Безмолвие

Тошииэ проснулся от того, как раздражающе звенела пустота. И увидел над собой потолок, который можно было счесть знакомым; и искренне понадеялся, что вчерашний кошмар… и вправду являлся не более чем кошмаром. Угроза казнить Ясабуро; побег Сакичи; разговор с господином Масанобу; встреча с господином Масацугу; убийство Тацу… «Умоляю, скажите, что весь этот сумбур мне привиделся; или что хотя бы последнее — неправда; Нэнэ, Хамбэю и госпоже Аканэ хватило уже смерти Яджиро; куда им ещё одна тяжёлая утрата… — Тошииэ медленно приподнялся на локтях; щуро, силясь сосредоточить зрение, осмотрел помещение вокруг себя. — Гадство: я не у себя в усадьбе. Хуже — у Токичиро». Надежда ещё оставалась: на плечах не чувствовалось джимбаори. Вот только Тошииэ ещё за мгновение до того, как окинул взглядом уже себя, ощутил телом и завязанный на косодэ оби, и благополучно затянутые узлы на хакама; и тэкко с кяханами. А окончательно убедился — когда всё-таки увидел себя не в белом исподнем, а в тёмном строевом. — Проклятье, — Тошииэ резко сел прямо. И, зажмурившись, сдавленно промычал от пронзившей голову боли… Но забыл о ней немедленно, как только в углу позади и справа кто-то зашевелился. Тело тут же развернулось в сторону выхода; ладони дёрнулись к рукавам — но замерли на полпути, едва выяснилось, что это не более чем заёрзал сквозь сон… Кикучиё, что прикорнул у дверей сидя, в очевидном ожидании. Тошииэ облегчённо выдохнул, попутно коря себя за обострённый отклик: чтобы в усадьбе лучшего друга — да ожидать нападения… А после ещё и увидел прямиком на коленях у Кикучиё своё джимбаори, заботливо свёрнутое; угадал, что он, разбуженный чужими ругательством и вознёй, вот-вот откроет глаза; окончательно осознал, что сквозь бумажные двери проникает вполне себе предобеденный свет. И не удержался от жалостливого: — Эдак тебя загоняли. Ты хоть немного этой ночью спал? Чутьё не подвело: уже через долю мгновения длинные яркие ресницы дрогнули; веки на зорких тёмных глазах приподнялись. Кикучиё посмотрел в лицо — и, кажется, не сразу понял… но, опомнившись, резко выпрямился, после чего ответил невпопад: — Так; я, если что, не сплю; я жду вас, — он вгляделся, убедительности ради, пристальнее некуда… но смутился. И поспешил всучить, старательно отводя глаза, джимбаори. После чего, как можно незаметнее протерев полусонные глаза, до неузнаваемого сбивчиво забормотал: — Это ваше; его, видно, с вас стянули, когда перенесли в усадьбу, чтобы осмотреть; в смысле вас перенесли; да и вас же — осмотреть… не ранил ли убийца — я об этом. К счастью, вы оказались невредимы: вас, мне сказали, просто усыпили; видимо, колдовством. А владыка велел, как очнётесь, немедленно вас привести, чтобы вы доложили в ночи о произошедшем… ох, то есть о произошедшем — в ночи… то есть чтобы вы поведали подробно о том, что произошло ночью, вот. И представили все улики… которые есть… ага. Только я кое-что здесь доделаю — снаружи, при воротах, чтобы не мешать вам собираться; к тому же господин Хашиба очень просил сообщить, когда вы придёте в себя… — он замолк чуть резче ожидаемого — как если бы вдруг пожалел, что вообще упомянул Токичиро. — Прошу меня извинить. Тошииэ, пока Кикучиё суетился с объяснениями, успел развернуть и осмотреть безнадёжно испорченную — да, теперь это было видно особенно чётко — накидку. После чего, опять до последнего надеясь, скользнул взглядом по собственной левой ладони; на всякий случай провёл ей же по чуть спутанным волосам. И, заметив, как Кикучиё уже взялся за дверную раму, вдруг испугался настолько сильно, что вскочил и наполовину грубо вцепился ему в чёрный рукав: — Кику, милый, погоди! — Тот немедленно замер — и напрягся всем телом. А Тошииэ, испугавшись уже собственного бездумного порыва, поспешил добавить: — Извини. Но ты, случаем, не знаешь — повязку алую при мне возле усадьбы не находили? И ещё: кто именно меня осматривал, раз Тацу… — и не смог договорить: горечь истины, и без того тяжёлая, отозвалась тупой болью в висках. Кикучиё какое-то время стоял до пугающего неподвижно. Однако затем, не смея оборачиваться, лишь осторожно, на ощупь, вынул из пальцев — и оправил — рукав. После чего натянуто произнёс: — Повязки непосредственно при вас, господин Маэда, обнаружено не было. — Он всё же окинул цепким взглядом через плечо — очевидно думая добавить к словам о хачимаки ещё что-то… но в итоге, отвернувшись обратно к двери, сдержанно перешёл ко второму вопросу: — А осмотром занимался господин Момочи. Тошииэ чуть нахмурился. И проронил: — А с каких пор у нас Момочи — знахарь? — Он не знахарь. Он шиноби. В его умения первичная помощь входит по умолчанию, — пожал плечами Кикучиё. — К тому же господин Момочи, насколько мне успели рассказать, нашёл вас одним из первых — вместе с господином Хашибой и господином Накамурой. После чего лично принёс сюда на себе. И после этих слов Тошииэ уже искренне скривился… Да так и стоял в омерзении, очнувшись лишь тогда, когда Кикучиё, показалось, чуть громче ожидаемого схлопнул створки — с обратной стороны. Лишь затем, обернувшись в рассеянности к постели, Тошииэ увидел у её изголовья услужливо кем-то (видно, тем же Момочи) оставленный для того, на кого Нобунага возложил ответственность за доклад, танто. Что ж, хотя бы одна достойная улика. Вот только сердце всё равно ненадолго сжалось: именно этим кинжалом бедняжку Тацу убил… «Убийца, — просто отметил про себя Тошииэ, не в силах почему-то подумать ничего более внятного. Приблизившись и присев, он прислушался к клинку. Кровь с лезвия, естественно, успела уже ссыпаться, пусть её сырой, тягучий дух и вмешивался по-прежнему в металлическую хладность заточенного края. — Природа, так вышло, даёт только час на то, чтобы смерти тяжёлый указ исполнился, златом рассеяв нечастной сути останки — упрятав от глаз», — невольно вспомнил Тошииэ слова, которыми малюток приучали к неумолимости солнечных объятий гибели — неважно, насколько своевременной и оправданной… Рукоять вся пропахла сладкими травами, которыми неизменно благоухала бедняжка Тацу. А ещё — изумлённым ужасом… поскольку убили её неожиданно и быстро? Тошииэ не помнил, чтобы видел на ней следы борьбы. Тацу тем временем была не только знахаркой, но и шиноби. И застигнуть её настолько врасплох мог лишь кто-то невероятно опасный. — К слову… а кто именно меня «усыпил» — если Тацу я обнаружил уже мёртвой? — не в силах скрыть растерянности, прошептал Тошииэ в пустоту перед собой. Он повращал танто перед глазами. Кику сказал, что в ход наверняка пошло колдовство. Но зачем преступник вообще возвращался? Неужто такая опасная суть оказалась настолько безмозглой, что сначала попросту забыла клинок? А раз вернулась, то чего ж тогда не забрала? Особенно если обезвредила до того надёжно, что Тошииэ провалялся в беспамятстве полдня? Или… её спугнуло приближение Токичиро? Тошииэ очень хотелось верить, что произошедшее можно объяснить как-то более внятно. Поскольку иначе выходила откровенная чушь. И он вроде бы даже решил: не размышлять пока больше, что именно случилось в перелеске при усадьбе. Вроде бы даже нашёл тому веский повод: чутьё после пережитого обязано работать неважно и подкидывать ерунду вместо здравых суждений. Вроде бы условился с собой: сначала нужно собраться, пересечься с Токичиро, поговорить с Кикучиё, доложить Нобунаге — а уже после, если внезапно удастся выжить, решать, как быть… Но всё равно, всматриваясь до слёз в глазах пристально в каждое из янтарно-восковых волокон на деревянной рукояти, не мог не думать: «Раз били внезапно и уверенно, то метили именно в Тацу. Ну, либо её с кем-то спутали. У неё ведь, Онэ рассказывала, есть сестра, с которой они родились в один день. Либо же Тацу прямо на месте увидела что-то не то, став внезапным опасным свидетелем, — тут Тошииэ особенно остро почувствовал, насколько важно в ближайшее время подробно расспросить Кикучиё. Он наверняка ходил на место как представитель Ода и, если там были лишние следы, совершенно точно их заметил. Но пока о них не рассказал — оттого и был минуты назад такой необычайно взволнованный. — Меня могли оглушить затем, чтобы я не начал здесь и сейчас преследовать; чтобы успеть сбежать. Выходит, знали либо чуяли, что я ину, но убрать… не смогли? Не успели? Не решились? Чтобы не поднялся шум? Или… чтобы не злить лишний раз Нобунагу?..» — Чем дальше думаешь, тем бредовее выходят объяснения; а ну остановись, пока не выдумал чепуху, достойную отдельного сказания, — почти рыкнул сам на себя Тошииэ. И, к его огромному облегчению, после этого разум уже послушно прекратил связывать воедино разрозненные и очевидно неполные сведения. К тому же Тошииэ как раз почти закончил изучать танто. Он не решился вынимать лезвие из дерева в надежде найти метку изготовителя. Посчитал, что Нобунаге вернее представить клинок таким, каким его нашли. Однако всё же отметил про себя, что на обычной в целом рукояти, ближе к лезвию, присутствует небольшое совсем, но тёплое на ощупь тёмное пятнышко. «Кровь не рассеивается золотом лишь в одном случае — если она участвовала в запретном обряде. И, судя по тому, как пятно въелось, на дерево оно попало лет пятнадцать назад точно…» — на этой мысли у Тошииэ вдруг настолько сильно разболелась голова, что он чуть не отшвырнул клятый танто куда подальше. Но вместо этого — просто положил его на прежнее место и вышел во внутренний двор. Тошииэ всё то время, что приводил себя в порядок после сна, думал, как дальше быть с джимбаори. Теперь оно лежало на уступе, на котором его Тошииэ бросил, пока спускался во внутренний двор к колодцу. Лежало; и словно бы смотрело; и остатки его — смотрелись… особенно жалкими — в затяжках, в дырах — при свете дня, пусть и пасмурного; пусть и снежного. Нобунаге показывать настолько очевидное свидетельство ночных похождений к Такэда явно не следовало… Но и не оставлять же накидку тут — у Токичиро дома. Мало ли кто на неё наткнётся. И мало ли чего подумает — либо предпримет… Тошииэ провёл рукой по волосам, стряхивая с них густые снежные хлопья. Похлопал себя по плечам — чтобы сбить и с рукавов. И понял, что смысла наведываться прежде доклада на место убийства, за запахами, уже не осталось. А ещё, что важнее, не осталось времени. Пусть даже Кикучиё если что и видел, то лишь видел — да и то в лучшем случае в сумерках. Всё равно его, если он вдруг решит задержаться снаружи, стоило затащить с собой в приёмную к Нобунаге… Тошииэ вывернул предплечья неудобной стороной к себе; согнувшись, присмотрелся к ногам над таби. И всё же обнаружил два лёгких «ранения», полученных в «бою» с такэ: обтрёпанный край правого тэкко да явная зацепка на правом же кяхане — с задней стороны. Впрочем, оно и естественно: за левой, менее рабочей половиной тела неосознанно в итоге и следишь пристальнее… Вот только, едва успокоившись; едва порадовавшись, что совсем заметных следов погони за Сакичи на строевой одежде нет; едва поднявшись на уступ; едва взяв джимбаори; едва особенно чутко, после краткой «разлуки», к нему прислушавшись… Тошииэ всем телом вздрогнул: — Чтоб тебя, — и наконец понял. «Оно… пахнет… не мной. Точнее… внутри джимбаори точно моё, а вот снаружи… — на мгновение голову всё же посетила почти такая же, как при танто, безрассудная мысль — взять и отбросить порченную одежду в ближайший сугроб да убежать, присыпав снегом, куда подальше. Однако, постояв немного зажмурившись, с прижатыми к переносице пальцами, Тошииэ запретил себе ребячиться. — Спросить бы у кого, как именно Момочи меня нёс… Впрочем, вряд ли такой след мог оставить сузумэбачи. — Сомнения вызывал не охват, а суть. Момочи, когда бы ни появлялся рядом, казался, как и положено насекомым, неуловимым через обоняние. А плотную ткань тем временем будто пропитали явным, пронзительным, сладким и горьким разом… чистым, как утренний воздух, запахом… словно от свежесрезанных стеблей… или от холодного приближения смерти. — Меня, конечно, нашли в снегу. Но от снега не собралось бы разом столько оттенков. А во мне, что важнее, не проснулся бы такой их знаток и ценитель…» Тошииэ сам не заметил, как приподнял к лицу ворот своего косодэ — чтобы сравнить; невольно закрыл глаза — когда понял, что тянет от него тем же, упрямо напоминающим о чём-то знакомом запахом… И в итоге не иначе как чудом, очнувшись, отпустил ткань и развернулся навстречу к тому, кто подходил, достаточно вовремя, чтобы не предстать перед ним в совсем уж глупом положении. — Токичиро, — выпалил Тошииэ почти в облегчении, спеша как можно незаметнее восстановить сбившееся дыхание. И почти обрадовался, пусть того и стыдясь, возможности сосредоточенно прислушаться к настроению друга, что спешно приближался по уступу босыми ногами. — Инучиё! — на последних шагах Токичиро почти побежал. Да так с разбегу и вцепился в плечи, глядя измученно и встревоженно своими древесного цвета глазами. — Как же я рад, что ты очнулся, Инучиё! Как я рад, что ты цел! Тебя чудом не тронули; спасибо, спасибо, спасибо, что возвратил незаметно Сакичи! Мы, как ты и просил, до последнего виду не подавали, что кто-то пропал; дальше все, кто знает, тоже намерены молчать… но Тацу, бедняжка Тацу! Сакичи как прибежал, как сообщил, что ты настиг лазутчика, мы с Сандаю тут же метнулись к тебе — а ты в отключке! И Тацу рядом — с танто в груди! Сандаю ещё на месте заключил, что тебя чем-то оглушили; дал тебе снадобье. А вот бедняжку Тацу, увы, было уже никак не спасти. Я мигом отправил Казууджи к владыке, и мы только-только тебя перетащили, как прилетел Кикучиё, с высоким повелением: никуда не выходить, ни о чём не рассказывать и тихо ждать распоряжений; потом ещё сам пошёл осматривать место — хотя вроде ничего, кроме злополучного танто, не нашёл. Но по времени исчезновения останков рассудил, что убили Тацу либо чуть до тебя, либо прямиком при тебе; а после всех от тебя отогнал и принялся сторожить, пока ты не очнёшься, в одиночку. Я теперь не знаю даже, как утешить Онэ и Аканэ: Тацу была единственной, кто мог подтвердить, что несчастный Яджиро угас сам; и её же мы хотели отправить на переговоры с Такэда… — Так, постой; переговоры уже не понадобятся. Я позже объясню почему. Лучше скажи пока: что именно Накамура передал Нобунаге? — взволновавшись, перебил Тошииэ настолько бездумно, что забыл даже добавить к имени господина учтивое «повелитель». Однако не успел и смутиться на этот счёт — поддавшись недоумению: — И… непосредственно убийства я не видел, так что… о каком именно «лазутчике» поведал тебе Сакичи? Токичиро, кажется, растерялся в ответ. И чуть натянуто — медленнее прежнего — начал: — Ну… я-то, конечно, велел Казууджи обрисовать всё вкратце: мол, Тацу мертва, а ты без сознания после того, как сцепился с убийцей — неопознанным лазутчиком. Но мне Сакичи потом, когда я расспрашивал, сказал, что вы на пути от Такэда нашли чей-то след. Якобы какой-то неумёха отметился в снегу, в остальном своего присутствия никак не обозначив… — Ага, — кивнул сам себе Тошииэ. И, почувствовав, как резко пересохло в горле… глянул чуть прочь, в пустоту левее от Токичиро. — А то, что Тацу убил именно этот «лазутчик»… ты с чего решил? Его Сакичи прямо-таки видел? Тот пожал плечами: — Сакичи, увы, никого, кроме тебя, при усадьбе не видел. Он же послушный: ты ему сказал бежать в усадьбу — он и побежал без оглядки. А я ничего не решил. Я предположил. — Предположил… на основе чего? — посмотрел на друга Тошииэ. И Токичиро, округлив глаза, аж руками развёл: — На основе здравого смысла? Неизвестная даже тебе — главе «алых повязок»! — суть, что не отметилась больше и следом по пути, беспрепятственно проникла в земли Ода. И тут из усадьбы внезапно пропадает Тацу. А затем её находят убитой танто. Причём невзрачным, какие бывают только у шиноби. А рядом — ты, без сознания. Лежишь так, словно до последнего Тацу закрывал мечом. Даже в землю его вонзил на исходе схватки, как и полагается доблестному защитнику невинных. — Токичиро цокнул языком, едва при нём начали шарить в рукавах косодэ: — Да все твои клинки на месте. Мы собрали. Дело ведь нехитрое: подносишь лезвие к коже владельца — и оружие тут же «сворачивается», только бы не ранить в чужой руке… — Да знаю я, — проворчал Тошииэ. И Токичиро недовольно упёрся ладонями в бока: — Ну раз знаешь, то чего тогда сомневаешься? Ведёшь себя как при враге, хотя тебя здесь только все и делают, что вечно прикрывают! И вообще, выслушал бы до конца, прежде чем придираться! — Ну извини, дружище, — выразил сожаление Тошииэ. — Я перебиваю вопросами только потому, что меня вот-вот примется искать Кикучиё… — Не примется, — сложив руки на груди, возразил Токичиро в мрачном ликовании. — Я же сказал: тебя тут прикрывают все. Без исключения. Красавец Кику послушно сторожил тебя полдня. И спокойно прождёт ещё хоть сутки. А Нобунаге назовёт часом пробуждения тот, который предложишь ты. Тошииэ едва заметно склонил голову к плечу. И обстоятельно обозначил: — Повелитель Нобунага ясно велел: привести меня с докладом, едва я очнусь. А Кикучиё и без того задержали в личных помощниках на несколько лет дольше нужного. Причём неизвестно за что. Уж кому-кому — а ему точно нельзя сейчас навлекать на себя подозрения, особенно в таком опасном деле. Наш владыка очевидно воспринял произошедшее на свой счёт. И не бросился всё тут обыскивать да всех допрашивать лишь потому, что не привык выказывать слабости. Хамбэй сразу после исчезновения Сакичи верно сказал: кто-то явно пытается рассорить Ода и Ишида… если не Ода и Хашиба. Вот только он уже, кажется, догадывался, что друг вообще неспроста заспорил настолько уверенно. И едва ли удивился, когда Токичиро показательно закатил глаза — да устало протянул: — И-ну-чи-ё. Вот скажи: ты совсем ничего не видишь, да? С твоим-то чутьём — да в упор не замечаешь? Или просто издеваешься? Тошииэ, глядя тому в лицо, честно понадеялся, что высказывание ещё продолжат. Но, так этого и не дождавшись, лишь тяжело вздохнул: — Я вот только вчера вечером просил дать Ясабуро выспаться к утру. Так мне такую речь выдали о том, насколько вредно нарушать приказы повелителя! А затем и вовсе пришлось втягивать Кику против его воли в представление — только бы меня пустили к Нобунаге вместе с Ясабуро… — Да в том и дело, что Кику твоему нет смысла нарушать приказы ради Ясабуро! Ты пытался хоть раз попросить что-то — да для себя? — всплеснул руками Токичиро. И, коротко, но ярко сверкнув глазами — так что сердце ненадолго сжалось, — поистине возмущённо прошипел: — Сколько тебя ни знаю — неизменно поражаюсь тому, как ты удачу, что плывёт… нет, даже летит тебе в руки, упускаешь с непозволительной беспечностью! По тебе сохнет нынче главный красавец наших земель: стоит тебе замаячить поблизости, так только на тебя и смотрит; чуть какое поручение связано с «господином Маэдой», непременно берётся за него лично; о деяниях твоих докладывает каждый раз так, что ну не башка ты пёсья — божество во плоти! Да один лишь намёк, что ты предпочёл бы перед встречей с повелителем выспаться сам, как тебе не просто бы поддались, а разложили бы охотно постель — если бы и вовсе в неё не затащили… Тошииэ и без того на каждом новом слове всё сильнее сжимал в кулаки ладони — так что даже ткань джимбаори в правой в конце концов затрещала. А после заключительного высказывания не выдержал — и низко зарычал: — То-ки-чи-ро… Да как у тебя язык поворачивается такое — мне, про Кику — говорить? Все вокруг знают, что моё сердце принадлежит только Мацу! Токичиро лишь покачал головой: — И притом все же вокруг осознают, что сердце не равно тело, Инучиё. Тот же повелитель Нобунага меняет возлюбленных чаще, чем сильнейшие из тануки — шкуры. А лично я и не думал сомневаться в твоей верности: ты за Мацу убить готов… больше — убил однажды; из-за Ясабуро изводишься так, словно бы и головы потерять не боишься; за Сакичи помчался до Такэда, едва ли задумавшись… Я не более чем недоумеваю: как можно такую многообещающую суть — да не привязать по случаю к себе? Кику ж по всем признакам — будущий оплот порядка в Ода да мира в колдовских владениях! Тошииэ, рассердившись только сильнее, подошёл к другу вплотную. И звонко прошептал: — Да плевать мне, кто там что осознаёт и от чего ты недоумеваешь! Мне всё едино, и меня оскорбляет само допущение, что я способен предать! Мало было этого, так ты ещё по своей безалаберности меришь такую достойную, умную, ответственную… да во всём безупречную суть, как Кикучиё; лучшего из подопечных господина Цунэоки; прирождённого посредника; искуснейшего из стрелков; стремительнейшего из мечников; ловчайшего из копейщиков… На последних словах голос у Тошииэ принялся сам собой повышаться… и, кажется, именно это вынудило Токичиро опомниться. Он вскинул ладони — и прервал до неожиданного кротким: — Ладно, ладно, всё, я понял. — А увидев, что ему не особенно верят, в явном сожалении попросил: — Ну извини, а. Признаю: я не ведаю, что несу. Кикучиё воистину выше этого. А я и вправду мерил по себе безнравственному. А ты такой преданный друг — что мне, что ему. А я тебя обидел — заставил выбирать. Взял да недооценил по глупости, какой ты благородной породы… под названием «псина безмозглая», — на этих словах Токичиро наконец стал собой: хитро сверкнул глазами. И настолько непосредственно дотянулся вдруг до головы да взъерошил, шутя, волосы, что Тошииэ почти смутился. — Да что ж ты… — он сердито их пригладил. — Не в благородстве дело, обезьянья ты башка. Токичиро на это едва заметно улыбнулся — и отвлёк вопросом: — Повязка-то твоя драгоценная где? — Да пёс его и знает, — огрызнулся Тошииэ, злясь уже не столько на друга, сколько на себя. — При Такэда порвал, повязал на руку. Возвращался с ней, а очнулся без неё. Кику сказал, не нашли. Может, в снегу утонула — в перелеске. Вот только разве бы зоркий глаз така её пропустил? Значит, видно, утащил кто — зачем-т… — он осёкся, когда вдруг осознал, насколько второе предположение несуразное. Токичиро тем временем чуть нахмурился, размышляя: — Я всё же попрошу Казууджи поискать. Но ждать ты, видимо, не будешь… — Мне самому не терпится быстрее выяснить, кто убил Тацу, — хмуро подтвердил Тошииэ. — Не столько даже ради повелителя Нобунаги, сколько потому, что… не должны такие способные сути погибать безвременно. Ну и да, — он, вздохнув, чуть ловчее перехватил джимбаори. — Что бы ты ни напридумывал там насчёт чувств ко мне Кикучиё… злоупотреблять ими и дальше — поистине предательство. И мне кажется, повелитель Нобунага будет слишком поглощён докладом, чтобы обращать внимание на одежду. Передай Сандаю благодарность за снадобье. А Онэ и госпоже Аканэ — чтобы дождались, пока я вернусь и озвучу благую весть от господина Масацугу. На этих словах Тошииэ обогнул Токичиро и зашагал обратно в покои, где оставил танто. Но тот почти сразу нагнал, бормоча: — Ты явно недооцениваешь внимательность к себе владыки, Инучиё. Я ж не слепой и вижу, как он на тебя смотрит — порой… или даже всегда. Может, скажешь наконец правду о том, что он с тобой делал после того, как ваша с Онэ свадьба сорвалась? Мне по-прежнему любопытно — а ты именно тут молчишь. Я ж заметил, что перо на ключице у тебя появилось ровнёхонько на следующий день… — Завидуй молча, — проворчал Тошииэ, как раз замерев возле нужных дверей. — Пока владыка не додумался и тебе метку проставить — где побольнее. — Я, к счастью, люблю исключительно женщин, — картинно вздохнул Токичиро. — Так что мне подобное светит разве только в худшем из бредовых кошмаров. Тошииэ, что мгновением ранее отвёл одну из створок, посмотрел на друга недоумённо: — Ты без шуток убеждён, что повелитель Нобунага непременно спит с любым, кого отмечает? И Токичиро пожал плечами: — Ну а что? Это ведь двойное утверждение власти! — Не думал иногда, что сближаться можно и по любви? Или хотя бы по влечению? — нахмурился Тошииэ. — Ты ж сам раз в три месяца находишь себе очередную «любовь на всю жизнь». Неужто повелитель Нобунага хуже? Токичиро, вновь пожав плечами, посмотрел откровенно насмешливо: — Ну хочешь ты обманывать себя во имя самоуспокоения — разве в силах я помешать? И Тошииэ, махнув на друга свободной рукой, зашёл в покои: — Да иди ты. Предлагаю каждому остаться при своём. Иначе, боюсь, я тебя поколочу. Токичиро не стал воспринимать посыл буквально. И в итоге зашёл следом. Однако по меньшей мере заговорил о другом — прервав бессмысленный поток рассуждений о пошлостях приземлённым и тихим: — Я, кстати, Сакичи расспросил подробнее некуда. Он поведал и о том, что вслух Масацугу возвращаться наотрез отказался… — Просил ведь подождать, пока я вернусь, — уже сев перед танто, перебил Тошииэ. — Тогда и тебе, и остальным я всё разом доходчиво объясню… Но Токичиро, не слыша, упрямо продолжил: — Я не Сакичи: меня не успокоить байками, что владыке хватит причины в духе «долга врачевателя». Именно из-за этого «долга» Ясабуро и угрожает казнь. Вот только тебе, Сакичи сказал, передали послание прямиком в мысли, — он указал на собственный висок, — через внутренний морок. Верно я понимаю, что… — дальше Токичиро заговорил совсем шёпотом: — Масацугу всё же намерен прийти к повелителю Нобунаге? Втайне от Такэда? Неужто пламя тёмного лиса… всё же способно прорвать стену, порождённую колдовским клинком? Тошииэ вздохнул, когда понял, что Токичиро просто не оставляет возможности отложить разговор на потом. И наполовину искренне проворчал: — Вот почему при тебе даже не повредничаешь никогда? — А поднявшись уже с танто в руках, продолжил честным: — Господин Масацугу сказал лишь, что придёт. И придёт вовремя. Но, как именно, не уточнил. Можешь именно это всем тут и передать. А Сакичи я озвучил то, что успокоит его здесь и сейчас. — И то, что лазутчик — неумёха… ты соврал, лишь бы успокоить? — бросил Токичиро в спину, когда Тошииэ уже приблизился к противоположным дверям и коснулся ладонью рамы. А заметив, как при нём растерянно замерли, добавил: — Мы ведь оба понимаем: «неумёха» бы Тацу не убил. Она потомственная шиноби. Тебе ли сомневаться в её навыках. Ты вместе со мной провожал в Панцирь, откуда она родом, Онэ, когда та потеряла дитя. И лично на руках отнёс туда малютку Мицки — после того, как казнил молодого господина Нобуюки. Уж ты не понаслышке знаешь: сути там надёжные. Тошииэ сам не заметил, как напрягся: вцепился сильнее прежнего в рукоять танто; прижал к себе чуть ближе джимбаори. Но поспешил списать это на то, что Токичиро ненароком, казалось, решил сегодня одним разговором задеть все самые больные места. В итоге Тошииэ отозвался чуть натянуто: — При следе на обратном пути я Сакичи не лгал, — вот только, оглянувшись через плечо, понял, что Токичиро едва ли верит. И встал к нему лицом уже полноценно: — Ну лишь совсем оболтус, будучи лисой, не спрятал бы очевидного намёка на свои посиделки в снегу… — «Посиделки в снегу»? — искренне изумившись, округлил глаза Токичиро. — В смысле… это были не следы от лап? Или хотя бы вараджи? — В том и дело, что нет, — Тошииэ, переложив танто в другую руку, принялся, намеренный хотя бы так сберечь время, надевать джимбаори. — Кто-то зачем-то сидел в снегу на коленях, упёршись в него ладонями. — Устал, что ли, и выпал? — фыркнул Токичиро бесцветно — как если бы вдруг расстроился этой подробности. — А раз больше следов не было, то это либо птица, либо… — Птица бы взметнула снег, взлетая, — перебил Тошииэ, что как раз надел джимбаори наполовину. И Токичиро недоверчиво прищурился: — Даже мелкая? Тошииэ тут же указал на пол, как если бы следы были прямиком перед ними: — Покажи мне хоть одну птицу, что перекидывается в прыжке; даже мелкая оставила бы отпечатки ног где-то внутри вмятины от колен! — После чего снова переложил танто в другую ладонь — чтобы просунуть свободную во второй рукав. — Суть перемещалась, не оставляя ни следа. Потом, видно, испугалась чего-то. И выбросилась в нингэна, сначала снег взрыв, а дальше — придавив весом… и выронив танто, — Тошииэ приподнял клинок в своей руке — и осознал наконец, что лучше бы его убрать. — После, едва угроза миновала, та забыла по неопытности обо всём напрочь. И снова стала бесследной, причём сразу же. Настолько неуловимыми бывают только лисы под мороком — как тот же Сакичи, что ни отметины, именно в снегу, не оставил, пока бежал до Такэда. — Как же ты тогда его нагнал? — прищурился сильнее прежнего Токичиро. — «Сгоряча», по воздуху; к тому же я знал, куда бежать наверняка, — чуть смутился неясно чего Тошииэ. — И «впрыгивать» в ипостась добуцу, особенно из положения сидя, осмелится зверьё лишь наземное и с мягкими лапами. — Он поднял взгляд. — Ты ведь знаешь: «любая птица всегда боится не превратиться». Неужто не видел, как прирастает к земле перед каждым полётом Кику? Токичиро, склонив голову, пристально всмотрелся в ответ: — Допустим, это не птица. Но почему тогда не насекомое? И Тошииэ, наконец заткнувший танто за пояс, резко оправил полы да в откровенном раздражении выдал: — Насекомое бы не оставило запаха — а он был! — причём попутно указал на своё джимбаори… но застыл, когда понял, что именно этим обозначил. Токичиро поджал губы — вот только одному небу было известно, с каким именно настроением. И слишком нечитаемым голосом произнёс: — То есть убийства ты не видел, а лазутчика — да. И занимались вы с ним чем-то настолько особенным, что его запах у тебя аж по всей накидке. Неужто врукопашную дрались? Да настолько яростно, что почти обнимались? А у Тошииэ едва не остановилось сердце, когда он понял, что напрочь не помнит ни схватки, ни даже облика самого лазутчика… — Ну и куда же, позвольте спросить, провалился мой драгоценный дядюшка? Только не говорите, что решил воспользоваться позорным поражением как поводом отоспаться у друга! — раздалось вдруг со стороны двора громоподобное — заставив до постыдного испуганно подпрыгнуть на месте. — Владыка Нобунага велел передать: ещё час промедления с докладом — и он явится за своим возлюбленным псом лично! Тошииэ ненадолго накрыл ладонью лицо: — Кэйджи… — и посмотрел на Токичиро жалобно, тем самым словно извиняясь за невоспитанность приёмного племянника. — Давай позже договорим, а? А опустившись, чтобы обуться, на крыльцо во внешний двор, посмотрел сочувственно и на Кикучиё чуть вдали. Ведь ему, явно застав тут терпеливо ожидающим, Кэйджи принялся докучать — подойдя до наглого близко: — Давай-ка без этих твоих учтивых отговорок, Кику. Я ж тебя насквозь вижу: ты явно ждёшь тут не двадцать минут. Часов? Может. С моего дяди станется. Вот только если за враньё казнят эту нерадивую псину, я вполне себе переживу. Больше — я, может, обрадуюсь. А вот если притом погибнет такой прелестный цветок, как ты… Кикучиё искренне перепугался и отпрянул, когда до выпадающих ему на лицо из высокого хвоста чёрных прядей попытались дотянуться. И Тошииэ, поджав губы, принялся мысленно проклинать вараджи, которые не шнуровались быстрее, чем шнуровались. Кикучиё, к его чести, за долю мгновения пришёл в себя. И, отшагнув ещё чуть прочь уже сознательно, вежливо поклонился: — Мне нет никаких причин вам лгать, господин Тошимасу. Ваш дядя и вправду очнулся около двадцати минут назад. Я даже не прикидывал — я следил по солнцу. — А выпрямившись, уже совсем привычным, сдержанным голосом добавил: — Если хотите, можете уточнить у господина Хашибы: он подтвердит. — Ой-ой-ой. Либо тебя, соколик, внезапно обмануло зрение… либо это уже настоящий заговор против Ода, — словно в упор не видя чужих намёков на желание отстраниться, вновь сократил расстояние Кэйджи. — Вот только зачем в подобное ввязываться — да такой правильной сути, как ты, Кику? — он склонился к чужому лицу, но отшатнуться на этот раз не дал, принявшись вдруг невесомо, почти украдкой отряхивать чужой и без того безукоризненно чистый от снега рукав цвета сумирэ. — Я ж по личному опыту знаю, насколько ты честный; к тебе даже Нобунага всё никак не подступится — настолько ты его своей безупречностью слепишь. А значит, ответ один: глупишь ты оттого, что влюбился… Кикучиё, в молчаливом ужасе, вздрогнул всем телом… И Тошииэ, так и не обувшись окончательно, рявкнул прямиком от крыльца: — Кэйджи! А ну прекрати к нему цепляться! Уж если руки чешутся, так шагай напрямую ко мне, трус! — Ох, я б шагнул; я бы та-ак шагнул… Да успеете ль вы обуться, дядя? — мрачно пошутил Кэйджи — отставши, однако, от чужого рукава. И развернулся навстречу до того яростно, что собранные в хвост густые светлые волосы взметнулись тусклым пламенем. — А то биться с беспомощными мне явно не с руки; а с беспомощными псами — так тем более. К счастью, у Кикучиё хотя бы появилась возможность отойти от Кэйджи вновь, причём заметно дальше прежнего. — Не с руки ему… — прокряхтел тем временем Тошииэ, борясь с последним узлом. А наконец его одолев, выпрямился и пошёл Кэйджи навстречу, говоря уже в полный голос: — Зато орать пошлости на всю усадьбу, в которой дважды случилось горе, тебе, вижу, с руки. Зачем вообще пришёл? — Так с посланием же от повелителя нашего, — дёрнул широкими плечами Кэйджи. И, прищурив хищные, с приподнятыми дерзко вверх уголками, глаза цвета застывшей смолы, почти проурчал: — Или мой дядюшка внезапно оглох и не слышал, что его через час примутся искать? А точнее… через полчаса — с учётом того, сколько препятствий мне подбросила судьба на пути от главной обители Ода, — он, высоченный и громоздкий, в напускной досаде развёл мощными, чего не смогло бы скрыть ни одно косодэ в мире, руками. Тошииэ внутренне чуть похолодел. Однако на Кэйджи огрызнулся: — «Препятствий»? В виде прелестниц? Или выпивки? Право слово, Кэйджи, добираться досюда полчаса могла разве лишь камэ — и то в ипостаси добуцу; и то с натяжкой, — а затем поспешил к воротам из усадьбы, дальше решив проклинать племянника за медлительность исключительно в мыслях. Кэйджи, конечно, направился следом. И принялся перечислять: — С натяжкой будут звучать твои оправдания тому, что ты: первое — впустил лазутчика; второе — допустил лазутчика до ценной знахарки; третье — упустил лазутчика. И это я молчу о том, что ты бесконечно долго держал вдали от Оды Нобунаги его драгоценного помощника. Повелитель наш без Кику ведь как без рук: ни двери тебе никто не откроет, ни чаю не принесёт, ни ресницами своими длинными не взмахнёт, будто крылами, так, что все беды забудутся мигом… — он в наигранной мечтательности вздохнул, — да останутся лишь мысли о том, как обрамлённые этими ресницами очи могли бы сиять, страстью затуманенные, в полумраке опочивальни… Тошииэ ненадолго прикрыл глаза — моля небо о том, чтобы Кэйджи в ближайшие мгновения споткнулся, в прямом смысле прикусил язык и замолк лет так на сто. А Кикучиё, что до последнего шагал чуть позади, всё-таки отозвался — пусть и наполовину сдержанным: — Да как же вам не стыдно говорить такое, господин Тошимасу… Знаете ведь прекрасно, что владыке сейчас уж точно не до плотских утех, — чем совершил роковой промах. Кэйджи аж застыл ненадолго — вынудив Кикучиё замереть растерянно следом; аж, насколько вышло увидеть через плечо, воспламенился тем, что вызвал-таки негодование в том, кто до последнего держался учтивости; аж почти промурлыкал: — Ты ж мой ясный сокол; да неужто твой лёд наконец тронулся… — Это ты тронулся — умом, вконец! — вовремя спохватившись, вцепился племяннику в плотный ворот Тошииэ. И, грубо дёрнув за собой, распорядился: — Всё, дальше — зверьём, иначе не успеем! — А ты что, дядь, прямо в этой драной накидке предстанешь — да пред господским ликом? — пусть и зашагав дальше, съехидничал Кэйджи немедленно — пока до ворот оставалось пространство. Он, учитывая заметную разницу в силе и росте, спокойно мог сбросить руку. И издевался — показательно, будто ни капли не робеющий при разъярённой матери проказник, пригнувшись и шагая вровень. — И где ты умудрился посеять свою хвалёную алую повязку? Нобунага ж решит, что ты её подарил новому любовнику… — Ради всех богов, Кэйджи, если ты не захлопнешь пасть немедленно… — зарычал Тошииэ, выталкивая Кэйджи за ворота, — я скажу владыке, что скормил хачимаки тебе! — но смягчился, едва обернувшись к Кикучиё, что опять до последнего шагал позади. И как можно спокойнее попросил: — Прости его, пожалуйста. Не суть, а беда одна. Вроде едва ли меня младше, но ума до сих пор не набрался… — Не извиняйтесь, господин Маэда, — Кикучиё изогнул брови в каком-то неясном смирении, очень походящем на обычную усталость. — В конце концов, владыка Нобунага господина Тошимасу потому и ценит, какой он… безудержный, — закончил он, коротко запнувшись, поскольку, кажется, искренне испугался не подобрать сразу достаточно вежливого слова. Кэйджи, конечно же, это заметил. И протянул, оправляя вызывающе алое, запахнутое подчёркнуто небрежно косодэ: — Ай-ай-ай, Кику. Не думай, что я не заметил, как с твоих сладких уст едва не сорвалось «буйный»; «бессовестный»; «бесстыжий», — после чего, вновь к Кикучиё приблизившись, склонился сбоку почти к самому его уху: — Доиграешься ты со своей привычкой всем угождать, ой доиграешься… И Тошииэ почти испугался, когда тот раздражённо, весь напрягшись, прикрыл глаза… вот только сделал он это лишь затем, чтобы уже через мгновение вспыхнуть серебристым светом, осесть наземь соколом — и взмыть ввысь, хлестнув Кэйджи крыльями прямиком по лицу. Тот вздрогнул — и нахмурился; его яркие губы, обычно изогнутые в ехидной насмешке, неузнаваемо поджались. А Тошииэ назидательно вздохнул: — Ну что, «доигрался»? — После чего предложил: — Шёл бы ты обратно к своим «препятствиям»… — Не доложив владыке, что ты слишком уж подозрительно задержался, проснувшись? И позволив тебе припрятать джимбаори, по которому видно, что ты ночью бегал к Такэда? — оскалился Кэйджи — и посмотрел прямиком в глаза. Тошииэ чуть напрягся: — Откуда ты… — и вовремя заметил, что зрачки у племянника опасно расширились, а в их глубине замерцали горячие искры. Вновь улыбаться тот и не думал; и наконец соответствовал возрасту тем, как хмурил широкие тёмные брови; и сжимал в кулаки крупные ладони; и дышал очевидно тяжелее обычного. Это, увы, были первые предвестники затмения разума, до которого Кэйджи, как тору, довело… да, именно что равнодушное достоинство Кикучиё. Вот только сорваться тот очевидно собирался на Тошииэ. «Что ж… оно и к лучшему. Я, в отличие от Кику, хотя бы в силах буду отбиться». — Мне ведь известно: накидку у тебя заберёт та же суть, что откровенно недосчитывала минуты с твоего пробуждения, — продолжал тем временем Кэйджи. — И мне, знаешь ли, плевать совершенно, когда ты подставляешь по глупости собственную голову, дядя… — он всё-таки подался навстречу; его взгляд уже совсем потемнел и заискрил полноценно, а лицо — окончательно помрачнело. Тошииэ приготовился, случись что, нырять ладонями в рукава — которые для того нарочно и носил спущенными над тэкко… но весь обомлел, едва Кэйджи глухо, очевидно давя в себе яростный порыв, прорычал: — Но какого ж ляда ты тащишь за собой на дно единственного, ради кого я вообще до сих пор держусь при Ода! Он не стал ждать ответа — и нарочно пошёл мимо, врезавшись в плечо до того больно, что Тошииэ почти отбросило прочь, а с губ его сорвалось озлобленное: — Да держи ты себя в руках! Вот только тот уже перекидывался в зверя. А прочь помчался настолько стремительно, как если бы искренне надеялся нагнать Кикучиё — который наверняка, с его-то скоростью, уже приземлился при главной обители. Тошииэ оставалось лишь надеяться, что хотя бы пробежка по снегу пыл Кэйджи остудит. Ну, или по меньшей мере утомит его достаточно, чтобы он и не подумал буйствовать полноценно. Ну… или что Кикучиё догадается не ждать у ворот — а хотя бы пойти успокаивать заранее Нобунагу… — …Ты, выходит, как скоро прибыл к Хашиба в ночи? — уточнил Тошииэ. Он следовал за Кикучиё — который всё-таки их дождался, по очереди, пусть от ворот и поодаль. И Кэйджи, прибывшего первым, куда-то загадочным образом дел — а точнее, загадочным образом от того отделался. Потому теперь и вёл за собой одного только Тошииэ. Но вёл слишком замысловато, чтобы последний не напрягся и не попытался разрядить обстановку разговором о бессмысленном, пусть и насущном. Причём Тошииэ было тем неуютнее, чем отчётливее он узнавал проходы, которые не посещал аж с обряда принятия воинского имени… — Вас как нашли при госпоже Тацу, так господина Накамуру сразу направили в Вершину Распутья, — отвлёк Кикучиё чеканным. Тошииэ невольно распахнул глаза шире — в очередной раз поразился, насколько прилично у того в устах звучало название, что Нобунага дал пять лет назад отвоёванной у Сайто обители. Впрочем, Кикучиё, возможно, оттого и был единственным, кто не избегал упоминать новое имя Горы Рисовых Листьев в своих речах. — Тот сообщил мне, а я сообщил владыке. И владыка велел мне осмотреть место преступления, а вас после — «сторожить». Но прежде, чем я успел вылететь из обители следом за господином Накамурой… мне передали кое-какое письмо, — Кикучиё наконец замер у дверей… да неужто в свои покои? И, взявшись обеими руками за края створок, словно бы им, неожиданно глухо, сказал: — Я просто ещё не успел вручить его владыке — а по пути, так уж и быть, как раз обсужу с вами… — Нет-нет-нет, Кику, погоди, — почуяв неладное, взялся за тёмный рукав Тошииэ. — Ты зачем меня сюда привёл? Это ведь твоя комната, верно? Он сжал руку только сильнее, когда Кикучиё, ненадолго прикрыв глаза, в очевидно подавляемом волнении забормотал: — Я привёл вас с собой, поскольку не мог бросить, пока вы ожидаете приёма. У владыки сейчас господин Тошимасу. Он докладывает… о разном. И обещал… и предупредил, что говорить будет столько, сколько позволит терпение владыки. А приказа вас сторожить ещё никто не отменил. Мне тем временем нужно вручить повелителю письмо, которое я получил до вылета отсюда. Сделать этого сразу я не успел: происшествие при усадьбе Хашиба было важнее. И, чтобы письмо не затерялось, оставил его у себя. А теперь, благодаря… то есть из-за господина Тошимасу появилась свободная минутка. Вот я и решил не терять времени даром да за ним сходить, вместе с вами. Да, так всё правильно, — он судорожно вдохнул… и судорожно же выдохнул. — Повелитель Нобунага точно не придерётся… Тошииэ, осознав, вцепился Кикучиё в плечи — и развернул его к себе почти рывком: — Эй, Кику, — собственное дыхание тоже начало неумолимо сбиваться, — ты чего задумал, а? Кэйджи… он знает слишком много. Это ты ему рассказал, правильно? Письмо… оно от Такэда? А минут ты насчитал меньше нужного… Я ведь и вправду задержался: сидел над танто; приходил в себя у колодца; говорил с Токичиро. И ты, кому велели меня сторожить… так просто это позволил… и терпеливо ждал… и даже не наблюдал за мной… — перед глазами почти вспыхнуло — от осознания: — Ты что, решил ради меня лгать — владыке? — Сказал мне тот, кто предлагал выдумывать, как мы всю ночь спорили над молодым господином Ясабуро… — до мрачного холодно фыркнул Кикучиё. И Тошииэ, не выдержав, едва заметно того встряхнул: — Да это ведь совершенно другое! Я предлагал приврать, чтобы сберечь от гнева тебя! А тут ты — недоговариваешь, только бы не задело мою безмозглую голову! Бросай это дело, ясно? Мои с Нобунагой дела касаются исключительно нас с ним — и я не прощу себе… Да я скорее сам под меч брошусь, чем позволю тебя… Кикучиё не дал договорить — тем, что вдруг совершенно отчётливо всхлипнул. Но не в преддверие слёз — напротив. Как если бы успел уже заведомо в одиночестве, до горестного громко, навзрыд, сквозь часы боли, проплакаться — и теперь в нём проснулся не более чем отголосок скорбного принятия. Тошииэ, едва только услышав этот ужасающий звук, опомнился… и бережно разгладил ткань на чужих плечах. Мгновение-другое оба просто стояли, необъяснимо пристально глядя друг на друга в предвечернем полумраке. А затем Кикучиё поднял и раскрыл навстречу дрожащие, бледные, хрупкие ладони: — Думайте что хотите, но лгать я даже не собирался. И не посмел бы упустить ни минуты… с вашего пробуждения. — Он немного помолчал. — А теперь давайте джимбаори. Я сохраню — чтобы подлатать. Ваша супруга пока далеко… а времени мало. Поспешите, иначе погубите нас обоих. Тошииэ стянул накидку почти в беспамятстве — чувствуя себя настолько ужасно, словно не иначе как сдирал с тела кожу. И спросил в тихом отчаянии: — Кику, это точно обязательно? Ты ведь точно знаешь, что именно делаешь? И едва не сошёл с ума, когда у Кикучиё задрожали губы. Он ненадолго скрылся у себя, сведя дверные створки. Тошииэ услышал лёгкий скрежет, и шуршание ткани, и шорох бумаги, и очередной судорожный выдох; и снова шорох; и снова шуршание; и лёгкий стук. Наконец, Кикучиё вышел, оправляя одной рукой ворот… а вторую держа сжатой крепко в кулак. — Письмо я вам не отдам, но могу наизусть прочесть содержание, — раздалось совсем уже севшим, почти болезненным голосом. — Вот только прежде… — Кикучиё посмотрел с намёком на печаль, — скажите, пожалуйста, что именно вы делали у границы с Такэда? — Ох, Кику… Написал господин Масанобу — так? — вновь попытался уточнить Тошииэ — пусть и зная ответ. А ещё — зная, что именно у Кикучиё выглянет из дрожащего, уже занесённого перед часто вздымающейся грудью кулака, едва его разожмут. — Он ведь нарочно воспользовался поводом посеять в Ода недоверие; это послание не должно было касаться твоих рук — и не стоило даже толики твоего внимания… — Через меня, увы, проходят все письма без исключения, — склонил голову тот. — И теперь я обязан немедленно доложить владыке о том, что некое «происшествие при границе исчерпано»… господин Маэда, — он наконец расслабил пальцы. И позволил бережно свёрнутой алой хачимаки — той половине, что Тошииэ опрометчиво оставил в бамбуковой чаще при границе с Такэда, — расцвести у себя на тонкой ладони.