То, что спрятано от всех

Среда. Самый поганый день недели, если так подумать. Понедельник уже остался позади, а до долгожданной пятницы ещё было далеко. Казалось бы, хуже уже быть не может, но Чернов решил собрать совещание. Два часа в душном кабинете, во время которых ничего не решится – так думали сотрудники, поднимаясь на четвёртый этаж. Игорь Дмитриевич Устинов вошёл в кабинет одним из последних. Средних лет, начальник одного из отделов, он привычно занял место на заднем ряду, стараясь не выделяться, и для вида открыл записную книжку. В кабинете чувствовалась лёгкая суета: коллеги перешептывались, тихо смеялись, но украдкой посматривали на двери – ждали, когда появится Чернов. Через пару минут дверь открылась, и он вошёл. Как всегда строго, по-деловому. Хмурое лицо, холодный взгляд, прямая спина. Никто не смел нарушить тишину, когда он бросил на стол блокнот и сел. – У нас изменения, – сказал он ровно, без паузы. – С понедельника у меня появился заместитель по производству. Эти обязанности возложены на Игоря Дмитриевича Устинова. Слова прозвучали, как выстрел. На миг в кабинете воцарилась тишина, но она тут же сменилась шорохом перешептываний. Несколько коллег переглянулись с удивлением, кто-то – с откровенным недовольством. Устинов чувствовал их взгляды на себе, каждый словно игла. Он знал: не ждали, не надеялись, и уж точно не радовались. Слишком резкое назначение, слишком неожиданный поворот. Перешептывания стихли в тот же миг, когда Чернов продолжил обсуждать рабочие вопросы, а Устинов сидел, подпирая голову рукой и тяжело вздыхая, без малейшего энтузиазма по поводу нового статуса. Несколько поручений по текущим делам, какие-то сухие замечания, и совещание было закончено. Но эффект, произведенный на всех объявлением о назначении Устинова заместителем директора, ещё долго не угасал: всё внимание оказалось приковано к нему, и он буквально физически чувствовал давление на своих плечах, пока собирал бумаги и выходил из переговорной. Коридоры встретили его шёпотом, не приглушённым, а почти нарочито явным. За ним будто шлейфом тянулось: «заместитель», «назначение», «почему он?». Устинов старался идти ровно, не ускоряя шаг. Пусть они смотрят. Пусть шепчутся. Но, оказавшись у двери в кабинет Чернова, он вдруг почувствовал, как сердце ударилось о рёбра. Стук в дверь прозвучал громче, чем было нужно. – Войдите, – голос директора был низким, хрипловатым, будто шёл из глубины. Кабинет Алексея Владимировича встретил прохладой кондиционера и тишиной. Здесь всё было слишком выверено: книги по полкам, бумаги на столе разложены с немецкой педантичностью, тёмный массивный диван, на котором, казалось, никто и никогда не сидел. И сам хозяин кабинета – за столом, с прямой спиной и чуть прищуренными глазами, направленными на стопку бумаг. Чернов поднял взгляд от документов, и Устинов ощутил его пристальное внимание на себе. Будто его рассматривали не как очередного подчинённого, а как фигуру на шахматной доске, которую нужно обдумать, прежде чем сделать ход. – Садись, – коротко сказал директор, указывая на стул перед собой. Чернов всегда говорил спокойно, но в каждом его слове слышался вес. Устинов сел, машинально выпрямив спину, хотя хотел бы откинуться на спинку, хотя бы на миг показать независимость. Но рядом с этим человеком расслабиться было невозможно. Разговор шёл спокойно, исключительно о рабочих моментах. Чернов чётко, методично объяснял Устинову его новые обязанности, планы, требования. Ни одной лишней фразы, ни малейшей попытки смягчить тон, всё в его голосе звучало так, будто необходимые решения уже приняты, а задача Устинова – лишь исполнить. Директор держал плечи идеально ровно, и даже будучи одетым в простую рубашку, было очевидно – перед тобой офицер. Даже галстук сидел идеально. Слишком по-военному – мелькнуло в голове у Устинова. И от этого становилось даже как-то неловко. В этом человеке чувствовалась дисциплина, которой он сам уже давно не жил. В какой-то момент Алексей Владимирович поднялся и подошёл к шкафу. Он взял с одной из полок папку, обернулся и подошёл к Устинову. Он не стал передавать её броском на стол, как обычно любил это делать, а будто намеренно сократил расстояние до полуметра. Запах дорогого парфюма ударил в нос – резкий, терпкий, а под ним – тепло тела. От такого близкого присутствия Устинов вдруг ощутил, как невольно перехватывает дыхание. – Ознакомься с должностной инструкцией на досуге, – сказал Чернов, глядя ему прямо в глаза. – Конечно, – кивнул Устинов, стараясь удержать ровный тон, но всё же рука предательски дрогнула, когда он взял папку. Они обменялись еще парой реплик – формальных, как и положено в подобных разговорах. Но весь этот холодный деловой тон не мог перебить ощущения близости, появившегося так внезапно, и слишком ощутимого. Когда Устинов вышел в коридор, ему показалось, что тишина офиса звучит громче обычного, но звук этот был далёким. Он шёл, чувствуя, как внутри гулко бьётся сердце. Папка в руке казалась тяжёлой, будто там лежали не документы, а что-то более весомое. Он даже усмехнулся – коротко, нервно. Он знал, что это не просто новая должность, это – испытание. На фоне мыслей клокотало ещё какое-то странное, непривычное чувство, которое он пока не мог назвать, но которое уже не отпускало. Он точно сведёт меня с ума... – подумал Устинов, закрывая за собой дверь своего кабинета, и ощущая легкую дрожь внутри, которую никак нельзя было назвать просто волнением.