Безмолвие

Сэнчиё никак не мог знать, что окажется сегодня так близко к сути — которая до последнего ощущалась грёзой; сном; кошмаром; настолько близко, что можно будет запросто взять — и при желании, пусть это и чревато смертью, коснуться хоть шрама на правой скуле… хоть подранного безжалостно — так что облик стал ещё свирепей — джимбаори… хоть выпадающих на лоб — куда пропала хачимаки? — растрёпанных тёмных волос; хоть поджатых в исступлении, чётко очерченных губ… «О чём я вообще думаю?.. — рассеянно спросил у себя Сэнчиё, тщетно силясь остановить действительность, что выплывала из-под вараджи; таяла над головой; рассыпалась справа и слева… не оставляла в восприятии совершенно ничего, кроме палача и спасителя в одном лице… который пока, увы, видел в «лисе» перед собой исключительно убийцу. — Мне ведь нужно забрать танто…» — А ну смотри на меня! — потребовал господин Маэда, едва Сэнчиё попытался оглянуться на госпожу Тацу, и, решительно перехватив за ворот спереди, развернул и прижал к ближайшему дереву. После чего подвёл катану под самое горло, вынудив неудобно запрокинуть голову чуть назад. — Попытаешься сбежать — тебе же хуже. Убью на месте — или выслежу, по запаху. Я его, так и знай, теперь на всю жизнь запомню. — Неужто он такой особенный? — едва ли успев задуматься, выдавил из себя Сэнчиё. И, к собственному удивлению, мрачно фыркнул: — Я, выходит, настолько вам понравился? — Пошути мне ещё! — лезвие почти коснулось кожи — вынудив совсем вжаться затылком в кору позади. — Говори живо, кому служишь и зачем убил… Тацу… — последние слова явно дались господину Маэде с трудом. Сэнчиё окинул взглядом клинок у себя под горлом: — Я бы, может, и сказал что, но… вы разве не будете меня пытать? — После чего, не успев толком ничего сообразить, добавил: — Да, придётся всему меня учить, уж извините; это ведь мой первый раз. — И, увидев, что такими словами всё сильнее ввергает противника в растерянность, продолжил уже подчёркнуто: — А первый раз обязан быть особенным… совсем как мой запах для вашего чутья… В сознании господина Маэды, казалось, что-то треснуло — и он, чуть подавшись вперёд, низко прорычал: — Я тебя сейчас просто прикончу, особенный! И твой первый раз станет последним, понял? Высокий и крепкий, он полностью отрезал собой путь к лунному свету… Вот только у Сэнчиё лишь окончательно ослабло тело от того, каким неумолимым и притом благородным показалось чужое лицо. Узкие глаза под резкими, похожими на росчерки тушью бровями горели теперь вдвойне ярче; жарче; беспощаднее. У Сэнчиё аж ладони дрогнули — от того, как захотелось вдруг, их подняв, прикоснуться к высоким, словно высеченным из камня скулам… «Я, кажется, окончательно схожу с ума, да?..» Он недовольно охнул, когда его, вдруг убрав клинок, развернули лицом к стволу. И промычал негодующе, едва господин Маэда завёл руки за спину и скрестил предплечья немногим ниже лопаток. Но не успел даже толком устыдиться своего преувеличенного отклика… ах, точно, отрава… поскольку отвлёкся на холодный хлопок, что коснулся запястий. Так, это определённо была не верёвка, а, кажется, какой-то отрез ткани… Сэнчиё забормотал лихорадочно — невольно, едва начало тянуть, стремясь податься назад: — Какой же вы нетерпеливый. Я, может, и не против ввериться вашим сильным рукам, но мы даже познакомиться толком не успели. И будьте нежнее. Сказал же: вы у меня первый… — он коротко зажмурился — не то от осознания, что несёт совсем уже мерзости… не то просто от того, что очередной узел на предплечьях оказался особенно тугим… в сравнении. Ведь… Сэнчиё честно понятия не имел, насколько крепко должны связывать вторженцев и притом убийц. Но подозревал почему-то, что всё-таки са-амую малость, а крепче. «Неужто я смотрюсь настолько жалко?» — в нелепой обречённости всхлипнув, он словно бы без шага оступился — и чуть сильнее прежнего запрокинулся. — А ну-ка, — тут же толкнул от себя, ладонью меж лопаток, господин Маэда. Он по-прежнему держал запястья, и Сэнчиё невольно охнул от того, как свело плечи, но промолчал. — Вижу, угомонился наконец. Понял, что зубы заговорить не выйдет? Оно и к лучшему: соблазнение — явно не твоё. — А помолчав немного, чуть глуше уточнил: — Ложь и лицедейство — явно не твоё. Захотелось совсем поникнуть от досады, да руки слишком завели назад. А после — повесить голову в предельном стыде. Но помешало в целом то же. Впрочем, господин Маэда как раз закончил вязать узлы. После чего помедлил мгновение, вынудив затаить дыхание… неужто решил оценить, насколько красиво вышло?.. Но тут вдруг — сам склонился к уху… почти как господин Момочи недавно. «Момочи Сандаю… это он убил госпожу Тацу! Берегитесь его…» — Сэнчиё невольно зажмурился; чуть приподнял голову; сглотнул — и почувствовал, что горло горит так, будто его опалило недавно морозом… Выходит, оно так и будет — при любой попытке выдать тайну произошедшего?.. — …К слову о «пытать», — раздалось над плечом угрожающее… нет, больше отрезвляющее. Сэнчиё вздрогнул, опомнившись; принялся глядеть прямо перед собой. И дальше слушал уже с широко распахнутыми глазами: — Ты, выходит, предпочёл бы познакомиться с нашими шиноби? — Нет-нет, я предпочёл бы вас! — поспешил воскликнуть Сэнчиё — опять едва ли задумавшись. И, спиной считав чужое неподдельное недоумение, как нельзя честно добавил: — Вы явно лучше, чем шиноби. Господин Маэда сам, медленно, подтянул ближе к себе. И чуть развернул — искренне пожелав всмотреться в лицо. Сэнчиё невольно затаил дыхание вновь — когда коснулся плечом чужого ворота. И в ответ посмотрел как можно жалобнее, словно одним взглядом желая донести непроизносимое «я не виноват». — Вестимо я лучше, — наконец, чуть настороженно — уже почти не злобно — согласился господин Маэда. Но после вцепился в запястья как нельзя крепко и, развернув обратно… хорошенько встряхнул. Кожу предплечий словно ожгло, а в голову ударило — будто поленом. Сэнчиё даже охнуть не посмел — только застыл и зажмурился, искренне испугавшись, что сейчас рассыплется на осколки череп. Так и прошло несколько тихих мгновений. А затем Сэнчиё тихо, на грани искренних слёз уточнил: — Это было обязательно, да? — Ну конечно, — подтвердил господин Маэда так просто, что от этого стало только обиднее. — Лиса же поди доведи, не оглушив, до темницы. «Так, а вот в темницу тебе точно нельзя», — вспыхнуло в сознании до того жгучее и непререкаемое, что Сэнчиё засомневался, не вложил ли этого ему кто в голову со стороны… и с трудом подавил желание закусить губу от болезненного звона в ушах… и затих только прилежнее… нет, даже слишком прилежно, поскольку господин Маэда вдруг едва заметно напрягся. Испугался, что переусердствовал? Хорошо, если так… Осознав, что лучше возможности не представится, Сэнчиё распахнул глаза и дёрнулся вперёд в ярости — как если бы искренне пожелал чужими руками вывихнуть себе плечи. — Куда? — господин Маэда всполошился и — да быть не может! — отпустил-таки запястья… — Простите! — Сэнчиё вдохнул, словно перед погружением в воду, и как можно стремительнее присел, избегая попытки перехватить заново; оттолкнувшись от земли, скакнул вперёд лисом — моля пространство меж тканевыми узлами о милосердии. Тяжело опав поодаль уже человеком, Сэнчиё почти возликовал, когда смог предупредительно выставить руки в снег перед собой. Уловка удалась: тело восприняло ткань как «чужое» на превращении, позволив из неплотных её колец наполовину выскользнуть. И теперь лишь вокруг одного из предплечий, левого, была обвязана, выхлёстываясь вправо пустующими витками, жёсткая алая ткань… хачимаки? В смысле… это та самая? Господин Маэда, стоило на него, поднявшись и до последнего держа перевязь на уровне глаз, оглянуться в недоумении, недовольно упёрся ладонями в бока. И проворчал: — Вот поэтому я терпеть ненавижу ловить кицунэ. Я ж тебя запомнил. А потому всё равно найду, лис. И при новой встрече, уж поверь, нянчиться и не подумаю. Голова по-прежнему гудела, и на мгновение Сэнчиё позволил сковать всё тело искреннему ужасу: попасть к Ода — значит пропасть самому и подвести наставника; а не попасть… уже как будто и не выйдет. Господин Маэда и правда запомнил — во всех доступных смыслах. И непременно выследит, едва этим задавшись, сколько ни прячься и ни убегай. Однако тут в сознании, что до последнего силилось сжаться в точку, развернулась на удивление обширная, просторная, даже необъятная мысль. «Мой морок сильнее, чем его чутьё. Об этом даже господин Момочи сказал. А ещё господин Маэда не заметил меня при первом столкновении. И в прошлые вылазки не почуял ни разу… так ведь?» — Вы уверены, что меня запомнили, — решив отвлечь словами, осторожно зашагал навстречу господину Маэде Сэнчиё. Отдельно он следил за тем, чтобы ступать ровно, пусть тело упрямо стремилось подвести и пошатнуться. — Именно сегодня, так? Тот насторожился. Однако, растерянно хмурясь, не двинулся с места и лишь подтвердил: — Ну да; я сегодня на пути сюда снял твой запах. И не забуду его даже под страхом смерти. Как и твоё смазливое лицо… понял? Сэнчиё замер — чуть не оступившись в ответ на столь честную попытку до последнего выглядеть хозяином положения. Но, к счастью, был уже в пяти шагах, а потому смог совсем доверительно посмотреть прямиком собеседнику в лицо — снизу вверх. — А мне вот кажется иначе, — произнёс Сэнчиё почти твёрдо и спокойно, пусть его голос по-прежнему звучал сипло. И, не сводя взгляда в упор, как можно плавнее сократил расстояние в один шаг. — Мне вот кажется, что вы меня забудете. — И ещё в один. — Здесь и сейчас — потому что я хитрее. Господин Маэда распахнул глаза самую малость шире. Вот только было уже поздно. Покачнувшись, он потянулся руками к вискам: — Морок… чтоб тебя, лис… — но тут его ладони, так и не поднявшись до уровня головы, дёрнулись к рукавам тёмного косодэ. «Где он держит в „спящем“ виде клинки!» — догадался Сэнчиё. На размышления оставался миг, и не придумалось ничего лучше, чем обезоружить… собой. Сэнчиё бросился вперёд и буквально прильнул к господину Маэде весь, вынудив застыть; скользнув ладонями по сильным плечам; крепкой шее; вцепившись пальцами в оказавшиеся мягкими короткие волосы; приподнявшись на носках и притянув лицо к собственному. — Забудьте; оставьте; не думайте, — срывалось с губ умоляющим шёпотом — а остальное тело тем временем уже каждой своей частицей начало испускать дурманящее колдовство. Господин Маэда ослабевал, но злился; чуял, что вот-вот проиграет, но неизбежно медлил. И, наконец, прорычал: — Что ты творишь, лис… — но, даже вцепившись в уваги под спадающими по спине волосами, не смог оттолкнуть, поскольку Сэнчиё успел уже настроиться. И теперь буквально пропитывал чужое естество сосредоточенным, сковывающим наваждением, призванным истереть из разума память об этой ужасной ночи… об этой роковой встрече. — Да как же… Я всё равно тебя запомню… — Нет, вы меня забудете; вы заснёте, проснётесь — и не вспомните, — упрямо, размеренно спорил Сэнчиё; они почти соприкасались лбами — и всё казалось, будто чего-то не хватает, дабы закрепить колдовство окончательно… Перед глазами словно вспыхнуло — когда стало ясно, чего именно. Вспыхнуло до того ярко, что показалось, будто лунный свет в глубине небес сменился морозным солнцем. Сэнчиё открыто посмотрел господину Маэде, что до последнего отказывался засыпать, в его честно обиженные глаза, обрамлённые… такими красивыми, оказывается, ресницами… Выдохнул в зимний воздух сокровенное: — Мой… суженый. После чего подался вперёд — и прижался к чужим горячим губам своими… …Вспыхнуло на этот раз в груди, позволив забыть на миг о ядовитой боли, что прошила собой, казалось прежде, саму суть живого дыхания… — А ну стой! — господин Маэда, едва от него начали пятиться, попытался дёрнуться следом. Он успел даже выхватить мотоюй из левого рукава; обратить в катану; вонзить в землю, чтобы опереться, прежде чем опадёт на колени. — Ты что наделал… Я не имею права тебя забыть! — Вы обязаны, — до неожиданного настойчивым голосом возразил Сэнчиё, замерев — испугавшись, что истраченного морока всё же не хватит на такую сильную и волевую суть. И, осознав, что здесь наверняка вот-вот окажется кто-то, кого успел позвать из усадьбы третий сын Ишида — Сакичи, — обнаружил в себе достаточно злости, чтобы сипло воскликнуть: — Покоритесь моей воле, заклинаю! Господин Маэда всё же рухнул на снег. Но упрямо упёрся в него кулаками, едва слышно споря: — Всё равно… найду… убий… цу… И Сэнчиё уже вскинул руки, желая выстелить напоследок ещё один, хотя бы тонкий, слой забвения… или слабости?.. Но тут за деревьями мелькнула тень — и пришлось немедленно мчаться прочь без оглядки, впопыхах набрасывая на себя мало-мальски достойный покров невидимости… и откуда только взялся этот резкий прилив сил?.. «Танто — улика, но без меня она безлика, — Сэнчиё запретил себе даже пытаться рассмотреть, кто, как ощущалось и слышалось, следовал неотступно тенью меж деревьями — но, скорее всего, вслепую. — Кто распознает обычную рукоять из хоноки; лезвие — коих тысячи? — Он поскорей перебросился в лиса — чтобы прекратить оставлять, до по небрежной спешке, свои следы на снегу. — Пятно на дереве — след отцовской жертвы; обряда — обмена жизнями, что провели лишь через три года после смерти… точнее, убийства Оды Нобухидэ, — ненадолго зажмурившись, резко мотнул головой — и ответвил от русла своего движения цепочку следов мнимых, уходящих постепенно всё дальше и дальше в другую сторону. — И нет, я ни за что не поверю, что отец мог лишить жизни того, кого искренне любил; кому служил по зову сердца… — С облегчением почуял, как преследователь попался — начал, повинуясь обману зрения, отклоняться, куда вели. — Дядя всегда говорил так; дядя не мог мне лгать; дядя не лгал мне никогда — даже если было очень больно…» — Наконец, покинул перелесок — и, запрещая себе ощущать измождение, неумолимо ускорился. Оставалось лишь надеяться, что случившийся ужас хотя бы на время господина Момочи удовлетворил — и дом Араки пока не тронут… …Сэнчиё честно не представлял, как именно продержался так долго — но, не будь в облике добуцу, наверняка бы заплакал, едва распознав впереди заветное пересечение трёх границ… Нет, он всё же разрыдался — в человека, неуклюже рухнувшего прямо в снег, вылетев. Морок начал ссыпаться осколками, что по пути неприятно задевали кожу даже под одеждой и волосами; Сэнчиё уже было плевать, нагонят ли его; обнаружат ли — снова… Он просто хотел домой — а лучше в прошлое, где не было ничего из произошедшего сегодняшней ночью. А ещё лучше — в тот день, когда отец отдал жизнь в обмен на то, чтобы Сэнчиё оправился после смертельного ранения в грудь… …Он начал самую малость отходить от слёз, лишь когда обессиленно повалился прямиком в снег, зарывшись в нём лицом наполовину. А может, просто не мог уже плакать. Всё тело дрожало от усталости и холода и попросту отказывалось не вставать — приподниматься. Осознало, видно, что истратило за ночь сил на годы вперёд, и теперь хотело только одного. Мерцающий схлёст трёх оборонных сил, опрокинутый набок, расплывался перед глазами в зловещее красно-чёрное сияющее месиво, венчанное начинающим уже бледнеть в сумерках лунным кругом. Так мог бы смотреться сам Сэнчиё — если бы его убили вместо госпожи Тацу; если бы его убили из-за госпожи Тацу… «Если бы я не забыл отцов танто… если бы не вышел сегодня из усадьбы… госпожу Тацу бы не убили! — он мысленно сжался в комок, поскольку не мог сделать этого телом, едва осознав, за что простить себя не сумеет никогда в жизни, даже при огромном желании; в чём не сумеет себя оправдать, даже если очень захочет. — Господин Маэда не ошибся: я правда её убил; я на самом деле убийца… Убийца, чьё орудие — самомнение и беспечность…» Сэнчиё не смог заставить себя пошевелиться, даже когда услышал позади отчётливые, даже чёткие… нет, разъярённые шаги. К нему не бежали, но сосредоточенно и стремительно шли — в явном желании наказать. Сэнчиё не собирался противиться. Хуже… он бы, позволь силы, протянул добровольно руки, сдаваясь тому, кто, подойдя, вынужден был ощутимо склониться — прежде чем, вцепившись в плечи длинными пальцами, вынудить перед собой сесть. — Вот свалится же горе — да на голову, когда не ждёшь, а. — Дальше последовала заминка, в ходе которой перед глазами стремительно нашарили что-то в рукаве цвета ночной сливы, который сейчас смотрелся почти чёрным. Сэнчиё моргнул — и вот ему, грубо вцепившись в волосы на затылке, уже что-то поднесли к губам; не дав опомниться, протолкнули в рот — круглое и гладкое. — Глотай; живо; иначе господина не увидишь больше никогда. — Сэнчиё повиновался. Но чуть не подавился, услышав заметно более мрачное: — А он не увидит счастья — пусть и в своём извращённом понимании. — Сэнчиё, поспешив утереть слёзы, прищурился — всмотрелся в сидящего на корточках перед ним грозного мужчину, голова и нижняя часть лица которого густо поросли чёрными, жёсткими на вид волосами. Почти как у повелителя Мурашигэ… только ещё гуще. Как если бы их нарочно отращивали — или приклеили? — затем, чтобы истинные черты лица предельно скрадывались. Взгляд у мужчины был тёмный, почти чёрный, и пронзительный. А ещё — безмерно укоризненный. На Сэнчиё, кажется, никогда прежде не смотрели настолько честно — как на истинное бедствие. — Будешь так разглядывать, убью — как ненужного свидетеля моей неприглядной внешности. Сэнчиё, ахнув, поспешил уставиться на собственные колени. А затем — сесть как положено. А затем — взволнованно выпалить: — Извините, пожа… — но тут вдруг сообразил, насколько ощущает себя… не уставшим? Осознать внезапную бодрость до конца не вышло — отвлекло поистине гневное: — Тебя кто вообще просил выползать из усадьбы, а? И ладно из усадьбы — так ты аж до земель Ода добрался! Ещё бы в опочивальню к Нобунаге заглянул — вот вообще была бы красота! Тебе б сидеть книжонки читать; откуда ж ты такой безмозглый, спрашивается? Последние восемнадцать лет ценой чьей жизни не мёртв? Господина, безвозмездно малюткой приютившего, не жалеешь — так хоть бы памяти отцовской постыдился! — на последних словах Сэнчиё уже начал, жмурясь, вздрагивать — настолько они походили на болезненные удары. — Шиноби из тебя — что из меня красавец Тайра Ацумори! И почему волосы не собраны? Ты куда подевал отцовский танто? В ответ удалось лишь выдавить из себя робкое: — Я… оставил его там… И на это отозвались как нельзя хлёстким: — В смысле — «оставил»?! Ты разве не затем вообще к бедняжке Тацу приблизился, чтобы его благополучно забрать?! — Погодите; прошу; умоляю, не кричите на меня! — наконец не выдержав, вскинул ладони перед лицом, словно защищаясь от пощёчин, Сэнчиё. Вот только этим лишь сильнее распалил собеседника — который вдруг до болезненного сильно вцепился в левое запястье: — Ты что, ещё и алую повязку Маэды на себе утащил?! — Сэнчиё невольно уставился на человека напротив в ужасе — заразившись тем, насколько яростно тот выпучил глаза. — Совсем ополоумел?! Почему, пока бежал, её не сбросил?! Он же тебя по ней выследит в два счёта! Ты хоть представляешь, что будет, если Маэда не просто примчится за убийцей несчастной Тацу — но ещё и обнаружит его в доме Араки Мурашигэ?! А ну живо уничтожь! — Н-н-но как? — Сожги! Ты же пламенный кицунэ! — Я не пламенный! — с силой дёрнув рукой, вырвал её из чужой хватки Сэнчиё. Несколько мгновений, пока он пытался отдышаться, они с этим отвратительным… поистине отвратительным мужчиной просто смотрели неотрывно друг на друга. А затем он, сверкнув глазами, проронил: — Ладно, ты не окончательно безнадёжен. Раз в таком состоянии… а пламя прячешь. И Сэнчиё, наконец, задал главный вопрос: — Кто вы вообще такой? — Смерть твоя — если не встанешь немедленно и не помчишься во все лопатки обратно под полу к хозяину. Обо мне никому не рассказывай, — мужчина рывком встал и рывком же поднял за собой, на поверку оказавшись выше, чем думалось. — И никого не расспрашивай — всё равно ничего не узнаешь, только зря привлечёшь ненужное внимание. Из усадьбы больше ни ногой, понял? Иначе лично поймаю, отлуплю и запру у Араки в спальне — чтобы даже ночью за тобой смотрел, — он в несколько ловких движений распутал узлы алой ткани и ещё одним, длинным и неожиданно изящным, потянул её на себя. — Твои следы тут я замету сам. А теперь иди, позорище, — на этих словах мужчина собрался было окончательно снять повязку, явно в надежде немедленно её сложить и спрятать. Но Сэнчиё вдруг вцепился мёртвой хваткой в конец — и не пустил. — Отдай, бестолочь. Я не шучу: ты подставишь под меч Нобунаги не только собственную шею… — Что именно вы намерены с ней делать? — подняв на того спокойный взгляд, на удивление невозмутимо спросил Сэнчиё. Мужчина предельно близко свёл у переносицы неожиданно тонкие тёмные брови: — А это уже не твоё дело, — и потянул снова. Но Сэнчиё вцепился в повязку второй рукой — ближе к середине. — Слышь, отпусти по-хорошему. Памятные подарки от поверженных врагов для шиноби — блажь. Тот чуть прищурился. И просто произнёс: — Господин Маэда на меня не выйдет. Я ведь унёс повязку под мороком. И в облике лиса её на мне не было. Она уже моё — не внешнее; следов нет… — Это явный знак охраны Ода, — отрезал мужчина. — И, судя по тому, как яростно ты за неё держишься… тебе доверять её точно нельзя. — Как бы не так, — искренне надулся Сэнчиё. И, отпустив конец, с размаху плеснул в лицо незнакомцу мороком — придумав, что это ледяная вода. Тот, повинуясь выучке шиноби, невольно вскинул руки от неожиданности… а опомнился, лишь когда Сэнчиё уже, решительно дёрнув всю повязку на себя, стремглав мчался к пересечению границ. — Стоять! Паршивец… — прорычали за спиной. — Я с ним как с маленьким — полуживого на ноги поднял! А он мне в лицо плещет — да из-за пропахшей псом тряпки! Ишь ты — военная добыча! Да будь тут вместо меня кто угодно — он бы тебя ей же и додушил… — Я правда, искренне благодарен вам за спасение! — как раз замерев у границы, как можно учтивее поклонился в сторону незнакомца Сэнчиё. И, прижав хачимаки к груди, уже вполголоса добавил — скорее себе же: — Но не могу позволить вам… убить… то, что напоминает… о нём… «Да что я вообще творю? — опустив глаза на алую, рассыпающуюся меж пальцами кровавыми струями, словно бы до сих пор тёплую ткань в своей руке, наконец опомнился Сэнчиё. — Какого тэнгу веду себя что блистательный лис Минамото Ёшицунэ — после первой встречи с проченным тому ооками Исэ Ёшимори?.. Неужто книг совсем перечитал?.. Суженые… они ведь были только у древних кицунэ…» Пока он думал, незнакомец сошёл с места навстречу. А как додумал — так тот, словно догадавшись, уже на подходе, заговорил: — Отдашь по своей воле — или тебя отшлёпать? — И Сэнчиё, не в силах решиться ни на что определённое, наскоро забил хачимаки за ворот — после чего лисом метнулся сквозь брешь. — Вот а… — от того, как недовольно мужчина замер по иную сторону мрачного рубежа, даже встала, стоило из него вынырнуть, дыбом шерсть. Сэнчиё замер — не посмел убежать, не попрощавшись. А выросши обратно в человека и обернувшись, услышал звонкое — пронзающее шорох потоков тёмного колдовства: — Ты хоть догадываешься, надеюсь, чьё именно снадобье проглотил? В смысле чьи его изготовили руки? — …Госпожи Тацу, — ахнул Сэнчиё, едва разглядев в тёмном… нет, кажется, чуть мерцающем золотом… да нет, это всё пограничное колдовство искажает… в общем, во взгляде напротив смесь досады и боли. Примерно так же смотрел господин Маэда, когда, допрашивая, называл имя знахарки. — Так вы, выходит, служите Хашиба? Мужчина тут же встрепенулся и кашлянул в кулак, после чего сложил руки на груди и проворчал: — Я этого не говорил. Знахари, если уж на то пошло, спокойно могут торговать на сторону. И я вообще к другому клонил, — поспешил отвлечь он. — Я хотел, чтобы ты пообещал-таки от повязки избавиться — по меньшей мере из уважения к бедняжке Тацу. И да. Эта «госпожа» младше тебя на четыре года… была. — По мне, уважения заслуживает любой. И откуда вам так много обо мне известно? Почему вы убеждены, что я не убивал? — шагнул чуть ближе к колдовской стене Сэнчиё. — Вы из Панциря? Или из Фуджибаяши? Вы знали моего отца? — Да как, как — как?! — можно было всего тремя вопросами выдать, что ты отпрыск Микоды Юкихару?! Первое правило шиноби — никаких имён и мест не называть! Ты проваливаешься на основах основ — а ещё меня силишься вывести на чистую воду! — в свою очередь шагнув навстречу, всплеснул руками незнакомец — и Сэнчиё, чуть в того вглядевшись, почти ощутил, как в груди что-то ёкнуло… Хотя нет. Показалось. Мужчина тем временем, подостыв, пренебрежительно махнул прочь от себя рукой: — Беги уже домой, чучело. Не хватало ещё, чтобы Нобунага почуял подозрительно долгое присутствие лисов по двум сторонам от границы. Я-то ладно — а вот ты слишком «одарённый»; задержишься ещё на минуту — и даже волнение рубежей тебя не спасёт, — на этих словах он резко развернулся и зашагал обратно к их общим следам — очевидно намеренный сдержать обещание и их уничтожить. Что ж, испытывать судьбу и правда не стоило… однако на первом же шаге позади вдруг раздалось: — Сэнчиё! Верхняя половина тела едва не вылетела вперёд от того, насколько резко застыли ноги. Сэнчиё посмотрел на раздражающе осведомлённого, казалось, во всём, в чём можно, незнакомца — и обиженно проворчал: — Ну дайте мне хоть какое-то знание о себе напоследок! Клянусь, я не буду ничего выведывать. Но как мне по меньшей мере к вам обращаться? Тот, уже и сам развернувшись, с трудом, показалось, подавил искренний смешок. Но притворился, будто слышать не слышал вопроса: — Забыл предупредить: снадобье, если вдруг, даёт силы «в долг». До усадьбы их наверняка хватит — но всё равно поспеши: ты сегодня слишком много пережил. И когда вернёшься… отлежись, пожалуйста, как следует. Хотя бы ради господина. Он, в конце концов, тебя любит… пусть и по-своему. А может… не только он. Сэнчиё вздрогнул и раскрыл рот — однако на этот раз собеседник, крутанувшись на месте, зашагал прочь решительно и бесповоротно. Медлить и дальше, как только что выяснилось, было опасно вдвойне. И Сэнчиё послушно помчался лисом до родной усадьбы — кратчайшим из возможных путей… …Сэнчиё как будто чувствовал, что однажды подобное обязано случиться. Но особенно обидным показалось, что случилось это именно сегодня — когда и так всё шло безнадёжно наперекосяк. Именно сегодня Сэнчиё, подобравшись к тайному входу во двор, услышал опасное приближение с той стороны стены — словно бы кто-то нарочно поджидал всю ночь внутри. Причём услышал слишком поздно — и слишком на грани отдачи за истраченные за ночь силы: телесные, душевные, умственные, колдовские, — чтобы удерживать хоть сколько-нибудь достойный морок. Мало было этого — так не вышло бы и убежать: грудь, шея и плечо горели уже неумолимо, почти немея, причём последнее ещё и кололо — так, будто «жала» из него не вынули вовсе… Как итог, Сэнчиё именно сегодня растерялся и просто застыл перед лицом неизбежного обнаружения. Да так и застал повелителя Мурашигэ, что выводил, прижав однозначно к себе, за пределы усадьбы… госпожу Даши — которая, судя по её цветущему, чуть измождённому виду, провела в усадьбе всю ночь. Первые мгновения, что все трое, застыв в зимних сумерках, не решались нарушить молчания, прошли в осязаемой неловкости. На душе стало лишь хуже, когда госпожа Даши, «оттаяв» первой, в преувеличенной робости вспыхнула, спрятала нижнюю часть миловидного лица за рукавом цвета момо и отступила на полшага — скрылась за повелителем Мурашигэ. И Сэнчиё не выдержал и отвёл глаза, когда последний, словно вторя движениям возлюбленной, сам на полшага приблизился, надёжно закрывая ту высоким, широкоплечим телом. — Я ведь предупреждал тебя. А ты опять за своё, — наконец, раздалось тихое — но в утренней тишине звенящее. Сэнчиё захотел вдохнуть, но в итоге как будто бы всхлипнул. Повелитель Мурашигэ подождал немного. А не дождавшись ответа, добавил: — Ну и? Я всю ночь провёл дома. Где и за кем ты, спрашивается, «следил»? — Он снова недолго помолчал. И снова ничего не дождавшись, чуть натянутее попросил: — Отвечать будешь? Я с тобой говорю, Сэнчиё. — Небо, да просто заприте меня уже, — чуть дрожа, процедил Сэнчиё сквозь зубы. И сорвался с места, намеренный как можно стремительнее пройти мимо. Но повелитель Мурашигэ широко шагнул навстречу, вцепился в правый рукав — и грубо дёрнул вверх. Сэнчиё перепугался, едва услышав малейший намёк на треск ткани: — Уваги… оно же отцовское… — и невольно потянулся всем телом следом — неизбежно в итоге уставившись в суровое, мрачное, хмурое лицо напротив. — Пожалуйста, только не рвите… Он мне и так почти ничего не оставил… — А тебе сколько раз говорили не покидать усадьбы? — понизил голос повелитель Мурашигэ. И, чуть сильнее прищурив глаза цвета густого, удушающего дыма, спокойно пообещал: — Естественно я тебя запру. И особый предел круг покоев вывешу. И облачение отберу — чтоб неповадно было. А если не скажешь немедленно, где провёл ночь… запрещу и читать. — За книги Сэнчиё, кажется, испугался даже больше, чем за унаследованную одежду, и слёзы у него из глаз даже не полились — посыпались. — И давай без представлений. Бегать неизвестно где тебе, значит, не плачется — а сказать правду тому, кто о тебе почти два десятка лет бескорыстно заботится… «Да я сказал бы правду — но не могу!» — вдоль горла не хуже заточенного клинка резануло острой болью — и Сэнчиё содрогнулся всем телом; зажмурился; вцепился левой рукой себе в шею, боясь и глотать. Он чуть не упал, когда повелитель Мурашигэ вдруг разжал пальцы. Распахнул глаза — едва тот ошарашенно выдохнул: — Небеса милосердные… а это что такое? У тебя на шее… следы… рук? — и застыл — как только он совсем бережно, словно боясь одним неосторожным движением надломить, принялся отводить назад волосы. У Сэнчиё даже сердце замерло, едва он увидел, с какой болью повелитель Мурашигэ щурит в сумерках глаза. Даже дух перехватило — когда тот заговорил уже откровенно дрожащим от подавляемых переживаний голосом: — Кто… кто с тобой это сделал? Ты, выходит, кому-то попался? Тебя пытались убить? Ты еле сбежал, да? Родной, пожалуйста, не молчи; расскажи всё как есть, — губы дрожали тем сильнее, чем дальше повелитель Мурашигэ настаивал; в груди горело и давило тем отчаяннее, чем больше хотелось прокричать о том, что произошло на самом деле… утаив разве только подробности того, как именно удалось обезвредить господина Маэду… да. — Не знаешь имён — так назови хотя бы хозяина владений; хотя бы сторону света… А не можешь сказать, так хотя бы кивни куда надо. Лишь бы я представлял, где искать суть, о которой я, клянусь, саму память теперь выжгу за то, что посмела тебя тронуть. Это явно мужчина — я вижу; как же ужасно он с тобой обошёлся… Сэнчиё честно порывался и назвать; и кивнуть. Но первое отозвалось жгучей болью, перетёкшей уже и на лопатки, а второе — непреодолимым оцепенением. Отягчалось всё нарастающей усталостью… слабостью… «Главное — не упасть… Главное сейчас — дотерпеть, когда дойду до комнаты… Но как же меня отпустят? Наставник так просто не успокоится… А я и сказать ничего не могу… и сказать о том, что ничего не могу сказать, тоже не могу…» Так Сэнчиё и пропустил мгновение, когда повелитель Мурашигэ, что до этого всё не смел коснуться кожи, спустился пальцами к вороту — и его, стремясь разглядеть последствия нападения господина Момочи целиком, отогнул. — Чт… — всё стало предельно ясно, когда тот вдруг замолк — и изменился в лице. Сэнчиё не мог видеть, как именно смотрится след от иглы на плече со стороны. Мог лишь догадываться; точнее, догадался — по тому, как стремительно повелитель Мурашигэ забыл о беспокойстве; как вспыхнули его глаза — ледяной сталью; как дрогнули руки. Сэнчиё убедился — уловив едва слышное: — Это что… метка… любовника? — и робко потянулся к ткани сам, пожелав запахнуть уваги плотнее; скрыть след, природу которого объяснить не сумеет — из-за клятой печати безмолвия… — Так ты, выходит, не страдал… а, наоборот, развлекался? И на шее твоей — последствия любовных игр? И голос у тебя сел вообще не от боли, не от страха и не от холода — а от тех мерзостей, что ты позволил с собой творить?.. Небо, Сэнчиё… а как же убедительно ты лгал; как уверял меня, что «ни в кого не влюбился», — голос повелителя Мурашигэ на каждом новом слове самую малость повышался; самую малость сильнее дрожал. Сэнчиё тем временем ниже и ниже опускал голову — и всё отчаяннее желал исчезнуть. — Как оправдывал побеги — тем, что радеешь о моём благополучии; плакал горючими слезами; морочил мне голову… пока на деле уже присмотрел себе ухажёра. Причём настолько похотливого и бессовестного, что он не постеснялся тебя отметить — напоказ. Всем заявить — какой ты на самом деле бесстыдник. Живо говори, кто он; и живо говори, как давно вы с ним… Тут в голове, показалось, надломилось что-то у самого Сэнчиё; до помутнения рассудка крепко зажмурившись, он не выдержал и сипло выпалил: — Не смейте! — а подняв слезящиеся глаза на повелителя Мурашигэ, почти зарычал в бессилии: — Вы, сами, привели в спальню вражескую дочь — будучи при этом женатым; вы сами довели меня тем, что вечно всё утаиваете — и ведёте опасные игры на множество сторон; не смейте винить меня… — Это ты не смей — мне, твоему покровителю, приказывать! — Сэнчиё почти вскрикнул — когда его грубо схватили за ворот и, встряхнув, дёрнули к себе. — Кто вообще разрешил тебе лезть в мои дела? Кто сказал, что без тебя не разберусь; кто — что не веду свою «игру» сознательно?! — Перед глазами ненадолго потемнело — а дальше совсем близко оказалось лицо повелителя Мурашигэ, искажённое презрением и яростью. — Неблагодарный — в ответ на искреннюю заботу навлекаешь беды; распустился совсем — возомнил себе невесть что; совсем страх потерял со своими книгами; уж коли расцвёл под чужими ласками — так теперь моли небо, — чужая рука опустилась ниже по вороту, — чтобы пёс Ода, под которого ты лёг, — чужие пальцы проникли за него с пугающей ловкостью, — сменил повязку прежде, чем её отсутствие заметит хоть кто-то, способный доложить мне. Сэнчиё не выдержал и всхлипнул; и искренне заплакал; и чуть ли не прохныкал: — Отдайте… — но только и посмел, что беспомощно раскрыть ладонь в сторону хачимаки, которую одним резким движением, за выглянувший изобличающе конец, вытянули наружу. Повелитель Мурашигэ отпустил ворот; и отошёл; и принялся уверенно наматывать ткань себе на широкую ладонь, пронзая взглядом. Сэнчиё закрыл лицо руками, тщетно запрещая себе слёзы: он не мог оправдаться; не мог рассказать; не мог объяснить… и оттого всё выглядело только однозначнее. — А я-то берёг тебя как сокровище, — тем временем раздалось убийственно холодное. — Прятал от слуг и ближайших родичей… — Я… я об этом не просил… — Что ты сказал? Сэнчиё спустил ладони к нижней части лица, подавляя желание ударить себя по губам. «Ну зачем я это говорю; зачем только всё порчу?» Повелитель Мурашигэ, подождав немного, лишь безжалостнее продолжил: — Сам укажешь на подлеца из «алых повязок» — или мне его выследить? Сэнчиё медленно опустил руки. И попытался посмотреть на повелителя Мурашигэ жалобно… но смог лишь обиженно — прежде чем прошептать: — Зачем? — Что «зачем»? — Зачем вам кого-то выслеживать? — уточнил Сэнчиё чуть громче. Повелитель Мурашигэ, что как раз закончил сматывать хачимаки, пожал плечами: — Затем, что я за тебя в ответе. И обещал твоему отцу, пусть уже отдавшему тогда — между прочим, за тебя! — жизнь… уберечь любой ценой от Нобунаги. Ты что сердцем, что умом — сущее дитя: сам не понимаешь, какие глупости творишь. Но, думаешь, я не понял? Ты ведь подставился, поскольку увидел во мне удобного врага. Отдался первому приближённому Ода — именно Ода! — на своём пути, лишь бы ощутить себя… свободным. Мол, вон какой я взрослый — не просто любовника нашёл, а любовника в стане сути, от которой ты меня прячешь. У меня есть дети, Сэнчиё. И я знаю, что есть ребячливая война против «навязанной заботы». И да, я давлю твоё лисье колдовство вороновой силой. Да, не даю воинского имени — хотя ты уже восемь лет как должен сопровождать меня в боях. Да, я тебя ото всех прячу и во всём ограничиваю. Вот только твоя ненависть — небольшая цена за твою сохранность. А теперь говори имя. Сэнчиё, коротко посмотрев в землю, буркнул: — Какая разница? — Повтори? — нахмурившись, чуть резче переспросил повелитель Мурашигэ. После чего словно бы показательно сжал руку, в которой держал повязку, в кулак. И произнёс в неприкрытом отвращении: — Только не говори мне, что ты намерен ещё и покрывать того грязного мерзавца, что над тобой надру… И Сэнчиё, чьи слёзы высохли ещё на слове «война», нахмурился сам — после чего воскликнул: — Да какая вам вообще разница — если вы всё равно любите её! — он с силой всплеснул руками в сторону госпожи Даши, которая до последнего прикидывалась воздухом — но внимала всему, что слышала. — Какая разница — если моих истинных чувств вы не видите в упор! Вы бы никогда не подумали… — высказывание прервал короткий кашель — следствие того, как горло вдруг опалило болью. И дальше голос стал совсем хриплым, едва слышным: — никогда бы не стали со мной так говорить, если бы знали… если бы замечали… что я… я ведь… — …Сэнчиё! — Сэнчиё понял, что зовут его — и что его зовут, причём зовут до неожиданного испуганно… и что он уже не стоит, а наполовину сидит на снегу… понял, лишь когда правой щеки… лба… шеи коснулся обжигающий лёд чужих пальцев. Это был повелитель Мурашигэ — что подхватил, бросившись навстречу, едва при нём начали заваливаться. — Небо, да ты весь горишь… Только не говорите мне, что… Сэнчиё, милый, не закрывай глаза! Скажи: из тебя сейчас рвётся пламя? — Не… знаю… — еле выдавил из себя Сэнчиё. Он уже едва ли видел вокруг — лишь серые глаза повелителя Мурашигэ казались единственным, что выходило различить чётко. В этих глазах читался страх; и досада; и что-то, что до болезненного ярко обнадёживало; что-то, от чего в груди словно полыхало… или это и вправду пламя… лисье — погубившее некогда матушкин рассудок… отцовскую жизнь… зачем вообще существует этот клятый огонь… чтоб его… — Люблю… наставник… люблю вас… И ревную… небо, как же сильно я ревную… Сэнчиё не знал, слышат ли его сейчас; он не был даже уверен, что произносит эти слова вслух. Он сам едва ли слышал — звучавшее, казалось, где-то уже далеко-далеко: — У него ладони ледяные — а лицо горит. Такое вообще бывает? — Лёд — для кицунэ предельно дурной знак. Нужно звать лекаря, любимый. Сэнчиё ощутил, как его подняли на руки; почувствовал под щекой холодную, гладкую, жёсткую ткань чужого ворота. Уловил привычный, родной запах… и понял, что хочет уснуть прямо так — перед этим поклявшись никогда, ни за что не покидать больше усадьбы… понял, что готов теперь простить всё — даже то, что к знакомому запаху примешивается чужой… слишком сладкий; слишком неуловимый… — Нельзя к нему лекаря — слышишь? Сэнчиё, по-хорошему, не должен видеть никто — даже ты… — Я не сдам вас и под пытками. А лекаря позвать нужно. Или вы хотите потерять воспитанника? — Не хочу конечно! Но я прежде никого к нему не звал… — А как же вы тогда до сих пор справлялись? — Сэнчиё ни разу до сих пор не болел. Действительность ускользала откуда-то из-под ослабших пальцев; срывалась с кончиков ресниц на неподъёмно тяжёлых веках. Повелитель Мурашигэ, слышалось, шёл уже по уступу — нёс в покои, вцепляясь в одежду самую чуточку крепче на каждом новом шаге… — Позвольте я попрошу отца кого-нибудь найти… — Только через мой труп, Даши. Если о Сэнчиё узнает хоть кто-то ещё лишний… мы все — ты, я, он — пропадём. Спина наконец коснулась постели: она после тяжёлой ночи показалась мягче пуха. Сэнчиё развёл плечи… и осознал, насколько, оказывается, опасно уже разгорелась в груди смесь боли с жаром. И попытался хотя бы приоткрыть глаза… но не смог, поскольку неумолимо проваливался туда, откуда искренне боялся не вернуться… — Господин… — он на ощупь вцепился в чей-то рукав. И, судя по тому, какое уверенное, горячее, утешающее прикосновение к ладони последовало за этим, всё же угадал. — Умоляю… не бросайте меня… Мне холодно… «И жарко…» — Тише-тише, милый. Я тебя не оставлю. И, что бы с тобой ни натворили… вы‌хожу. Ты остаёшься сидеть с ним, — это он… незнакомым голосом… говорил уже своей… жене?.. — А я метнусь к Курода. «Ах, нет… это он… он… господин… — Сэнчиё едва слышно промычал и вцепился в простынь под собой, когда в груди полыхнуло особенно сильно. И, чуть взметнувшись, наполовину сбросил покрывало, едва его принялись натягивать ласковыми — женскими — руками к плечам. — Мне больно… плохо… Помогите… Я умру…» — А если огонь вырвется при мне? — Не вырвется — я как раз его сейчас успокаиваю, — произнесли сосредоточенно и низко. Сэнчиё словно ненадолго приподнялся чуть выше над поверхностью забвения — и, пусть глаз не открыл, отчётливо почувствовал, как через прикосновение к ладони, вверх по запястью и через плечо к груди потихоньку подкрадывается похожее на сонм из ледяных крошек тёмное колдовство… — Вы… начиняете его своей силой? Это разве не опасно? — А что ещё прикажешь делать? — в явном раздражении. — Не могу ведь я разом и за ним следить, и бегать за врачевателями. К тому же его мне затем и отдали, чтобы я уравновешивал пламя тьмой… Сэнчиё показалось, что он потерял часть себя, когда повелитель Мурашигэ наконец отнял руку. В груди почти не горело, и даже слегка приподнялись веки — вот только увидеть ничего, кроме размытого полумрака, не вышло. — Наставник… — тихо позвал Сэнчиё, услышав, как от него отошли к дверям из покоев. — Молю вас… не оставляйте… Мне страшно… Простите меня, пожалуйста… Клянусь, я больше так не буду… — Естественно не будешь. Я больше и не позволю. Но сейчас — потерпи немного, ладно? Считай это искуплением за то, что натворил дел, — каким-то совсем нечитаемым голосом отозвался повелитель Мурашигэ. И, словно бы через усилие; словно бы перед этим проглотив какие-то более значимые слова… добавил совсем тихо: — Знай: я не имею права тебя потерять. Когда разведённые створки дверей тихо сошлись обратно, Сэнчиё понял, что пугающий незнакомец у границы был прав. Повелитель Мурашигэ всё же любит… пусть и по-своему. Так Сэнчиё и позволил себе провалиться в небытие. Но прежде дал своему пламени строжайший мысленный наказ. «Изожги мои внутренности в пепел… но наружу вырываться не смей».