Лача

      Сначала она увидела свет. Мягкий, зеленоватый, северное сияние, только ближе к земле. На далеком севере пазори не редкость, они появляются почти каждый день. И эта яркая зеленая лента на темном небе — тот единственный источник цвета, что есть в белоснежном мире. Длинные трепыхающиеся тени на снегу от рассеянного свечения на небе. Лача сидела в своей кабине, не поднимая головы. Кэчи насторожился, уши-антенны дрожали от низких звуков, которые воздух почти не переносил. — Спокойно, — шепнула девушка. — Это не буря. А значит переживем.       Перед ними раскрывался лагерь, не город, не стоянка, а живое поселение, растянувшееся между холмов. Десяток огромных, раз в восемь больше Кэчи, металлических тел, мехозвери, похожие на северных оленей, стояли кольцом, как стадо.       Их звали Мунны. Днем они шли, ночью спали, опускаясь на колени, словно живые. Сквозь полупрозрачные панели спин пробивался биосвет, теплый, красновато-желтый. Они были похожи на других мехозверей, но свечение в их груди было немного другое. Не такое огненно-красное, как у того же Кэчи, например. Лача сразу это заметила, остановила зайца, приглушила свет в салоне, замерла сама, задерживая дыхания. Про муннов не говорили ничего хорошего. Но и плохого не говорили. Они были странными, даже страннее, чем сама Лача и Идущие. Люди в куполах боялись их, и Лача невольно тоже впитала этот страх, вместе со всеми байками из Хальмер-Ю.       Пламя факелов у наблюдателей на рогах мехозверей дрожало. Лача зажала рот руками, зажмурила глаза. Паника. Один из них, ближайший металлический олень, медленно приподнял голову, шея заскрипела, в суставе загорелось янтарное свечение. Огромное тело задвигалось, пробуждая волны плотного пара из-под льда. Лача чувствовала, как вибрация проходит по снегу, от копыт к ее кабине. От этого гула заломило зубы. Ее сразу заметили.       Из тьмы между мехозверями показались люди. Они двигались не спеша, но с уверенностью тех, кто здесь дома. Плотные меховые накидки, расшитые цветными узорами и металлическими пластинами; лица в тени масок, закрывающих глаза, но в движениях чужая для Лачи уверенность и ритуальность. Ни один даже самый опытный Идущий не чувствовал себя в Белой зоне так спокойно, как мунны. Один поднял руку, и факел вспыхнул сильнее.       Из полумрака к Кэчи вышли двое мужчин, один в маске с красными линиями у глаз, другой без маски, но с лицом, испещренными белыми линиями, шрамы, уложенные в рисунок. Они подошли еще ближе, Лача увидела красную вышивку на малице. — Петöй! — крикнул мужчина в маске, поправив пась около шеи. Хрипло, как будто горло обожжено морозом, продолжил. — Коді тэ? Лача с трудом все же подняла голову и непонимающе моргнула. Она была из того поколения, что не знали и даже не слышали мертвого языка. — Сійö тэнö оз гöгöрво. Вайö Ёмаöс, сійö вуджöдас. — Второй мужчина покачал головой, взглянул на напуганную и замершую девушку. Плавно поманил рукой и улыбнулся. Улыбка его не красила, даже так он все еще выглядел хищно. — Голять али мый? — мужчина в маске повернулся к своему товарищу и закашлялся. — Медся ёна. Тані некодöс мöдысь оз позь аддзыны. — Он все еще продолжал махать рукой. Лача решила подчиниться, пока к ней не применяют силу. Все, кто рассказывал о муннах, говорил про их отрешенность и враждебность. Однако Лача никогда не слышала, чтобы кто-то с ними контактировал напрямую. Возможно они просто отпустят ее. А возможно… — Мед Войпельлöн скöрлуныс найöс некор оз аддзы. В темноте лежащие вдали механические олени были похожи на горы. Тяжелые и неповоротливые, они были значительно медленнее ее зайца, но и тепло вырабатывали в разы больше, горячее большое сердце равномерно стучало, отдавая вибрацией по всему корпусу, даже когда олень “спал”. У дальнего мехооленя открылась дверца в животе. Клубы горячего пара вышли в холодный воздух, двое мужчин уважительно опустили головы, пряча в снегу взгляд. — Ми сійöс аддзылім туй вылын. Сійö миянöс оз гöгöрво. — Мужчина в маске осторожно поднял глаза, но тут же опустил их обратно. Йома выглядела именно так, как должна выглядеть ведьма мертвой стылой тундры. Свет оленьего сердца мягко скользнул по ее плечам, погладил шрам на лице и затерялся где-то в длинном меху капюшона. Ее власть пахла металлом, старым топливом и тяжестью зим, прожитых под дыханием Войпеля. — Тэ менö он гöгöрво? Значит так будет проще. — Голос ее был тихим. Лаче от него стало непривычно холодно. — Дрожишь? Неужели холодно тебе, кага?       На Йоме был длинные унты из белой оленьей шкуры, густой мех закрывал шею и запястья, а по подолу паси вышитая перна из красных и черных нитей. Двигалась она легко, хотя одежда казалась неподъемной; мех обрамлял ее лицо, но не скрывал. По сравнению с курткой Лачи, пась Йомы выглядела теплее и мягче. Правда кожа странная, как и у того мужчины со шрамами. Она у нее бледновато-синеватая, словно под нею текла не кровь, а лунный свет. Синие вены выступали по шее, расходились по скулам, как ветви радужного эвкалипта. Правда такие Лача видела только в книжках. Глаза Йомы — узкие, чуть раскосые, с тяжелыми веками; взгляд прямой, настороженный, но не злой. Лача съежилась, но вполне отчетливо ощутила, Йома здесь хозяйка. На лице у нее тонкие линии по контуру шрамов, нарисованные пеплом: две дуги от уголков глаз к вискам, тонкая линия от нижней губы к подбородку. Знак Войпеля, дыхание ветра, что соединяет живых и тех, кто замерз. На лбу треугольник с с ромбом на вершине темного, почти синего цвета — знак оленевода, вожака. Маска висела у нее на боку, перевязанная через плечо: резная, из кости, с вырезанными отверстиями вместо глаз, украшенная пушистыми шариками на ниточке, мягкими и похожими на капельки крови.       Йома подошла ближе к Лаче, не торопясь. — Пойдем. Нечего на морозе стоять просто так. Не бойся ты так, мы тоже люди, не волки. Не укусим. Когда она подняла руку, Лаче показалось, будто воздух вокруг стал плотнее, тяжелее, будто ветер сам остановился, слушая ее слова. Люди вокруг них кивнули и оступили, позволяя им пройти внутрь оленя. Огоньки факелы в руках мужчин встрепенулись, длинное чутце медленно вставало на ноги, готовясь идти дальше.       Йома не была монстром. Но и не человеком в привычном смысле тоже не была. Она казалась созданной этим миром, тундрой, холодом, дыханием ветра и шепотом мехозверей. Сидела важно внутри своего оленя на мягкой подушке. Все внутри оленя было обито теплым мехом, большое жаркое сердце его стучало в такт размеренным шагам, отогревая воздух. Узоры на стенах, ковры на полу и множество нар, сложенных вдоль внутреннего каркаса — все это напоминало чум, только перевернутый наизнанку и оживленный. Потолок был низкий, куполообразный; кости конструкции, переплетенные с проводами, светились тусклым синим, как жилы под кожей живого существа. Из стен местами выступали металлические дуги, на них висели тюки, обмотанные ремнями, бурдюки с жиром, мешочки с сушеными травами и проводами, и странные устройства из старого мира, рации, блоки питания, куски стекла с пробегающими искрами.       Йома жила здесь, как в чреве зверя, но все вокруг было обустроено по-старому, по-человечески. У очага, круглого биокристалла, пульсирующего оранжевым светом, стояли медные чаши с выжженным узором солнца, деревянная миска с супом, пучки сушеных водорослей, связка рыбы. Вместо котла — старый термоконтейнер, пробитый, но все еще держащий тепло, такой же, как был у Лачи. На веревках вдоль стены висели куртки из меха, украшенные геометрическими орнаментами — ромбы, зигзаги, расшитое металлической нитью, оставшейся от разобранных дронов или кабелей.       Под потолком, где сходились ребра оленя, висели амулеты — кости, железные кольца, керамические осколки, на которых когда-то были буквы. На некоторых, отпечатки рук, детские, выцарапанные сажей. В углу стоял древний монитор, вросший в мех и мох; он мерцал зеленым, тихо постанывал, выводя бессмысленные символы. Йома сидела на мягких оленьих шкурах у “печи”, поправляя огонь, вставляла в кристалл кусочек чего-то темного, похожего на обсидиан, и тот разгорался теплее. Над ней висел пояс из ремней, увешанных ножами, резными костяными фигурками и обломком старого идентификатора с потертым кодом.       Воздух внутри был густой, с привкусом дыма и железа. Слышался гул, не то дыхание мехооленя, не то отголосок бурь за стенами. Время здесь шло иначе: будто остановилось между прошлым и тем, что еще не началось. Лаче становилось дурно от жары. Пока людям было тепло и приятно, она умирала от любого плюса на градуснике. Но показаться грубой перед Йомой не хотелось. — Отдохни, кага. Твоего зайца уже взяли на буксир, пока ты погреешься. Бери тизан, он полезный. Маленькая деревянная чашечка приятно легла в руку. — Спасибо. Боюсь, мне нужно будет… — Все ты спешишь, кага. Успеешь, везде успеешь. Этому миру уже некуда торопиться. — У меня есть груз и люди, которые его ждут. Мне есть, куда торопиться. — Почему же ты так думаешь? Я в твоем сердце тепла людского не вижу. Разве ты правда хочешь помочь? Лача поежилась и опустила глаза. Что отвечать на такое, она не знала. Сказать правду? — Не знаю. Наверное… Это моя работа, просто работа. — А, — Йома хитро улыбнулась, но морщинок в уголках глаз Лача не увидела. — Ну раз работа. Даже если равнодушием гонимое, все равно дело благое. Мы слышали. что шы пуляк снова идут, но не верили. А теперь я вижу тебя сама. Дыхание Войпеля пришло к нам на двух ногах. Лача невольно напряглась. Никто ей так и не объяснил, кто такой Войпель, шы пуляк. Слишком много новых слов за один день. — Не знаю о чем вы. Я просто доставщица. Йома снова улыбнулась, поправив меховой воротник. — Ты можешь называть себя как хочешь. Но воздух знает, кто ты. Какое-то время они молчали. Тишина не была гнетущей, было слышно, как осторожно Йома сербает горячий травяной чай. Лача задумалась. В удушающем тепле оленя, среди пестрых старых ковров и знакомых металлических пластин было по своему уютно.       Йома кивнула Лаче за спину, туда, где горел слабый огонь в маленькой лампочке. Настоящий, не химический. Пламя трещало, разгоняя холод. Рядом стоял гладкий каменный идол с чертами, стертыми временем. Над ним висел круглый диск из чего-то, похожего на лед. — Это он, — сказала шаманка. — Войпель. — Бог холода? — Его тоже. Бог ветра. Белый мир живет, пока он дышит. А вы — шы пуляк, духи, что приносят холод. Йыжоль ваш отец, живет в заброшенном городе. Ты же это хотела узнать? Лача смотрела на идола и чувствовала странное, в груди что-то отзывается. Осторожно кивнула, продолжая разглядывать каменный силуэт, цепляясь глазами за неаккуратные пасы. Йома говорила дальше, но слова расплывались, будто ее голос звучал откуда-то издалека. — Холод — не враг. Он спит. Когда Войпель откроет глаза, мир станет чистым. А ты — его дыхание, шы пуляк, дитя, рожденное не людьми. Иначе мерзла бы, подобно людям, искала бы тепло. Но тебе северный ветер роднее, ты евоная дочь. Лача нахмурилась, но уверенность из слов пропала. — Я человек. Шаманка посмотрела спокойно, почти с жалостью. — Это тебе кажется. Она провела ладонью по воздуху. — Холод любит тебя. И ты любишь его. Разве не чувствуешь? Лача замолчала в задумчивости, а Йома улыбнулась уголками губ едва заметно. Кажется, так делают люди, уставшие улыбаться по-настоящему. Она приглушенно хмыкнула, поправила складку на своем поясе и позвала Лачу ближе. Девушка подползла, садясь на предложенную ей мягкую подушечку, и взглянула перед собой на узоры пояса. Свет очага дрожал, отражаясь на металлических ребрах зверя, и живые тени вытанцовывали на стенах что-то только им понятное. Из соседнего оленя послышалась музыка. Перебирание струн, витиеватая мелодия, казалась на первый взгляд странной и не мелодичной, но звучала все равно приятно. Лача заслушалась и прикрыла глаза. — Это Ковтыс на сигудке играет. Хорошо звучит, правда? Лача, не открывая глаз, кивнула. — Да. А в городах небось и вспоминать про них забыли? Еще один кивок. — Ты же и сама про них не знаешь? На нашем языке не говоришь ведь. — Не знаю. Не говорю. Я родилась, когда в куполах его уже не было. — Жаль. Это ведь родной язык этих мест. Может потому и мерзнем мы, что все забыли. И язык, и культуру, и людей. — Может быть. Но что теперь думать, почему это все. Холод просто есть. С ним надо жить. — Говорит та, что не мерзнет. Тебе с ним жить не сложно. А вот нам… Мы ведь замерзаем. А стужа все суровее, с каждым годом ветер злее становится. Припасы рано или поздно кончатся. Воздух был плотный, пах мехом, солью и чем-то сладковато-горелым. На стене рядом висел кусок шкуры с расшитыми линиями. Издалека они выглядели как простые узоры, но вблизи превращались в сеть путей, дорог и ветра. — Орнамент, — пояснила Йома, уловив ее взгляд. — Это не просто украшение. Это язык, которым говорим с миром. Вот это например, карта этих мест. Вот этот — следы оленей на снегу. Узнаешь? Лача удивленно кивнула. — Вот. А это, — на поясе красной полоской струились узоры, похожие на домики. — Это чумы. Места, где за горами заночевать можно. — А это — дыхание. Мы их вешаем на ноги оленям. Когда сильный ветер, линии шевелятся, будто живые. — Провела ниже, по зигзагу. — Похоже на сеть рек, — заметила Лача, осторожно. — А это и есть река, — кивнула Йома. — Таких здесь несколько, вода не дает нечистой силе тебе навредить. А вот этот узор означает засеянное поле, но сама понимаешь, какие сейчас посевы, так что теперь это болото. Замерло уже, но все равно туда лучше не ходить, опасно пока. Почва наших оленей не держит. Лача смотрела, завороженная. Она пыталась запомнить линии, цвета нитей, переплетения. Йома тем временем сняла со стены пояс, широкий, из плотной ткани, расшитый узором, где переплетались ромбы и линии, красная нить на синем фоне, в центре, один из рядов такой же как на поясе самой Йомы. — Это мой родовой знак, — сказала Йома. — От матери, а ей — от ее матери, еще до Льда, и так много-много лет. Сама я уже старая, всех и не упомнишь поколений. — Она взяла руку Лачи, положила пояс на ладонь. — Носи. Когда путь станет тяжел, попроси предков моих, они тебе помогут. И Войпель тоже. Я их попрошу. Лача растерялась, не сразу решилась взять подарок. — Я не могу… это же ваше. — А ты думала, зачем я его храню? — Йома усмехнулась. — Память не греет. Мне уже ни к чему, своих детей у меня нет. А вот тебе — пригодится. У тебя дорога впереди долгая. Пропадешь без защитника же, менам донаöй. Пауза затянулась. Снаружи где-то скрипнул металл, зверь переступил с ноги на ногу, будто соглашаясь с хозяйкой. Наконец Лача очень осторожно протянула две руки и поклонилась. — Спасибо. Я буду его беречь. — Ай, да не надо его беречь. Это он тебя беречь будет. А ты главное людей вокруг не забывай. — Йома, — тихо сказала Лача, — а если я правда не человек… кто тогда? Шаманка взглянула на нее с легким усталым теплом. — Тебе не нужно знать это сейчас. Когда ветер назовет тебя по имени, сама поймешь. Знаешь, есть у нас, муннов, одна сказка…       Давным-давно, когда еще олени спокойно касались мордой земли и ели мягкий ягель, а снег был белее молока и не щипал лицо, жила на севере великая богиня — Ыджыд Му. Правила она всем, что дышит и шуршит в тундре: ветрами и реками, деревьями и зверями, светом солнца и тенью облаков. И был у нее сын — Олöм, светлый мальчик с глазами, как утренние звезды.       Он жил в умном городе, где дома дышали, дороги светились под ногами, а люди знали слова для всех вещей. Олöм любил звезды. Сидел по ночам на самой высокой башне, смотрел в небо и думал о далеких мирах. Люди улыбались ему, хороший был мальчик, тихий, мечтательный. А из всех людей ближе всех ему был Йыжоль, человек мудрый и спокойный, с руками, пахнущими железом и северным мхом.       Но однажды, посреди полярной ночи, раздался тяжелый стон над землей. То сама Ыджыд Му вздохнула: — Сын мой, мне жарко... тяжело мне... ох, обними меня холодом, Олöм. Испугался сын. Подумал, что мать его сгорит, и побежал к Йыжолю за советом. Думал Йыжоль полярный день, думал полярную ночь, триста северных сияний прошли над его головой, прежде чем он придумал. — Если богине жарко, — сказал он, — надо послать к ней ветер, что остудит дыхание ее. И создали они тогда Шыбöля, мальчика из ветра и инея. Волосы у него были как метель, а голос — как скрип снега под ногами. Шыбӧль был резв, как олень в оттепель, и холоден, как река подо льдом. Никого не любил, ничего не хотел, только дышал, и от дыхания его тундра покрывалась льдом. Но Олöм, глядя на него, полюбил Шыбöля, как брата. — Смотри, — говорил он, — вот там, за облаками, звезды! Они такие же холодные, как ты. Шыбöль смотрел на звезды и вздыхал ветром, и от этого дыхания становилось прохладнее Ыджыд Му. Богиня смотрела на мальчиков и радовалась, но потом сжалилась над младшим. — Пусть он коснется звезд, — сказала она. — Пусть хоть миг будет там, где холод ему родной. И снова думал Йыжоль — день и ночь, и еще триста сияний просияло над его головой, пока он строил путь к небу. Торопил его все Олöм, хотел брату помочь. И наконец смог умный человек. Подняли они Шыбӧля в высь, и тот дотронулся до самой яркой, Полярной звезды. А звезды ему шепчут: — Останься, мальчик. Мы холодные, как ты. Здесь тебе будет покой. А он им отвечает: — Не могу. Моя мать, Ыджыд Му, без моего дыхания сгорит. А звезды смеются тихо, как ледяные колокольчики: — Так дыши сильнее, Шыбöль. Достань дыханием до земли, и тогда не нужно будет возвращаться. И стал он дышать. Долго, сильно, не останавливаясь. Дышал до тех пор, пока вся земля не побелела, пока сама Ыджыд Му не задрожала от холода. — Шыбöль! — кричала она. — Хватит, сынок, холодно мне уже! Но не слышал он ее. Высоко сидел меж звезд, и сердце его остыло навеки. Разве может земля докричаться до небес?       Говорят, с тех пор Олöм все смотрит на небо и ждет брата, все зовет его вернуться, а тот не отвечает. Жалеет он, что Йыжоля, друга своего подставил, жалеет, что звезды брату показал. Взял себе другое имя, Войпелем теперь его зовут. И Йыжоля больше никто не видел. Стыдно ему стало, что поспешил, что спешкой своей обрек мир на вечную зиму.       А Ыджыд Му с тех пор спит под белым саваном снегов. Иногда шевельнется во сне, тогда приходит оттепель. Но стоит ей повернуться на другой бок — снова налетает Шыбöль, и мир замирает под его дыханием.       Так и живем, под дыханием ветра, под вздохом богини, под глазами звезд, и только Войпель о нас еще помнит, своим дыханием холод брата перебить пытается… Йома встала, расправила плечи и поправила рукава, на которых серебрились следы старых вышивок. — Запомни, шы пуляк: холод не прощает, но всегда предупреждает. Слушай его. Не спорь с ним. — Она коснулась виска Лачи кончиками пальцев. — И не бойся говорить. Мир мерзнет, пока мы молчим.       Она осталась у муннов на всю ночь. Те огромной река из железа и меха двигались в сторону Ловъи. Для Лачи это было удобно: можно до рассвета немного подремать, а там уже сойти и продолжить путь самой. Но а сейчас плавная медленная ходьба оленей убаюкала вечно уставший мозг, даже жар печи больше не душил так сильно. Воздух внутри был горячим и пах маслом, травами и старым дымом. Тепло тяжело оседало на коже, но после бесконечных ветров оно казалось почти уютным. Голоса людей вокруг стихли; слышно было только дыхание спящих, ровное, человеческое, теплое. Лача пыталась спать вместе с ними, прижимаясь к телам, как к живым печкам, но вскоре поняла — от нее наоборот веет прохладой. Те, кто лежал ближе, непроизвольно поджимали руки, отворачивались, будто от сквозняка. Она вздохнула, осторожно поднялась и выскользнула наружу. Снаружи было так тихо, что даже хруст снега под ногами казался лишним звуком. Она поднялась на спину оленя. Вся его поверхность была обшита шкурами, гладкими и плотными, с заплатами из выцветшего металла. Где-то глубоко внутри что-то гудело, низко, размеренно, словно зверь дышал. Лача провела ладонью по меху. — Спасибо, старик, — шепнула она. Оленю, конечно, все равно, но привычка благодарить тех, кто несет тебя по снегу, осталась. Для нее все мехозвери были живыми: со своим характером, страхами и настроениями. Ниже, на цепи, покачивался ее Кэчи. Свет его глаз давно погас, корпус припорошен инеем. — Остыл, бедняга, — подумала она с кривой усмешкой. — Обещаю, дам тебе потом как следует отогреться. Она села поудобнее, обняла колени. Небо. Огромное, хрустальное, без единого облака, бескрайнее, как сама тундра. Чернильная глубина, прорезанная миллионами звезд. На западе мелькает тонкая, почти прозрачная ленточка пазори, та самая зеленая дрожь, от которой все оживает. Свет ее отражался на металле зверей, на снеге, на лице Лачи. Холодный, волшебный свет чего-то далекого, но до боли знакомого.       Ветра на высоте оленя почти не было, только мягкий, прохладный поток, и правда напоминающий чье-то дыхание. Он не бил, не резал, а едва касался, скользил по щекам, играл с короткими волосами, трепал воротник. Дышать им было приятно. Лача подставила лицо ласковому ветру, закрыв глаза. На секунду ей показалось, что мир замер, уснул глубоко и спокойно, без снов. Просто все вокруг застыло и улеглось, как после сильной пурги успокаивается снег. Когда больше не нужно бороться, не нужно идти, просто можно быть. Где-то вдалеке запела ветровая башня, гулкая, низкая, тянущаяся песня. И Лача ощутила, как тревога смешивается со странным, тихим восторгом. И, может быть, именно тогда, в этом странном, хрупком чувстве, в покое, ей впервые показалось, что холод действительно дышит. Не враждебно, почти ласково. Как мать, узнавшая свое дитя. — Если ты и правда есть… Не свирепствуй тогда так сильно, пап. — Шепнула шутя, и снова прикрыла глаза, вдыхая глубже.