За реальностью

      Мужчина вздыхает и осматривается — ощущение, что он попал в какую-то игру про зомби и апокалипсис. Только какое-то чувство нереальности, что до этого преследовало его, внезапно сошло на нет, сменившись тягучей, липкой ясностью. Всё было настоящим. Слишком насыщенным, неотъемлемой частью рутины. Гвоздь, торчащий из плинтуса, что он давно обещал себе забить, но забил он уже на этот гвоздь после трагедии. Пыльная паутина в углу потолка, когда-то собиравшийся прибраться, но даже давний ее создатель уже давно витает на небесах. Трещина на обоях с давнего инцидента, напоминающая молнию. Домовладелец осоловело моргнул, хватаясь за стенку и потихоньку присаживаясь на пол, чувствуя, как головная боль набирает обороты, пульсируя в висках в такт замедленному стуку сердца. Ещё проблем с сердцем ему не хватало. — Какого черта… — шипит он, сжимая ладонями голову, надеясь, что клин клином вышибают. Ага, шутит ещё тут, пока мозг будто выворачивают из черепа тупыми щипцами, скребя изнутри черепа и перемешивая мозг в кашу.       Приступ, отступив так же внезапно, как и накатил, оставил после себя пустоту и звон в ушах. Сморщившись от сжавшегося желудка в спазме и проглотив подступившую желчь, мужчина поднялся на дрожащие ноги, по стеночке ползя в сторону кухни. Цель была проста и важна: вода. Стакан воды, может, два… И таблетки от мигрени. Давненько ему не было так фигово. Просто с ничего его не может же размазывать по стене. Простуда? Где и как он мог её подцепить? Ротовирус? Так ту только голова болит. Что ещё может быть с ним? Добравшись до кухни, мужчина щурится, свет резанул по глазам, от чего накатили слезы. — Как же херово. — отплёвывается мужчина в раковину, полоская рот и умывшись. Вода чуть охладила пыл и мысли.       Помедитировав взглядом в раковине домовладелец стал рыскать по ящикам. Руки дрожали, клацая по пузырькам и коробкам: йод, бинты, просроченные антибиотики, бинты, активированный уголь… И — нашёл. Потрёпанная упаковка с остатками чего-то сильнодействующего. Не глядя, он вытряхнул две таблетки на ладонь и проглотил, запивая оставшейся водой. Тишина после звона в ушах была оглушительной. И в этой тишине снова, словно сквозь толщу воды, до него донеслись обрывочные слова из радиоприёмника в коридоре. Диктор, уже без прежней плакатной бодрости, а скорее с безнадёжной чёткостью бухгалтера, ведущего отчёт по катастрофе, перечислял: — …Повторяем основные признаки заражённых «гостей». Признак первый: аномально ровный, белоснежный зубной ряд, не соответствующий общему физическому состоянию особи. Признак второй: отсутствие реакции зрачков на свет. Светобоязнь может присутствовать, но зрачок остаётся статичен. Признак третий…       Третий признак потонул в резком, пронзительном писке, а затем в шипении помех. Радио умолкло. Насовсем. Либо передатчик подавили, либо его, жалкий транзистор в красном корпусе, дал ебу, как обычно. Мужчина выдохнул, хоть повторили некоторые признаки.       Мужчина замер, прислонившись лбом к холодному стеклу кухонного шкафа. У них есть признаки. Словно в учебнике по биологии. Это делало их ещё более чудовищными — систематизированными, изученными, классифицированными. И от этого по спине пробежал новый холодок, не от температуры, а от осознания. Теперь они станут главными хищниками в пищевой цепи. Считается ли это каннибализмом? Всё же они одного вида, только солнце решило сделать землю внезапным террариумом с двумя видами и посмотреть, кто выживет? Как же сложно. Внезапный урок биологии с царства и подцарствами животных. Час от часу не легче.       Он вспомнил испуганные глаза девушки, её обкусанные губы. — Есть же люди с ровными зубами!.. — говорила она.       И была права. Как отличить? Подойти близко, заглянуть в глаза, попытаться посветить фонариком? Это верный способ оказаться в объятиях «гостя». Хотя возможно ли, что гости сами не знают, что они гости? Хотя это звучит бредово. Но всё же… Но всё же они не станут сразу нападать при просьбе показать глаза и зубы? Чёрт бы побрал этих гостейю.       Ещё одна волна тошноты и слабости накатила, желудок сжался от волнения за их жизни. Таблетки ещё не успели подействовать, а голова всё равно побаливает. Он вроде не падал, чтобы голова болела. Хотя возможно из-за жары и метеорология, когда магнитные поля Земли там что-то делают. На время эти мысли успокоили его бушующую голову и пищеварение. Еда. Запасы. Надо запастись провизией — в теперешнем мире еда главный признак выживания.       С глухим стуком он поставил стакан в раковину и с легким покачиванием поплёлся обратно в коридор. Взгляд его упал на ту самую деревянную дверь в прихожую, за которой был мир, что постепенно разрушается из-за солнца. Дверь казалась сейчас ненадёжной, бумажной. Что сейчас кто-то подойдёт и снесёт её, убьёт его и девушку, и пойдёт дальше по миру, косить людей. Он подошёл, прильнул глазом к глазку двери, стараясь разглядеть хоть что-то в слепящем солнечном свете, лившемся с улицы.       Снаружи было пусто. Слишком пусто. Ни тени, ни движения. Та самая звенящая тишина, которая бывает перед бурей или после выстрела.       И тогда, в этой абсолютной тишине, он услышал сзади лёгкий, едва уловимый скрип половицы. Он не обернулся сразу. Просто замер, слушая стук собственного сердца где-то в горле. Потом медленно, очень медленно, повернул голову. Страх паранойи начал развиваться в нём быстрыми шагами.       В дальнем конце коридора, в полумраке, ведущем в кладовую, стояла она. Красноволосая девушка. Она не скукожилась и не пряталась. Она просто стояла и смотрела на него. Её лицо было бледным, как полотно, а в широко открытых глазах читался не прежний испуг, а что-то иное. Что-то вроде жгучего, невысказанного вопроса. Или… понимания.       Её взгляд скользнул от его лица к его рукам, сжимавшим косяк двери, будто ища дрожи. Потом вернулся обратно, к глазам. — С тобой… — начала она тихо, и её голос, обычно дрожащий, теперь звучал непривычно ровно, почти безжизненно, — …всё хорошо? — Не, — мужчина подавился подкатившей к горлу тошнотой. Горло сжалось спазмом. — Не очень, — с трудом сглатывает он, и это простое признание далось тяжелее, чем любой приказ в прошлой жизни.       Он чувствует что-то жуткое. Не только слабость, пожирающую тело изнутри, не головную боль — это — тишина. Не просто отсутствие звука, а её тишина. Она всё так же бормочет, слегка дрожит, и, к счастью, кусает губы. Однако он не слышит, чтобы она дышала. Возможно она задерживает дыхание? Её бегающий взгляд, слегка успокаивает его, но всё же вызывает дрожь. Его пальцы, вцепившиеся в косяк, заметно дрожат. Он пытается сжать их в кулаки, но мышцы не слушаются, предательская мелкая дрожь выдаёт всё. — У тебя… — голос девушки звучит взволновано, — …руки трясутся. — Тошнит, — признаётся мужчина.       Она делает маленький, шаг вперёд. К нему. Луч солнца выхватывает из полумрака её худую фигуру, рыжие волосы, что так же взъерошены. — Чем-то… Что сделать? — голос уже не дрожит, но всё так же тих.       Его тело предаёт его. Новая волна дурноты заставляет его пошатнуться, и он прижимается лбом к прохладной деревянной поверхности двери, закрывая глаза. Внутри черепа бьётся тяжёлый, горячий молот. — «Когда же таблетка подействует?» — Уйди, — хрипит он, уже не в силах сохранять даже подобие контроля. Он не должен показаться ей слабой. Он единственный в этом доме умеющий разбираться с оружием.       Молчание в ответ тянется мучительно долго. Он слышит только свой собственный прерывистый хрип и далёкий, навязчивый гул в ушах. Потом — мягкий шорох босых ног по полу. Но не удаляющийся. Приближающийся. Он открывает глаза и в ужасе отшатывается от двери, прижимаясь к ней спиной. Она стоит в двух шагах. Слишком близко. В её руке, опущенной вдоль тела, тускло поблёскивает лезвие ножа — короткое, узкое, смертельно опасное в умелых руках. Откуда она его взяла? Из кладовой? — Что ты делаешь? — его голос срывается на сип.       Она не отвечает. Её глаза, зелёные, широко открытые, пристально изучают его лицо, выискивая малейшие изменения. Она ищет признаки. В нём. Вот пиздец. — Н-не подходи, — хрипит он, видя её взгляд, скользящий по его шее, к вискам, к глазам. Она оценивает. Решает. Всё же он изначально сильнее её будет, только тошнота подрывает его. — Я не гость, — выжимает из себя мужчина, будто тиски, и это звучит как мольба, которой он сам себе клялся никогда не произносить. — Я знаю, — вдруг говорит она, и её голос снова меняется. В нём появляется что-то странное, почти жалостливое, но от этого не менее ужасное. — Но ты становишься слабым. А слабых… — она не договорила, но смысл повис в воздухе, густой и ядовитый. Слабый здесь не выживет. Слабых нужно устранять, пока они не привлекли внимание или не превратились во что-то ещё.       Она сделала ещё полшага. Теперь он видит каждую веснушку на её бледной коже, синеву под глазами. Видит, как её пальцы сжимают рукоять ножа. Белизной костяшек. Её руки дрожат, он мог бы вырвать из ее рук нож, только пораниться желанием не горит. И в этот момент в его голове, поверх боли и страха, проносится ледяная, кристальная мысль: это не она. Вернее, не та она. Апокалипсис стёр того запуганного кролика. Теперь перед ним — другой зверь. Выживший. И он, со своей болезнью, стал для неё угрозой. Борьба была бы недолгой. Он едва стоит. В его же доме, ему угрожают, преподнося будто испорченное блюдо. Кровавый торт с вырезанной на нём надписью «спасибо за помощь, а теперь ходи оглядывайся». Блюдо поданно ― дегустируй. — Дай мне время, — говорит он хрипло, и слова выходят шёпотом. — Таблетки… подействуют.       Она замирает, всё так же глядя на него. Нож в её руке не опускается. Где-то далеко, за пределами дома, на пустынной улице, раздаётся протяжный, нечеловеческий вой. То ли ветра в разбитых витринах, то ли чего похуже. Они обмениваются быстрым взглядом — и в этот миг он ловит в её глазах знакомую искру животного страха. Общая угроза снаружи на секунду перевешивает угрозу внутри. — Прости — горько шепчет девушка, её глаза блестят подступающими слезами, осознавая что сейчас могла сделать, мельком протискивается через животный страх осознание, она отступает на шаг. Но нож не убирает. — Если к вечеру станет хуже… — предложение прервалось на самом конце, давая мыслям заполонить и так будто гниющее сознание. Она не заканчивает, дает подсказку, что будет иначе. Поворачивается и, пятясь, скрывается в темноте коридора, направляясь к кладовой.

✧✧✧

      Дверь в прихожую за его спиной внезапно кажется не защитой, а ловушкой. С одной стороны — безликий ужас улицы. С другой — тихий, рациональный ужас дома, что походит на заключение с самой смертью, нежели спасением от и так неизбежной ситуации. Он медленно сползает на пол, спиной к двери, и закрывает глаза, пытаясь заглушить стук сердца и нарастающий гул в голове. У него есть время. Если что-то пойдет не так ― деревянные половицы будут пропитаны его же кровью. Алой, свежей. А после, его останки выкинут во двор к голодным, разъяренным псинам на помои.       У него один шанс, но этот лучик надежды может быть отнят так-же легко, как вырвать из рук ребенка конфетку.       Мир тлеет, а человечность в подобных мразях как он ― тоже. Народ сходит с ума в попытке выжить, веря каждому на слово, ища везде подвох, заглядывая в саму бездну души жертвы и-и… бам! ― словно гром среди ясного неба ― отчетливый звук выстрела ружья кчс. На людях, без сожаления, без осадка на душе, размазывая сердце жертвы их подозрений в клочья точным, как лезвие ножа ― выстрелом.       Горло сводило, будто на самом языке как сахар, «таял» порох. Неприятный, но такой знакомый вкус. Похоти.       Но стоило по слуху ударить три ровных стука по двери, как разум снова стал наливаться свинцом. Тихий смех сошёл с уст бедолаги, а по бледной кожей прошлась мелкая дрожь. Его здравомыслие тоже.начинает тонуть в омуте? Нет. Гораздо точнее сказать ― нервы сдают свое. Это предел терпимости, он слишком много пережил за такой короткий срок. Это интересно, завораживающе. Сколько он еще протянет, перед тем как окончательно поехать крышей? Или его быстрее захватит в объятия смутнение разума, неотъемлемый фрагмент каждого живого существа ― смерть, мучительная, долгая. Пока кровь будет хлестать из выпотрошенного живота Кассирши…       Нет… Ещё рано об этом думать. До ночи не далеко, таблетки подействуют… Ведь так?.. — «Кого там принеслоъ» — раздалось в мыслях настойчивым гулом.       Стуки не продолжались, будто нечто, стоящее за дверью не спешило. Знало оно, что владелец дома считай в его руках, скованных одной оковой ― хлипкой дверцой.       Тяжело выдох вышел из груди, но в мыслях витала надежда, что сошедшая сума не тронет его прилюдно. Будет выжидать момента, играть в кошки-мышки, дабы воспроизвести расправу. Это ― шанс.