Безмолвие

Сэнчиё осознал, что забыл отцовский танто, лишь когда вырос в человека около одной из усадеб при главном укреплении Оды Нобунаги. А точнее, возле стены, за которой обитал «удачливый и шумный сару» Киношита Токичиро, что буквально месяцы назад «сшил» себе гордое имя Хашиба Хидэёши из знаков, которые подглядел у соперников. А если ещё точнее, то в перелеске рядом, при стволе кусуноки, прижавшись к которому спиной ощутил, как высыпались на плечи тяжёлые длинные пряди… и едва не сполз по крупночешуйчатой коре прямиком в снег. «Дурной; безмозглый; пустоголовый! — Сэнчиё еле удержался от того, чтобы вцепиться в собственные волосы до оглушительной боли сильно. И зажмурился… но тут же распахнул глаза, осознав: — Я ведь ещё и следа — там, на пути, — хотя бы частично не запрятал! Сегодня даже снега не идёт — а он… а этот… он ведь может побежать обратно ровно по тому же пути…» Он поднял взгляд к сплетению тяжёлых широких ветвей, что вились зловеще, как гибкие чёрные змеи; коснувшись макушкой шершавой коры, принялся дышать глубоко и часто — словно в предчувствии казни. Облачка пара, казалось, почти не срывались с губ: их облик тонул в мороке, облачающем тело близко, тесно, как дурманящие объятия. Вот только, вопреки безупречной невидимости, осознание собственной неуязвимости сейчас разбивалось под натиском истины о собственной же беспечности. Разбивалось в осколки — как тонкий лёд под ударом древка. Всё лишь усугублялось причиной, по которой Сэнчиё теперь прятался за деревом. А именно — испугом, вызванным тем, что через тайный ход в стене за её пределы так вовремя и не вовремя выбрались две бесшумные тени. Ладно хоть зрение не подвело… а то Сэнчиё уже и не знал теперь, в чём вообще мог себе доверять. Осталось найти уязвимость в скрывающем от чужих глаз мороке — и всё, можно окончательно забыть о любых намёках на оправданность своего существования. Дыхание восстанавливаться отказывалось. Хотелось не то испариться, не то заплакать. Сэнчиё, увы, не мог позволить себе ни того, ни другого. И решил, превозмогая ужас, хотя бы краем глаза посмотреть, не скрылись ли тени из дома Хашиба во мраке окружающей усадьбу чащи. Ужас превозмогался слабо. В итоге нос из-за ствола высунуть успелось ровно к тому мгновению, когда тени оказались уже в шаге от дерева. Сэнчиё чуть не вскрикнул — и вспомнил, что его морок преспокойно поглощает и самые громкие звуки, лишь когда, стремительно отшатнувшись с чужого пути и зажав себе рот ладонями, до боли в пояснице неуклюже рухнул к припорошённым снегом корням. Тени скользнули дальше; тени просто шли мимо — и мимо же прошли. Они точно заметили бы — не дёрнись вовремя Сэнчиё обратно и позволь на себя наткнуться. Но нарочно его не искали — лишь сосредоточенно продвигались к важной для них точке назначения… Хотя нет, одна из них, высокая и шагавшая впереди, замерла всё же ненадолго — вынудив застыть вторую, заметно ниже и хрупче. И Сэнчиё лишь чудом вынудил себя не зажмуриться; не сжаться в комок; не взмолиться, сбросив морок, о пощаде — едва первая тень развернулась всем телом навстречу. И ладно бы она просто развернулась — она попала частично под лунный луч, который высветил чёрную чёлку; мертвецки мутный карий взгляд под ней; тэнугуй цвета лёгкого ветра — на шее; бурый, словно потёртый оби поверх уваги… Вот только лишь половиной беды было узнать в этой тени опаснейшего шиноби при Хашиба, гибель во плоти — Момочи Сандаю. Сэнчиё весь похолодел, когда различил, что именно заткнуто у того за пояс. Отцовский танто — который запросто вышло узнать по светло-медовой рукояти из хоноки, отмеченной мелким тёмным пятнышком ближе к лезвию. Первым делом в ужас бросило от того, что глаза, словно бы подёрнутые дымкой, были устремлены теперь ровно туда, где Сэнчиё, приземлившись, сидел — и, без того уже примявший снег своим падением, не смел пошевелиться. Вторым — от того, какая у господина Момочи скорость, если он успел оказаться при усадьбе прежде, да ещё и кого-то оттуда вывести. Третьим — от того, что теперь нужно было пропасть… а отцовский клинок добыть. Или, напротив, бросить — да броситься стремительно прочь самому? Сэнчиё лихорадочно принялся прикидывать, способен ли кто-то сегодня, восемнадцать лет спустя, признать в этом танто оружие Микоды Юкихару, что выступал шиноби дома Ода от скрытнейшей из ветвей Стрелы — Фуджибаяши… А пока прикидывал, голос успела подать вторая тень — в которой вышло узнать врачевательницу при Хашиба, ооками по имени Тацу: — О чём же вы хотели со мной поговорить, господин Момочи? Хищный и притом безжизненный взгляд, казалось, устремился прямиком в лицо — так что Сэнчиё прекратил на время дышать… Однако дальше господин Момочи очевидно посмотрел на собеседницу: — Вернее, думаю, отозваться собственным вопросом: о чём так отчаянно желаешь побеседовать со мной ты, милая? — и склонился, чуть скрадывая разницу в росте. — Не о том ли, почему именно не стало вчера ночью наследника Ишида? Госпожа Тацу, судя по всему, порывалась отпрянуть, но вынудила себя остаться на месте. И, через недолгое молчание, произнесла: — Понятия не имею, зачем мне говорить об этом именно с вами, господин Момоч… — она испуганно прервалась, когда её вдруг схватили за хрупкие плечи под светлым косодэ. И шумно ахнула — когда, развернув, с силой прижали к стволу ближайшего дерева кири. Господин Момочи теперь оказался к Сэнчиё спиной. Зато стало видно побледневшее и оттого выделявшееся во мраке лицо госпожи Тацу, равно как и беспомощный блеск в её тёмных глазах. Господин Момочи, вопреки проявленной мгновение назад грубости, заговорил на грани медового мягко — принявшись в напускной ласке отводить чёрные пряди от чужого лица: — Всё ты понимаешь, родная, — он подался к госпоже Тацу ближе. Та зажмурилась и попыталась отвернуть голову, но её остановили, уверенно прижав сильную ладонь к щеке. — Ну же… Неужто совсем не хочешь знать, как спасти от гибели своего избранника? Госпожа Тацу мигом прекратила сопротивляться. И, кажется, даже чуть расслабилась в объятиях господина Момочи. После чего внимательно в него, властно нависшего, всмотрелась — и сипло пробормотала: — Я ведь и так промолчала о том, кто наверняка подначил и выпустил третьего сына Ишида. Неужто ещё… необходимо… это? Мощные плечи господина Момочи чуть дёрнулись: с его губ сорвалась тихая усмешка. — «Это»… Вы поглядите, какие мы скромные, — теперь он по-настоящему в госпожу Тацу вжался — вынудив её вновь зажмуриться и отвести лицо. Ловкие пальцы подцепили плотный светлый ворот — и Сэнчиё вынудил себя сосредоточиться взглядом исключительно на танто, который Момочи, словно удобства ради, разместил у себя под правой рукой. — Ты ведь вряд ли скромничаешь, когда грезишь тем, как избранник твой мог бы… заманить тебя к себе в объятия хитростью… уровня той, что позволила ему взять целое укрепление глупца Тацуоки… — казалось, эти слова шептали уже в кожу — по всей видимости шеи, что обязана была открыться ещё на повороте головы; а может, уже и обнажённого плеча. — Не забавно ли — что даже имена у вас созвучны… Жаль, избраннику твоему — истинному знатоку военного искусства… скучно брать крепость, что готова сдаться без битвы. Недаром ведь он возвратил укрепление хозяину, едва наигравшись… «Я должен его забрать; я должен его выхватить; нужно подкрасться, покуда они заняты друг другом, и незаметно клинок увести…» — тщетно силился уговорить себя на то, чтобы сдвинуться с места, Сэнчиё. Он не мог уйти, но и оставаться дальше считал невыносимым. И не осмеливался ни сбежать, ни подобраться к танто скорее из-за того, что никак не мог решить, чем вернее сейчас пожертвовать. Одно мгновение казалось, что господин Момочи вот-вот целиком сосредоточится на собеседнице — которую (небо!) успел уже подхватить под бёдра, вынудив обнять себя за шею. Другое — что всё вот-вот завершится, либо само собой, либо потому, что госпожа Тацу всё же решит отбиться… А значит, проще уже бросить всё и сбежать — только бы не слышать уже… и не замечать, пусть даже краем глаза… пусть даже почти целиком под покровом одежд… — Повезло тебе, что я предпочитаю податливых… тихих… послушных, — произнёс господин Момочи вкрадчиво, почти в искренней страсти. — А ты ещё и ооками — телом чуешь все желания любовников… Сэнчиё, не выдержав, зажмурился и зажал ладонями уши… и даже поразился сначала тому, насколько резко оборвался шорох ткани; сбитое дыхание; чужие слова. И даже наполовину успокоился; и даже задумался, не набросить ли на танто, подобравшись чуть ближе, покров невидимости, чтобы ненавязчиво вывести из поля зрения — прежде чем тащить… Однако тут сквозь ладони прорвался вскрик — который при всём желании не вышло бы списать на вызванную безысходностью попытку получить хоть какое-то наслаждение от близости с нелюбимым. Сэнчиё опустил руки, открыл глаза и поднял голову в звенящей безукоризненно ночной тиши. А по стволу кири напротив принялась тем временем сползать на снег обмякшая — уже мёртвая госпожа Тацу… в грудь которой мгновения назад вонзили танто с рукоятью из светлого дерева хоноки. Господин Момочи уже как ни в чём не бывало стоял чуть сбоку — словно нарочно открывая лазутчику удобный обзор. А затем в нарочитой медлительности обернулся; вперился, лишь сильнее приковав к месту, до жуткого тусклым взглядом прямиком в глаза; неспешно, наслаждаясь каждым словом, протянул: — Я сузумэбачи — и вижу уязвимости. В том числе — в твоём бестолковом мороке… никчёмный ты сын Микода. Сэнчиё тут же вскочил и со всех ног метнулся прочь. «Вдоль полосы меж деревьев — и затеряться! В чаще, где не поможет зрение шершня!.. И обратись ты в лиса, болван!» Но господин Момочи был быстрее: он словно бы переместился с места на место и возник ужасающей тенью прямиком на пути прежде, чем вышло переброситься в зверя. — Нет!.. — тонкая мольба оборвалась тем, как крепко и неумолимо, оказавшись в полушаге за миг, Сэнчиё вцепились в горло — и, ещё за один миг разогнавшись, почти вбили спиной в ствол суги поблизости. С губ сорвался беззвучный вскрик; морок тут же осыпался с тела искрящими хлопьями; затылок пронзила боль; в лопатки и поясницу, казалось, впились грубые толстые нити. Перед глазами потемнело — и Сэнчиё лишь на ощупь, лишь остатками воли к жизни вынудил себя вцепиться в холодные на морозе тэкко. — Отпус… Господин Момочи едва слышно фыркнул; резко вздёрнул руку — поднял над землей — и окончательно отрезал доступ к воздуху. Пальцы на чужом предплечье принялись деревенеть; глаза начали закатываться. И будто сквозь толщу воды прозвучало презрительное: — Вы только поглядите на тайное оружие дома Араки. Какая же выросла красота… бесполезная, — после чего господин Момочи разжал пальцы, позволив опасть на снег мешком и наконец закашляться в попытках отдышаться. — Думаешь, я не заметил, как ты тут шныряешь в последнее время? Думаешь, раз под мороком тебя в упор не чует глупый пёс Маэда… ты неуязвим? Сэнчиё ахнул, когда в его волосы вцепились и дёрнули голову вверх. Но схватиться за чужую ладонь не посмел. И почувствовал, как глаза начинают жечь просящиеся наружу слёзы. «Ну почему же вы вечно не вовремя…» Лицо господина Момочи оказалось так близко, что он теперь выдавливал воздух из лёгких без рук, одним взглядом. Мутным — и всевидящим; стремящимся, кажется, различить каждую искру в глазах напротив. — Не взгляд — застывшее в янтаре солнце; ледяное золото Микода, — вскоре проронил господин Момочи. Но почти лениво — прекрасно осознавая, что торопиться ему сейчас попросту некуда. — Гиблая ветвь древа Панциря — тщедушная и слабовольная; не способная даже додуматься до того, чтобы скрыть изобличающий признак под «безупречным» мороком. Ода любит такие недолговечные цветы… растаптывать. Ты безупречно подойдёшь ему в новые жертвы — после Хори и Ишиды. Сэнчиё, кажется чуть очнувшись… кажется почувствовал. И едва заметно вздрогнул, когда осознал, что сейчас может по меньшей мере выжить, если просто-напросто… закричит. «Да… нужно позвать на помощь… Даже если меня задержат… пусть даже люди Ода — так по меньшей мере не сразу убьют. А в суматохе я, может, и вовсе вывернусь — да сбегу…» — Сэнчиё успел позволить себе несколько обнадёживающих мыслей — но тихо простонал, едва хватка на волосах усилилась. И запоздало заметил, как тёмный взгляд напротив омертвел окончательно. — Посмей. Только. Пикнуть, — раздалось низкое; тяжёлое. — Пожалеешь о том, что родился на свет. «А то я уже об этом не жалею», — мысленно ободрился Сэнчиё — в том числе в предчувствии… да, он определённо это ощущал. Дрожащее — вместе с сердцем; раскатистое — как бьющаяся о камни вода; но на этот раз — не стихийным бедствием, а предвестием нелепого и притом своевременного спасения… Он сам не заметил, как чуть вскинулся на коленях и, вдохнув поглубже, единым криком решил выжать всё, что выйдет, из севшего безнадёжно голоса: — Спасите! — попытка вышла до постыдного слабой — даже бессмысленной. Сэнчиё, однако, запретил себе сдаваться — и вдохнул поглубже вновь… Вот только господин Момочи оборвал второй оклик на корню: вцепился крепко, до болезненного сиплого вскрика, в плечи — и вбив на этот раз в заснеженную землю, зажал ладонью рот. — Молчи, поганец. — Сэнчиё было заметался, мыча… но затих, едва на него тяжело навалились, а шеи коснулось холодное острое лезвие. Кажется, это был кунай, что господин Момочи вынул только что из рукава. — Молчи и не двигайся — иначе твоему господину точно не поздоровится. Или хочешь, чтобы в нём обнаружили суть, прячущую не просто «пламенный цветок», который так жаждет Ода… но и сына убийцы Оды Нобухидэ? — оставалось лишь удивляться, как тот продолжает говорить едва ли возмущённо — вопреки вложенному в слова выражению испуга… Впрочем, господин Момочи воистину вряд ли испугался. И говорил то, что говорил, скорее затем, чтобы меньше времени ушло на бессмысленную возню. «Осталось понять, чего именно от меня теперь ждут — раз убивать немедленно не стали…» Хотя… Сэнчиё, казалось, и так понимал. И не сразу заметил, как от его лица, приподнявшись, отняли ладонь. И продолжил молчать, лёжа неподвижно, даже когда заметил. И почти неосознанно вцепился в чужую руку, когда та уверенно потянула в сторону ворот уваги на левом плече. — Пожалуйста… — взмолился Сэнчиё совсем тихо и хрипло; он не слышал и не чувствовал ничего вокруг, кроме всеобъемлющего холода воплощения смерти, что окутывало присутствием и подавляло силой; ничего не видел — кроме неуловимого взгляда, оценивающего словно бы со всех сторон разом. — Я всё сделаю, только… — Конечно ты всё сделаешь, чудо; я в тебе и не сомневался, — чуть прищурился господин Момочи — и, до убаюкивающего мягко перехватив предплечья, вжал их в снег по обеим сторонам от головы. — Ты сделаешь ровно так, как я скажу. И сейчас я говорю: лежи смирно. Представь на минутку, что над тобой не я, а твой возлюбленный господин. И расслабься, иначе будет больнее. Две слезы всё же выкатились из уголков глаз. Однако Сэнчиё предпочёл их не заметить. Он лишь зажмурился, когда предплечья, подняв над головой, сцепили одной ладонью; лишь прошептал: — Зачем?.. — и лишь тихонько шмыгнул носом, когда губы вновь накрыли рукой — предупреждая. А затем лишь коротко и опасно дёрнулся всем телом — едва левое плечо, прямо возле шеи, обожгло сначала чем-то, похожим на укус… а затем сильнее, и словно бы тоньше, и словно бы проникая под самую кожу… это что… игла?.. Была надежда, что боль прекратится быстро — но она почему-то всё тянулась и тянулась, становясь только ощутимее, а после и вовсе принялась растекаться, до мучительного медленно, от плеча по остальному телу. Сэнчиё жалобно заскулил в чужую руку и выгнулся, когда понял, что не может больше терпеть. «Отпусти… те…» — хотелось вцепиться в чужие плечи и оттолкнуть, но хватка на запястьях окрепла, стоило их самую малость напрячь. — Тише, солнце, — наконец, зашептал возле уха господин Момочи, всё такой же холодный… почти ледяной — теперь, в сравнении с тем, каким горячим стало собственное тело. — Ты почти дотерпел… Ещё немного — и я отпущу тебя… Сэнчиё приоткрыл глаза. Небо над плечом господина Момочи походило на бездонный колодец, до краёв залитый лунным светом; ветви деревьев обрамляли границы этого колодца как резьба на камнях, выполненная чьей-то грубой, небрежной рукой. Чем чаще Сэнчиё моргал, тем сильнее всё наверху сливалось в единое; чёрное. И тем отчаяннее он жалел, что вообще поддался беспочвенной тяге покинуть усадьбу — в такой неудачный для него день. «Почему я не вернулся обратно, едва морок подвёл впервые…» Когда господин Момочи снова отнял руку от губ, Сэнчиё уже был совсем тих — и дышал прерывисто и часто. Когда отпустил запястья — тот просто уронил их и в бессилии опустил веки. Хотелось заснуть прямиком на снегу… Ворот уваги распахнули на груди — открыв разгорячённую кожу холоду уже в полной уверенности, что сопротивляться в ответ не будут. А когда кольнуло, коротко и жгуче, уже над животом, Сэнчиё лишь чуть запрокинул голову. Но сил у него не хватило даже на болезненный вздох, который так и застрял в горле. В боль, что и без того отяжелила тело, принялись вливать новую; показалось, что её выдержать — и выжить уже попросту не получится. Выбраться… Спастись… Хотя бы как-то… Обрывками думалось то, что не представлялось возможным: господин Момочи почти уселся на колени, безвозвратно прижав их собственным весом. Сэнчиё сомкнул веки как можно крепче — от безысходности; вцепился немеющими пальцами в снег; искренне поверил, что сейчас точно погибнет… Но тут боль, что успела уже вгрызться в грудь и шею, замерла. Не исчезла и даже не ослабла — но по меньшей мере прекратила угрожать прокрасться в самый разум и окончательно растерзать сердце. — Ну вот и всё, — почему-то дыша самую малость тяжелее обычного, удовлетворённо произнёс господин Момочи. — Выполнишь ещё одно указание — и окончательно обеспечишь своему господину временную свободу от моих попыток толкнуть его в объятия гибели. В груди колотилось — стремительно, как при первом осознании влюблённости. Колотилось так, что отдавало в плечи и спину… «Хотя нет, погодите, это же…» Господин Момочи уверенно взял за ладонь; рывком вынудил сесть; рывком же, поднявшись, поставил на ноги. И почти заботливо запахнул уваги, с каким-то необъяснимым пылом и явной насмешкой глядя в лицо. — Ты точно ему понравишься, — наконец, не удержался тот от загадочного. Однако, предупреждая любые вопросы (которых задать, учитывая состояние, всё равно бы не вышло), развернул Сэнчиё спиной к себе и обнял его за плечи. Но не чтобы удержать — чтобы надавить собственным весом. Как если бы проверял, насколько тот устойчив и не упадёт ли на следующих двух шагах. Итоги проверки, кажется, господина Момочи порадовали. Поскольку он удовлетворённо хмыкнул — после чего опалил ухо шёпотом: — А ты на удивление вынослив… И, выходит, точно не имеешь права оставить здесь отцовский танто. Его нужно забрать — иначе тебя сочтут убийцей врачевательницы Хашиба; выследят; признают сыном исчезнувшего некогда Микоды Юкихару; обнаружат в тебе «пламенный цветок». Страшно и думать, что в таком случае ждёт твоего господина. А потому иди — тут недалеко, — на этих словах господин Момочи отпустил — и якобы ободряюще толкнул в спину. Сэнчиё едва не упал тут же в снег, однако вынудил себя удержать равновесие. И был более чем уверен, что господин Момочи вот-вот исчезнет бесследно из виду — обратившись шершнем. А потому, не став даже оборачиваться, поспешил, насколько мог, туда, откуда минуты назад позорно сбежал — к дереву кири, у которого по-прежнему ожидала объятий облачённой в золото смерти обманутая госпожа Тацу. Поспешил, кажется, наперегонки с судьбой — прорываясь сквозь звенящее ночное безмолвие. Прорываясь бесславно, даже оскорбительно — с медлительностью сонной камэ; угрожая на каждом шагу споткнуться, поскользнуться… просто осесть на снег от бессилия. «Я ведь не успел убежать далеко…» — и притом казалось, что госпожа Тацу сейчас находится где-то на другом конце мира. Поскольку шагал Сэнчиё, по ощущениям, вечность — а та всё никак не возникала в поле зрения… Ах, вот, наконец возникла. Сэнчиё едва не оступился от неожиданности — и ослабленно привалился плечом к тому самому стволу кусуноки, у которого так непристойно выдал себя. Всё тело жгло, особенно шею, плечо и грудь, а деревья перед глазами плыли — ведь что господин Момочи сделал, если не отравил? Сэнчиё никогда в жизни не пил вина, но, кажется, теперь представлял, каково находиться под его действием. Ты вроде и здесь — а вроде и нет тебя. Вроде и понимаешь — а вроде не осознаёшь. Вроде спишь — а вроде и бредишь… — Танто, — решительно процедил Сэнчиё сквозь зубы — напоминая себе о том, что важнее сейчас всего прочего на свете… …Госпожа Тацу оказалась на расстоянии вытянутой руки не то в мгновение ока, не то вечность спустя. Лишь коснувшись тёплой, светлой, безошибочно узнаваемой ладонью рукояти… Сэнчиё сообразил: нужно было хотя бы набросить на себя предварительно морок… да? Вот только позади уже звучали различимые шаги — того, кто до последнего старался двигаться бесшумно, но всё же от природы не умел быть лёгким на подъём. «Будьте вы прокляты, господин Момочи…» Шаги эти, естественно, замерли — одновременно с тем, как застыли пальцы Сэнчиё на рукояти. И он испуганно отдёрнул руку, едва услышав позади себя резкое: — Сакичи! В усадьбу! Под мороком! Живо! — а после — звук рассекаемого воздуха. Пока лишь одним клинком… Впрочем, мог ли Сэнчиё заслужить явления хотя бы двух? Он успел лишь приподняться на коленях в стремлении встать — но тут в спину крикнули: — Не двигаться, лис! Иначе пожалеешь! Сэнчиё послушно замер: он уже жалел. И захотел из себя выдавить: «Позвольте объяснить…» — но не смог… И, кажется, внезапно очнулся; и резко вцепился себе в шею; в ворот; даже царапнул, за него забравшись, кожу на груди — словно бы в надежде выскрести из себя слова для оправданий… и понял, что может сейчас хоть разодрать себе горло в кровь — но слова «Это был Момочи Сандаю! Он лишь прикидывается союзником Хашибы Хидэёши!» всё равно так и не сорвутся с его дрожащих, вмиг заледеневших губ. — Я велел тебе не двигаться! — тем временем уже прорычали, приближаясь. — Замри и сдайся сам, убийца! Откуда ты? Из Такэда? Отвечай немедленно! Сэнчиё лишь обречённо всхлипнул, когда его схватили за ворот и дёрнули к себе, вынудив подняться и развернуться. Конечно же, это был лютый пёс Ода — Маэда Тошииэ, как нельзя разъярённый… и как нельзя настоящий. Сияющий во мраке хмурый взгляд пылал жаждой наказать зло, что погубило такую ценную обитательницу дружеского дома; сжимаемый горячей рукой клинок едва заметно дрожал — обозначая, каких усилий владельцу стоит не снести голову этому злу немедленно. А ещё… насколько он в действительности алчет — малейшего повода сорваться на убийство.