Аромат солода и дождя

Дверь за его спиной тихо закрылась, и холод сразу ударил в лицо. Воздух был сырой, пронизывающий, пах дымом и чем-то незнакомым. Эдвард только повыше поднял воротник пальто и пошел не оборачиваясь. Пытаясь ни о чём не думать, он просто шёл. Шаг за шагом. Слишком быстро. Как будто от этого можно было уйти. Улица была почти пустой. Где-то хлопнула дверь, где-то скрипнула телега, редкие прохожие двигались молча, кутаясь в пальто, но Эдвард не видел ни людей, ни дороги. Он сунул руку в карман, где оставалась неподаренная брошка. Пальцы сжались вокруг холодного металла. Почему он её не подарил? Эдвард остановился всего на секунду и, достав брошку, принялся внимательно её рассматривать. Та же самая. Ничего не изменилось, и в то же время изменилось очень многое. Брошка снова исчезла в кармане. — Чёрт… — тихо сказал он. — Что я наделал… Перед глазами появилось искажённое злостью лицо Артура. Ты понимаешь, что ты наделал? Эдвард сжал челюсть. А что, если деньги уже идут? Ноги внезапно сделались ещё тяжелее, и Эдвард едва отрывал их от мостовой. Ночной холод пробирался под пальто, снег тихо хрустел под ногами. Он шёл слишком быстро, пытался убежать от собственных мыслей. Но они всё равно догоняли его одна за другой. Америка. Артур. Пятнадцать процентов. Эллен. Её комната. Её смех. Её руки. Он порывисто выдохнул и сунул руки глубже в карманы. Впереди уже виднелись трубы пивоварни, из которых в серое предрассветное небо поднимался дым. И почему-то именно сейчас мысль о работе показалась ему почти спасением. Пивоварня встретила Эдварда знакомым шумом. Монотонным, ровным, почти успокаивающим. Колёса повозок скрипели по мокрым камням. Бочки глухо перекатывались, ударяясь одна о другую. Где-то звенело железо, кто-то звал кого-то через весь двор. Из труб поднимался густой дым, тянулся вверх и растворялся в сером утреннем небе. В воздухе стоял сильный запах. Тяжёлый. Тёплый. Такой знакомый. Солод, влажное зерно, кипящее пиво — всё смешивалось в плотный, почти ощутимый вкус, оседало на коже, на одежде, в дыхании. Этот запах был повсюду. Его невозможно было не заметить. Эдвард на мгновение остановился у ворот и сделал глубокий вдох. Этот запах его успокаивал. Всё было как всегда. Рабочие уже разошлись по своим местам. Кто-то разгружал мешки с ячменём, разрезая грубую ткань ножом. Кто-то катил бочки к складам, перекрикиваясь на ходу. У дальнего корпуса пар валил из открытых дверей — там уже начинали варку. Кто-то заметил его. — Доброе утро, сэр! Вы сегодня рано! Но это была обычная вежливость. Наверное, не осталось человека, который бы не знал, что Эдвард Гиннесс ночует в пивоварне, поэтому, увидев его ни свет ни заря, никто бы не удивился. — Мистер Гиннесс! Он кивнул, проходя мимо варочного цеха. Тёплый пар ударил в лицо, на мгновение скрыв всё вокруг. Сквозь него мелькали силуэты людей, огонь под котлами, блеск влажного металла. Этот вид успокаивал Эдварда. Сунув руку в карман за ключами, он понял, что их нет. Я забыл их у Эллен. Закатив глаза, Эдвард быстрым шагом направился в кабинет секретаря. Дверь была приоткрыта, но внутри было пусто. Он остановился на пороге и огляделся. Было что-то необычное во всём этом. Слишком тихо. Конечно. Ещё рано. Эдвард выдохнул и прошёл внутрь. Несколько секунд он просто стоял, будто пытаясь вспомнить, где именно лежат запасные ключи. Потом резко открыл шкаф. Бумаги, папки, ящики. Он начал перебирать всё подряд — быстрее, чем нужно. — Да где же… Связка звякнула где-то в глубине. Отодвинув стопку бумаг, он наконец увидел ключи. Эдвард выпрямился, сжал их в руке и на секунду закрыл глаза. — Соберись, — прошептал он. Он раздраженно захлопнул шкаф и вышел, не оглядываясь. Поднявшись по ступеням, он вошёл в кабинет и тихо прикрыл за собой дверь. Немного постоял, будто собираясь с силами, а потом тяжело опустился на пол. Снова оглушающая тишина. Мысли с новой силой хлынули, накрывая его волной. Если информация об Америке дойдёт до Дублина — мне конец. Да что мне, не только мне, а всем нам. Всё, над чем работал мой отец многие годы, да и я сам, — всему этому придёт конец. Как сказать Артуру? Рука скользнула по лицу. Эллен… Что я натворил? В памяти всплыли её волосы, выбившиеся из причёски, и тени от камина, скользящие по стенам. Жар алкоголя в горле, липкие ладони, слишком близко… Эдвард мотнул головой, будто пытаясь прийти в себя, и снова закрыл лицо ладонями. Не сейчас, сначала надо решить проблему с Америкой, — сказал он себе, отгоняя мысли о девушке на потом. Несколько минут он сидел неподвижно, пытаясь привести поток мыслей в порядок. Потом всё же нашёл в себе силы подняться и медленно прошёл к столу, опираясь руками о край, и опустил голову. Хватит. Эдвард сел за стол, подтянул к себе бумаги и заставил себя сосредоточиться. С чего же начать? Перед ним лежали всё те же, что и несколько дней назад, счета за поставки ячменя, журнал отгрузок и список заказов за последние недели. Взяв перо, он принялся в пятый раз сверять цифры — количество бочек, даты отправок, оплату от торговцев. — Это какой-то абсурд, — сказал он вслух, когда цифры по привычке начали расплываться перед глазами. Перечитав одну и ту же строку дважды, потом ещё раз, он не понимал, почему итог не сходится. — Чёрт… — тихо сказал Эдвард. — Я так никогда не закончу! — зло сказал он самому себе и кинул перо в сторону. Часы показывали почти десять. Нужно переодеться перед собранием, — промелькнуло у него в голове. — Времени совсем не осталось. — Но сначала эти чёртовы цифры должны сойтись! — крикнул он, снова хватая перо. Закончив подсчёты, Эдвард мрачно усмехнулся, увидев, что цифры наконец сошлись. — Вот так бы сразу! — сказал он сам себе. Схватив плащ, он рванул на себя дверь и крикнул: — Карету! Быстро! А затем стремительно сбежал вниз по лестнице. Карета резко остановилась у дома. Не дожидаясь, пока лакей откроет дверь, Эдвард сам выскочил наружу и быстрым шагом поднялся по ступеням. Поттер, как всегда безупречно одетый, уже стоял в холле. — Горячую воду, быстро, — бросил Эдвард, едва переступив порог. Поттер удивлённо поднял брови. — Доброе утро, сэр, — протянул он, всем своим видом показывая, что уже давно не утро и он ужасно недоволен тем, что Эдвард снова ночевал не дома. — Да-да, доброе, — раздражённо ответил Эдвард, уже стягивая перчатки. — Где Артур? — В пивоварне, — так же спокойно, но с едва уловимыми укоризненными нотами ответил Поттер. Эдвард закатил глаза и начал подниматься по лестнице. — Мистер Артур просил напомнить, что сегодня собрание в пивоварне. — Я помню, — резко ответил Эдвард. — И ещё… — осторожно продолжил Поттер. — Он просил передать, что журналисты тоже будут. Эдвард остановился на ступеньке. — Конечно, — кивнул он. Поднявшись в комнату, он быстро снял одежду. Ванна уже стояла возле камина, от горячей воды поднимался пар. Эдвард быстро разделся и опустился в горячую воду, только сейчас почувствовав, насколько замёрз. На секунду он закрыл глаза. Тёплая комната. Её колено между его ног. Тонкие пальцы на его теле. Он с силой распахнул глаза. Нет, Эдвард, не сейчас. Быстро умывшись, он натянул чистую рубашку, жилет и сюртук. Пальцы двигались машинально, застёгивая пуговицы. Остановившись перед зеркалом, он посмотрел на своё отражение. Америка. Пятнадцать процентов. Артур. — Чёрт, — тихо пробормотал он, а затем сделал неосторожный шаг и только чудом не упал в ванну. — Чёрт! — громко сказал он, хватаясь за мебель, чтобы не упасть. Всё происходящее выводило из себя просто неимоверно. — Чёрт! Чёрт! Чёрт! — закричал Эдвард, с силой раз за разом ударяя плащом о стену. Спустившись вниз, он уже на ходу натягивал перчатки и выглядел довольно-таки собранным. — Вы хотя бы поели что-то, сэр? — осторожно заметил Поттер. — Некогда, — бросил Эдвард, вспоминая кусок чёрствого хлеба и яблоко. И прежде чем тот успел что-то ответить, Эдвард рванул дверь на себя и быстрым шагом направился к карете. Поттер поспешил за ним. Карета остановилась у пивоварни слишком быстро. Людей пока было не так много — в основном работники пивоварни, несколько журналистов и управляющие. Кто-то уже собирался возле сцены, переговариваясь между собой. У дальней стены возвышался аккуратно оформленный помост с тёмным полотном и большой арфой Гиннесса — всё выглядело очень торжественно. Над двором висел густой запах пива, мокрого дерева и дыма. Эдвард первым вышел из кареты и окинул всё мрачным взглядом. — Они что, решили устроить коронацию? — тихо пробормотал он. Поттер едва заметно улыбнулся. — Мистер Артур хотел, чтобы всё выглядело достойно, сэр. Конечно, хотел. Эдвард поправил перчатки и быстрым шагом направился внутрь двора. Артур заметил их почти сразу и быстро направился навстречу. Он выглядел безупречно одетым и старательно спокойным, но Эдвард слишком хорошо знал брата, чтобы не заметить нервозности. Артур то и дело поправлял манжеты и бросал взгляды в сторону сцены. — Наконец-то, — сказал он, подходя ближе. — Я уже начал думать, что ты решил не приходить. — И пропустить всё это великолепие? — сухо ответил Эдвард, оглядывая помост. Артур усмехнулся, но тут внимательнее посмотрел на него. — Господи, Эдвард, ты выглядишь ужасно. Поттер тут же вмешался: — Мистер Эдвард слишком много работает, сэр. Совсем себя не жалеет. Вот и сегодня снова ночевал в пивоварне, — недовольно сказал Поттер. Артур удивлённо нахмурился. — В пивоварне? — переспросил он. — Странно. Я сам там ночевал сегодня и Эдварда не видел. На несколько секунд повисла тишина. Поттер медленно перевёл взгляд на Эдварда. Артур тоже. Эдвард почувствовал, как внутри всё неприятно сжалось. — Ну, — быстро сказал он, переводя взгляд на сцену, — если вы закончили обсуждать мой режим сна, может, всё-таки начнём? Пока ваши журналисты не решили, что у нас тут семейная драма вместо торжественной речи. Артур ещё некоторое время подозрительно смотрел на него, а потом рассмеялся. Напряжение немного спало. — Ладно, — сказал он. — Пойдём. Скоро начнут собираться остальные. Эдвард перевёл дыхание. Интересно, что Артура шокировало бы больше? Эллен или пятнадцать процентов? Но проблема заключается в том, что, в отличие от Эллен, об Америке придётся рассказать. Эдвард сглотнул и окинул взглядом толпу людей. — Поздравляю вас с новой эрой пивоварни Гиннесс! — голос Артура уверенно разнёсся по двору. — И с расширением нашего рынка! По толпе прошёл одобрительный гул. Артур улыбнулся шире и продолжил: — Многие люди тяжело работали ради этого дня. Очень многие. Но в первую очередь… — он повернулся в сторону Эдварда, — всё это благодаря моему брату. Толпа взорвалась аплодисментами. Эдвард замер. Звук внезапно начал доноситься будто из-под воды. — Именно он держал всё на своих плечах. И я знаю, — Артур улыбнулся чуть теплее, — отец бы им гордился. У Эдварда внутри всё оборвалось. Отец. Если бы он только знал. Пятнадцать процентов. Пятнадцать процентов с каждой бутылки — людям, которые только что едва не устроили политический скандал на всё королевство, а многие из них и вовсе желают им, юнионистам, смерти. А я стою здесь. Слушаю аплодисменты. И позволяю Артуру говорить это вслух. Перед глазами появилось лицо отца. Потом — Эллен. Её губы, полусумрак в комнате и тихое: — За пятнадцать процентов и свободную Ирландию. Эдвард почувствовал, как по спине прошёл холод. Он вдруг ясно понял, насколько далеко всё зашло. И как легко он всё это разрушил. Одним письмом. Одной ночью. Аплодисменты ещё какое-то время гремели по двору. Люди подходили к Артуру, жали ему руку, поздравляли, кто-то смеялся, журналисты уже что-то быстро записывали в блокноты. Эдвард стоял чуть в стороне, почти ничего не слыша. В груди неприятно давило. Когда толпа наконец начала расходиться, он подошёл к брату. — Артур, мне нужно тебе кое-что сказать. Тот всё ещё улыбался после выступления, но, увидев лицо Эдварда, сразу стал серьёзнее. — Что случилось? — Не здесь. Артур нахмурился. Несколько секунд они молча смотрели друг на друга, потом Артур коротко кивнул: — Пойдём. Они поднялись в кабинет. Как только дверь закрылась, шум двора сразу стал далёким и приглушённым. Артур медленно снял перчатки. — Ну? — сказал он, поворачиваясь к Эдварду. Эдвард вдруг понял, что совершенно не представляет, с чего начать. Америка. Пятнадцать процентов. Господи. Он провёл рукой по лицу. — Вчера я получил письмо от Байрона из Нью-Йорка, — наконец сказал он. Артур кивнул. — Как ты понимаешь, он нашёл способ договориться с Ирландским республиканским братством… чтобы они не мешали продажам. Артур всё ещё выглядел спокойным. Ему и в голову не может прийти, что я мог влипнуть во что-то подобное, — промелькнуло в голове у Эдварда. — И? Эдвард почувствовал, как пересохло в горле. — Он пообещал им пятнадцать процентов с каждой проданной бутылки. Тишина. Полная. Артур не двигался, только удивлённо моргал. И это было хуже любого крика. — Сколько? — тихо спросил он. — Пятнадцать. Артур медленно отвёл взгляд. Несколько секунд он просто стоял, глядя в стену. Не двигаясь. Молча. И это было хуже любого крика. Эдвард почувствовал, как внутри всё сжимается всё сильнее. — Я не соглашался на это! — резко сказал он. — Я узнал только вчера! Артур медленно кивнул. Но легче от этого почему-то не стало. Он подошёл к окну и несколько секунд смотрел во двор. Потом спокойно сказал: — Если это всплывёт наружу, нас уничтожат. Эдвард ничего не ответил, потому что сам уже думал об этом весь день. Артур резко выдохнул и наконец повернулся к нему. Лицо у него было бледным, он выглядел перепуганным и каким-то растерянным. Это было ещё хуже, чем Эдвард предполагал. Уж лучше бы он кричал. — Нужно связаться с Айзеком Баттом, — в конце концов нарушил молчание Артур. Эдвард кивнул почти сразу. Конечно. Айзек Батт. Адвокат. Единственный человек, который, возможно, сможет понять, насколько всё плохо. Артур быстро подошёл к столу и дёрнул за шнурок звонка. — Пусть немедленно отправят за мистером Баттом, — сказал он вошедшему слуге. — Мы хотим видеть его как можно быстрее. Слуга кивнул и быстро исчез за дверью. В кабинете снова стало тихо. Артур медленно сел в кресло и устало провёл рукой по лицу. — Господи, Эдвард… — тихо сказал он, а затем поднялся на ноги и, подойдя к двери, добавил: — Я… не могу здесь находиться. Я подожду его на улице. На секунду он остановился, будто собирался что-то добавить, но так ничего и не сказал. Эдвард хотел что-то ответить. Объяснить. Снова повторить, что сам узнал об этом только вчера. Но слова застряли где-то в горле. Дверь открылась и закрылась, и Эдвард остался один. В кабинете опять повисла тишина. За окном толпа ещё не разошлась, и снаружи было шумнее обычного, что особенно контрастировало с тишиной в кабинете. Он медленно опустился в кресло и закрыл лицо руками. Отец. Артур. Эллен. Господи. Перед глазами снова вспыхнула прошлая ночь — её тихий смех, сбитое дыхание, дрожащий от желания голос. Эдвард резко зажмурился. Сейчас это казалось почти безумием. Он сидел неподвижно, слушая, как где-то далеко внизу продолжает шуметь пивоварня. Жизнь шла дальше, как будто ничего не произошло. А он всё сильнее чувствовал, что только что разрушил что-то гораздо большее, чем собственную жизнь. Надо признать, раньше Эдвард не слишком задумывался о положении ирландцев-католиков. Нет, он никогда не желал им ничего плохого. Просто… не думал об этом по-настоящему. О том, как именно они живут. Насколько тяжело. Действительно ли во всём виноваты юнионисты? Отец всю жизнь помогал простым дублинцам, не особенно спрашивая, католики они или протестанты. Строил жильё, открывал больницы, давал людям работу. Да и сам Эдвард никогда не делил людей на «правильных» и «неправильных». Даже среди фенианцев он видел не только радикалов, но и людей, отчаянно пытающихся выжить. Но комната Эллен почему-то не выходила у него из головы. Она ведь не была самой бедной. И всё же в той маленькой комнате под крышей нищета чувствовалась почти физически — в холоде, в чёрством хлебе, в тонких стенах, в выцветшей ткани занавесок. И если так живет Эллен… то как тогда живут остальные? Почему католики так отчаянно хотят независимости? Только ли из-за самой идеи? Или потому, что искренне верят, что тогда будут жить лучше? Возможно, они не так уж неправы, — мрачно подумал Эдвард. Он вспомнил недавний случай — человека повесили только потому, что он был ирландцем-католиком. Доказательства были сомнительными, свидетели клялись, что во время убийства он был в другом месте, но это почему-то никого особенно не смущало. Я начинаю понимать фенианцев, — подумал Эдвард с иронией. На лестнице послышались шаги. Тяжёлые, медленные, отдающиеся в тишине кабинета. Он поднял голову. Дверь открылась, и вместе с Артуром вошёл Айзек Батт. На адвокате было тёмное пальто, припорошённое снегом, будто его выдернули из дома почти сразу после получения записки. — Пожалуйста, присаживайтесь, — любезно сказал Артур. В кабинете снова заговорили о Нью-Йорке, письмах, деньгах и Ирландском республиканском братстве. Эдвард коротко и сухо пересказывал всё, что знал сам. Как пришло письмо. Как Байрон решил, что это хорошая идея, да и не было у него особо выбора. Как появились эти пятнадцать процентов. Артур несколько раз резко перебивал его, уточняя даты, суммы, имена, но уже было видно, что первый шок постепенно отступает, уступая место привычной сосредоточенности. Батт слушал молча, сцепив пальцы перед собой, и лишь изредка задавал короткие вопросы. В какой-то момент разговор окончательно превратился в обсуждение того, что можно сделать дальше и насколько всё плохо на самом деле. В конце концов они договорились встретиться снова следующим утром, когда Батт сможет всё обдумать и предложить лучший выход из ситуации. — Большое спасибо, мистер Батт, — сказал Артур, закрывая за ним дверь. В кабинете снова повисла тишина. Эдвард едва открыл рот, собираясь что-то сказать, как Артур резко схватил стул и с силой швырнул его в стену. Грохот эхом разнёсся по комнате. — Я знал! — крикнул он. — Знал, что тебе нельзя доверять вести дела! Эдвард вздрогнул от неожиданности. Но прежде чем он успел хоть что-то ответить, Артур резко рванул дверь на себя и вышел, с такой силой хлопнув ею, что задрожали стёкла, оставив Эдварда один на один с собой. Когда Эдвард наконец вышел из пивоварни, город уже давно погрузился в ночь. Улицы почти опустели, снег под ногами превратился в мокрую кашу, а фонари светили тускло и размыто сквозь туман. Он почти не помнил дорогу домой. Последние дни навалились на него сразу всем весом. Парламент и эта проклятая арфа над балконом. Америка. Пятнадцать процентов с каждой бутылки. Артур, настолько шокированный, что даже не кричал. Эллен… И всё это безумие прошлой ночи. Реальность, в которой она живет. Сырой холод по утрам. Чёрствый хлеб. Тесная комната под самой крышей. И почему-то именно это вдруг задело Эдварда сильнее всего. В его силах было менять жизнь таких людей, как она. Строить дома. Давать работу. Делать хоть что-то. Пятнадцать процентов. Эти чёртовы пятнадцать процентов могли бы идти на помощь таким людям, как она. На дома. На еду. На что угодно! Да даже тем же фенианцам — но не на оружие и не на всё это сумасшествие. Но были и другие мысли. Мысли, которые пугали Эдварда не меньше, чем Америка и эти проклятые пятнадцать процентов. И стоило им появиться, как внутри всё становилось каким-то непривычно зыбким и опасным. Думать об этом было настолько страшно, что Эдвард яростно гнал эти мысли прочь, боясь не только произнести их вслух — но даже честно признать самому себе. Почти не раздеваясь, Эдвард тяжело опустился на кровать. Завтрашний день обещает быть очень непростым. Тело ныло от усталости, мысли ещё пытались цепляться одна за другую, но сил думать больше не осталось. Он провалился в сон почти мгновенно. Глубокий, тяжёлый сон человека, который слишком долго не спал. Засыпая, Эдвард успел подумать только об одном: Завтра всё станет ещё хуже.