушил правила, сбежал от наставника, пересёк границу, навёл шуму — а мы теперь отвечай. Извиняться надо и исправлять всё, а не слёзы лить. Сакичи не стал отнимать рук. И плакать не прекратил, пока бормотал: — Простите меня, отец; господин Маэда; остальные… Пожалуйста… Однако после нового отцовского окрика: — Да брось ты реветь! — притих до того пугающе, как если бы резко пожалел о собственном существовании. Воздух вокруг Шимы немедленно зарядился новым напряжением; он окончательно помрачнел, вцепившись как нельзя сильно в рукоять клинка. И Тошииэ, не выдержав, стремительно дёрнулся к Сакичи сам. — Надеюсь, услышанного хватит, чтобы вы просто позволили мне отвести ребёнка домой, господин Масанобу, — бросил тот, едва положив ладони мальчику на застывшие плечи. А взглядом тем временем поблагодарил Шиму, который вовремя убрал с пути клинок, обратив его в чёрный мотоюй. — Как я и говорил, произошедшее — не более чем недоразумение. Семейное дело: ребёнок потерял брата и прибежал, горюя, к отцу. В конце концов, кто из нас не глупил в детстве? Господин Масанобу пристально уставился в лицо; постояв так некоторое время, всё же перебросил в белый шнур собственный клинок. Но проронил холодно: — Воистину. Особенно если учесть, что некоторые умудряются натворить разного не только по детству — но даже по зрелости, будучи женатым и при детях. Тошииэ запретил себе смущаться — хоть самую чуточку. Проглотил непрямое оскорбление с достоинством принимающего похвалу. И, заметив, что окружающие господина Масанобу помощники уже порасправляли плечи и принялись смотреть чуть свысока, не удержался ещё и от подчёркнуто учтивого: — Поведение Сакичи было очевидно безрассудно. А вот его стремление, так вышло, точь-в-точь совпадает с тем, что возникло буквально часы назад у меня самого. Могу я, раз уж выпал случай, лично полюбопытствовать, по какой именно причине господин Масацугу не может отлучиться даже затем, чтобы почтить память наследника? Господин Масанобу прищурился — и взглядом как нельзя сильно напомнил Кикучиё перед лицом прямой нападки: — Мне кажется, или я слышу в голосе одного из важнейших приближённых Оды Нобунаги недоверие к нашему дому? — Ну что вы, — Тошииэ поспешил вскинуть ладони. — Мы не более чем обеспокоились за самочувствие ценного для нас врачевателя… Однако господин Масанобу перебил — резким: — Мы знаем, что у Ода в заложниках уже второй сын этого «ценного» врачевателя. Может, объясните для начала, почему пребывание господина Ишиды в союзном доме требует таких жертв? Тошииэ прищурился — невольно оценив ответный удар как безгранично достойный. К счастью, тут в разговор вмешался сам господин Масацугу — уверенным: — В Ода не доверяют не Такэда. А мне — как выходцу из Имагава. И как сыну знахаря, которого Ода Нобунага собственноручно казнил. Господин Масанобу коротко поморщился. И, помолчав, чуть тише проронил: — О той казни нам известно. Но мне казалось, ваш дом уже признали воинским — и подчинённым Ода… — Воинами готовятся стать мои младшие сыновья, — упёрся ладонями в бока господин Масацугу. — И присягать они намерены Хашиба. Моё же имя Масацугу — знахарское. Поскольку я подчиняюсь Оде Нобунаге лично, как врачеватель. — А, — растерялся господин Масанобу. — Так у вас, выходит, совсем особые отношения? И заложников Ода Нобунага, получается, требовал… — От меня лично — не от дома Ишида, — господин Масацугу ненадолго прикрыл глаза. — Поскольку особое положение требует особой осторожности. Мои сыновья — залог именно моей преданности. И к союзу с Такэда не имеют никакого отношения. Потому я об этом при вас до последнего не распространялся. И потому Ода Нобунага так разозлился на мой отказ явиться немедленно. Это его личный гнев — лично на меня. Точка. После этих слов ненадолго повисло молчание… которое прервалось тем, что Шима, вскинув взгляд к ночному небу, сказал будто бы сам себе: — Знаешь противника и знаешь себя — в ста сражениях ни одной неудачи… И Сакичи, вздрогнув, тут же опустил ладони, робко на того посмотрел — после чего забыл, кажется, окончательно о любых слезах. Поскольку узнал, видно, строчки, которые Хамбэй вынудил сыновей Ишида — да, всех троих — заучить некогда наизусть. Господин Масанобу тем временем огрызнулся: — А то ты знал. — Выяснил в первый же день знакомства, — развёл руками Шима. Но, тут же уважительно склонившись навстречу собеседнику, напомнил: — Господин глава разведки, — в учтивости до того дерзкой, что Тошииэ почти услышал, как в чужих мыслях вспыхнуло: «Убил бы — но дольше буду объясняться перед владыкой». Как бы то ни было, вслух господин Масанобу лишь в ледяной услужливости проронил: — Приносим извинения за дополнительную бдительность, господин Маэда. Однако она была необходима, — и отшагнул чуть назад, чтобы полноценно открыть взгляду господина Масацугу: — Прошу. — А когда Тошииэ подошёл поближе к колдовской стене, добавил уже в спину: — Господин Ишида, выходит, и так бы вам написал… — Да-да, конечно, — ненадолго обернулся тот через плечо. — Но, раз уж Сакичи подарил нам повод поговорить лично… — И поклонился господину Масацугу: — Рад видеть вас в добром здравии — вопреки постигшей Ишида утрате. — А выпрямившись, одними губами виновато добавил: — Я бесконечно сожалею, что всё сложилось именно так. Вблизи стало очевиднее, что господин Масацугу очень за последнее время устал. Тем не менее он нашёл в себе силы с привычным достоинством и твёрдостью произнести: — Уж извините, что не стал распространяться в письме о причинах. Недооценил то, насколько ваш господин, — подчёркнуто, — изводится из-за меня. Мне казалось, не в его привычках растрачивать зря время. И он скорее разгневается, если я примусь во всех подробностях разъяснять, какая хворь сразила ту суть, от которой мы с супругой моего никчёмного подопечного, — кивок в сторону оторопевшего Шимы, — не отходим уже последние несколько дней. Да, такое вот досадное совпадение: для лечения нужно не меньше двух сильных знахарей, а отойти хоть на час — значит обречь больного на смерть, — господин Масацугу развёл руками. — Надеюсь, вашего господина устроит, если вы передадите, что дело в долге врачевателя? И что я по-прежнему безоговорочно верен Ода — а точнее, совершенно определённому представителю Ода… который, вижу, всё никак не отойдёт от предательства Азаи? К концу высказывания в слова того всё же прокралась явная ненависть. Но Тошииэ даже плечи расправил — настолько готов был принять на себя любое не растраченное на самого Нобунагу пламя, лишь бы это позволило выполнить собственный долг, прежде всего наставника. И уже принялся размышлять, что сказать дальше; уже принялся лихорадочно прикидывать, хватит ли, чтобы спасти Ясабуро, хотя бы таких, уже значительно более внятных объяснений… Однако резко забыл обо всём напрочь — едва взгляд напротив стал до того пронзительным, что немедленно приковал к месту. И в голове зазвучало: «Возвращайтесь домой немедленно — и ни слова Оде Нобунаге. Клянусь, буду не позже заката пятого дня, — губы господина Масацугу не шевелились, однако его голос звучал совершенно отчётливо. Означать это могло лишь одно: Тошииэ доверяли, поскольку прямо сейчас давали понять, что перед ним не только ооками, но и кицунэ — способный внедрять в разум морок. — Ждите меня в ночи. И, прошу, следите вдвойне пристально за Сакичи», — после этих слов господин Масацугу посмотрел самую малость красноречивее. Тошииэ тут же коротко прикрыл глаза — показал, что всё уяснил, и обозначил готовность подыграть. После чего замычал в напускной задумчивости, прикинувшись, что последние мгновения не более чем размышлял над дальнейшими словами. И, наконец, сказал: — Слегла, выходит, суть особенно важного толка? — но дальше чуть не подпрыгнул на месте от резкого желания развернуться — настолько сильным отчаянием повеяло вдруг от господина Масанобу… и от Шимы… И даже сам господин Масацугу внезапно помрачнел заметнее прежнего… но, стремительно взяв себя в руки, как можно сдержаннее объявил: — Личность больного — врачебная тайна, разглашать которую позволено лишь при ближайших из родичей. Я понимаю, конечно, что ваш господин предпочёл бы отслеживать каждый мой шаг. Но вы уж ему напомните: не всё в этом мире подчиняется законам силы; есть сути, что выше кровавых противостояний. И мне, как человеку не только врачевания, но и искусства, подчиняться вашему воинскому укладу бесконечно претит. Тошииэ мысленно вздохнул. Однако вслух, поклонившись, отозвался вежливым: — Мой господин, как тонкий ценитель не только искусства, но и сопутствующих сутям редких дарований, наверняка предложенными разъяснениями удовольствуется. — А выпрямившись, добавил: — Вы как нельзя правы в своём стремлении держаться прежде иного законов, принятых среди ооками. Засим, считаю, являться к повелителю Нобунаге лично нет надобности; я обязуюсь сам передать ему всё, что вы прямо сейчас изложили. Господин Масацугу, к лицедейству крайне чуткий, всё же позволил себе самую малость поджать губы. Однако затем кивнул: — Благодарю, господин Маэда. Оба раскланялись окончательно; Тошииэ направился обратно к Сакичи. После чего перед ним присел и как можно ласковее заключил: — Ну вот, всё решилось в нашу пользу. Я передам слова твоего батюшки господину — и он успокоится. Так что теперь Ясабуро точно в безопасности. Надеюсь, силы на обратный путь, лисом, есть? Тот коротко глянул всё ещё чуть красными от слёз глазами в сторону Шимы — что стоял, понуро уставившись в снег. И сипло позвал: — Спасибо вам большое, что спасли, господин… — Киёоки, — обернувшись коротко и чуть затравленно, подсказал тот. После чего, кашлянув в кулак, уточнил: — Просто Киёоки, молодой господин Ишида. Сакичи кивнул сам себе, чуть нахмурившись: видно, запоминал наверняка имя. А затем посмотрел в лицо Тошииэ и спросил одними губами: — Вы же точно меня простили? — А я и не обижался, — потрепал того по гладким волосам Тошииэ. — Но дома извиняться придётся — перед госпожой Аканэ и Онэ. Ты их обеих до слёз перепугал. — Сакичи едва заметно вспыхнул от стыда. — И перед Токичиро… с Хамбэем, да. Они, между прочим, обходятся с тобой бережнее, чем ценители с иными сокровищами. Так что не смей больше предавать их доверия, ладно? В следующий раз, как что подобное замыслишь, предупреждай. И мы обязательно все вместе придумаем, как поступить — но не подвергнуть опасности тебя. Тот, совсем смутившись, промычал едва слышно, но вроде как утвердительно. — Ну что же. Главное — всё прояснилось. Я доложу владыке Шингэну, что произошло недопонимание, вызванное любовью молодого господина Ишиды к родным, — объявил напоследок господин Масанобу. И, поклонившись на прощание, совсем смиренно добавил: — Желаем доброго здравия вашему повелителю. Тошииэ пообещал всё услышанное передать — на словах. Однако на деле, со всеми простившись; дав Сакичи время на короткое прощание с отцом и остальными присутствующими; проведя того неторопливо и осторожно через чащу — защищая собой от хлещущих веток, — а затем, за руку, через тревожимый стеной Такэда тёмный предел; дождавшись, когда тот переведёт дух и перекатится в огненно-рыжего лисёнка; подстроившись под его скорость в облике ину… принялся сосредоточенно размышлять, что вообще сейчас понимает нового. «Шима Киёоки определённо не худший из врачевателей — а значит, вполне способен заменить господина Масацугу при больном. Выходит, то, что от него едва ли можно отойти, — чушь, — думал Тошииэ. — Чушью могло быть и то, что больной вообще есть. Но все заметно напряглись на моих словах о важности. Значит, кто-то в Такэда и правда болен; причём болен пугающе; причём болен значимый. Господин Масанобу едва ли держит себя в руках. Выходит, недуг мог сразить хоть самого Такэду Шингэна. Союз Такэда и Ода на деле лишь временное перемирие. И господина Масацугу держат против воли, поскольку он знает тайну, которая выгодна Нобунаге. А ещё господин Масанобу неизменно читает, что тот пишет вовне. И что пишут ему — в том числе Нобунага. Эх, не проболтаться бы теперь при нём ни о чём из перечисленного…» — но тут тело резко замерло — и в голове опустело. Краем глаза Тошииэ заметил, как остановился Сакичи, что бежал в нескольких шагах левее; как посмотрел вопросительно, склонив голову чуть набок; как, наконец, вырос в ребёнка и обеспокоенно позвал: — Господин Маэда? Тошииэ и сам вырос в нингэна, сидящего прямиком на снегу. А опустив глаза перед собой, понял наконец, в чём дело. «Вот те раз. — Тошииэ возвращался прямиком по собственным следам, которые всё казались непрерывными. Однако тут, среди окрашенных в алый акамацу, отчётливо просматривались под ярким лунным светом забытые кем-то намёки на присутствие. Кто-то некоторое время назад успел с минуту-другую просидеть в снегу на коленях, прежде его взрыв лапами, и, кажется, уронил подле себя… танто? А после — забрал; и ещё растопил перед собой часть наста, жаром ладоней. Тошииэ сначала оглянулся через плечо; затем, прищурившись, всмотрелся в те из своих следов, по которым собирался продвигаться далее. И совсем нахмурился, осознав, что отметившаяся здесь суть, кажется, не оставила больше вообще ни единого на себя намёка — так что предполагать в ней можно было разве только кого-то в духе кицунэ, как Сакичи, под сильнейшим из возможных мороков… — Да вы шутите…» — Тошииэ сам не заметил, как рассеянно потянулся к следу почему-то именно от танто; коснулся снега; развернул ладонь; уставился, заворожённый, на то, как тают на пальцах хрупкие снежинки. Они, как вода, обязаны были оставаться безвкусными — но от них исходил едва уловимый запах, который, стоило приблизить руку к лицу и прислушаться, утяжелял почему-то веки… — Господин Маэда, — вынудив вздрогнуть и очнуться, позвал ближе прежнего Сакичи. — Рядом… кто-то опасный? Тошииэ поднял глаза влево; увидел, как в пронзающем мрак золотистом лисьем взгляде читается искренняя тревога. И поспешил встать, чтобы не пугать лишний раз ребёнка: — Не думаю, — однако в следы присутствия напоследок всё же ещё раз всмотрелся — надеясь как можно ярче впечатать их в память. — Настолько забыться мог лишь совсем новичок… — А могу я тогда спросить? — выпалил Сакичи, не скрывая нетерпения — поскольку поверил уже одному «не думаю». — Пока мы здесь… где никто не слышит? Тошииэ, чуть нахмурившись, покачал головой: — Сакичи, помни: уши могут быть везде. Сакичи деловито огляделся. — Да тут едва ли спрячешься, господин Маэда. — Всё равно: деревьев хватает, — возразил Тошииэ. — Да и вдруг поблизости летает незримым какое-нибудь насекомое? Сузумэбачи, например, как Момочи… — А вы бы разве его не почуяли? — Сакичи, посмотрев в лицо, настороженно прищурился. Тошииэ вздохнул и честно пожал плечами. — Ну давайте я тогда морок разолью. Мы с братом Ясабуро всегда так делаем — если не хотим, чтобы матушка слышала, как мы спорим… — Поспешим домой, а; там, обещаю, тебе ответят на любые вопросы, — дал волю некоторому волнению Тошииэ. И потянулся было к плечам Сакичи, чтобы развернуть его в нужном направлении, однако тот вовремя отшагнул прочь: — Я прошепчу совсем тихо, — взмолился он, — а вы услышите. — И, не дожидаясь согласия, одними губами произнёс: — Отец ведь солгал? И на самом деле в плену? Я ведь без шуток думал, что придётся задействовать пламя; отец нарочно на меня накричал, чтобы я не проболтался о силе, которую мне велели скрывать. Что именно он вам передал — в разум — мороком, пока вы говорили у стены? Клянусь, я никому не скажу. Тошииэ изумлённо вскинул брови: он до последнего был уверен, что морок господина Масацугу Сакичи чуять не способен — поскольку в этом слабее… выходит, был. Это что же, получается… то ли ещё будет? — Господин Масацугу передал — мне — то, что мне и предназначалось, — произнёс Тошииэ строго — осознав, что не в силах выйти из положения хоть самую малость изящнее. — А теперь давай поспешим домой. Иначе сведём на нет старания что собственные, что твоего отца… что твоего защитника. Сакичи уже было нахмурился. Но упоминание Шимы сработало как волшебство. Сакичи сначала весь выпрямился, а затем и ждать не стал — бросился дальше лисом настолько стремительно, что Тошииэ поначалу испугался отстать. А когда поравнялся с лисёнком, невольно подумал: «Весело, наверное, приходиться кому-то природным избранником… Хотя защитником, видно, веселей — в разы», — или… да неужто позавидовал? Доля защитника, предназначенного избраннику природой, доступна была исключительно сутям врачующим. И если столетия назад подобным страдали и лисы, и волки… то ныне, когда первые целить разучились, обусловленные волей свыше узы считались участью одних ооками. Да и то не всех — взять в пример ту же Мацу… Тошииэ резко мотнул головой: недосып и усталость брали своё, вынуждая отвлекаться в такую неподходящую минуту на всякого рода глупости. Ну какое веселье, какие защитники, какая Мацу — когда в границах Ода (мало ведь бед!) теперь ещё нужно было искать лазутчика? Причём лазутчика бесследного — прибывшего неизвестно откуда и исчезнувшего, едва отметившись в снегу, неизвестно куда. А значит, вопреки предполагаемой неопытности, чрезвычайного опасного. И подлежащего скорейшему — едва только Сакичи окажется в пределах усадьбы Хашиба — задержанию.