ТелоХранитель

Удерживая телефон вспотевшей ладонью, второй Ники запахивает халат, хотя неприятный холод, что сковывает всё его тело, исходит изнутри. Молчание, наконец, прерывается. — Выходные? Ждать выходные? Ники, не в этот раз. — А сегодня … только четверг? — Что, тоже потерял счёт времени? — Хм… У Ники в самом деле вылетело из головы, среда сегодня или уже четверг. Просто за окном уже давно стемнело, и он наблюдает эту темень через щель в шторах, сомкнутых вплотную. — Юность - это прекрасно, правда? “Не вздумай отнять” - проносится в голове молодого альфы и норовит вырваться из его уст угрожающим скрежетом хищных клыков и рыком. Но голос беты опережает, обезоруживая мягкостью и, одновременно, решительностью, с которой обращаются люди исключительные. — Я хочу тебя видеть. Немедленно. Ники устремляется к шкафу. — … адрес? — Уже скидываю. — Выезжаю, жди. Боковым зрением Ники отслеживает Сонхуна, что уже какое-то время стоит в дверях. Он всё слышал, а теперь завороженно наблюдает, как стремительно меняется этот вечер. — Я еду к Годжо. — Я с тобой. — Сонхун решительно сбрасывает с себя халат. — Нет. Не стоит, Хун. Это … безопасно. Сонхун, молча игнорируя отказ, старается поспеть за Ники.

***

У входа в вестибюль - люди в чёрных костюмах. Обыскивать - не обыскивают и Ники пропускают внутрь сразу же, а вот Сонхуна просят остаться в холле и просто ждать. Ники поднимается на лифте на самый верхний этаж клиники, что полностью обустроена под личное пользование Сатору. Коридор с местами для визитеров пустует: здесь явно ждут одного конкретного человека. На выходе из лифта Ники уже встречает старшая медсестра, чтобы дать краткие врачебные напутствия, как разговаривать с больным: недолго, коротко, но внятно. На удивление, внутри палаты почти не пахнет ни медикаментами ни спиртом. Осмотревшись, Ники подходит к койке. Грудь Сатору вздымается еле заметно и раз через раз, а его взгляд какое-то время плавает. Ники легонько ведёт пальцами по тонкой трубке от капельницы и всматривается в подсоединённый к ней пакет с раствором. Сатору не сразу удаётся установить зрительный контакт с молодым альфой. — Морфий. — тихо произносит бета. — Много морфия и всякого остального. — Даже представить страшно, что было бы с человечеством, не открыв оно морфий. Сатору согласно смыкает веки. Ники, придвинув кресло к его койке, присаживается и снова осматривается, давая Сатору время, пока тот прилагает усилия, чтобы набрать в лёгкие больше воздуха и снова заговорить. Даже будучи прибитым тяжёлыми препаратами, он до последнего не теряет ясности, а его голос тихий, но ровный, как и сама речь. — Кто только не пытался меня убить… Посягая на моё место, желая власти или банально денег… Из мести, из отчаяния, или даже просто потому что “мог”. Весь мой путь - путь по тонкому льду… и я приспособился… Скажи, в чем же я, в итоге, ошибся? — Может, дело вообще не в тебе. Может, всё дело в том, что твоё время просто вышло. Я ведь предупреждал. Сатору горько улыбается. Днями ранее он еще не знал, что будет вынужден задать этот вопрос и именно Ники. — Как тебе удалось? Ники до последнего не знал, настанет ли момент, когда он сможет, наконец, честно ответить. — Одолеть тебя в одиночку мне было не под силу, ты сам это знаешь. Но я нашел тех, с кем смог стать сильнее. И тогда я связал наши пути в один узел. Всё, как ты и учил, Годжо. Доверять чутью, уметь сотрудничать и прогибать чужой путь под свой. — Вот как, значит… Те двое, которых ты привёз с собой. К тому моменту, как вы приехали, кое-что о них я уже знал, но увидев их лично - сразу почувствовал, что их появление в твоей жизни - событие особенное. А для меня это значило только одно: я должен быть начеку. Я начал наводить о них справки, копал всё глубже в поисках ответа на вопрос, что мучил: что это за опасность, скрывающаяся за их невозмутимыми спокойными лицами. А в итоге… Усмехнувшись, Сатору указывает рукой на свою поясницу, на коже которой под тканью больничного халата скрывается очередная татуировка, что стала его последней. Пазл он сложил правильно, не упустив главной детали. Только время. — ... Твой самый главный козырь всегда был у меня прямо перед носом. — Козырь? Говоришь так, будто это всего лишь удача. Но нет. Он - это долгие годы подготовки, путь на ощупь, путь проб и ошибок и тысяча ухищрений. Ничто мне не упало с неба просто так. — Даже Пак Сонхун? Подойдя к Сатору, Ники нависает над ним. — Повтори. — Ты бы ни за что не взял его в команду, если б с самого начала знал, что он омега, верно? Но ты взял. Случайная оплошность или же сама удача, м? Ники резко отстраняется, ощущая, что Сатору заговорил о Сонхуне, выделяя его среди прочих - неспроста. — Не стоит щетиниться… —невозмутимо продолжает Сатору. — Я знал его отца, пускай и не лично. Семья Паков известна повсеместно, что на материке, что даже здесь и имеет определенную репутацию. Их чешуя - змеиная, а ум - ядовит и опасен. При правильном подходе - безупречное оружие. — Он всего лишь телохранитель. — Тело-ранитель. — Повтори? Желваки Ники заметно напрягаются. Но Сатору замолкает, более не развивая мысль. Сказанное уже засело плотным тревожным комом внутри молодого альфы, и бета доволен. Он указывает рукой на тумбочку. — В выдвижном ящике пачка сигарет. Ники молча достает пачку "Собрания", подкуривает одну и протягивает еë Сатору. Тот долго затягивается. Тонус лёгких слаб и исходящий из них дым скуден. Тем не менее, Сатору наслаждается привычно, не спеша, пока Ники приоткрывает створки окон пошире, затем присаживается и дает ему время насладиться маленькими радостями уходящей жизни. Пепел Сатору стряхивает прямо на пол. Ники терпеливо ждет, пока тлеющий огонек не добирается до самого фильтра. Только после этого он забирает окурок из руки беты и отправляет его прямиком в окно. Тот гаснет, не долетев до земли, и это кажется символичным, но всё ещё не прощанием. Прикрыв створку, Ники склоняется над постелью Сатору. — А теперь дай мне слово, Годжо. Дай слово, что после смерти никому из моих людей и родных никто не станет угрожать или мстить. — Никто и не станет, если все встанут на твою сторону. Но встанут ли? И Ники снова напрягается. Даже потерпев поражение, проиграв саму жизнь, Сатору всё ещё может не дать ему выиграть, настолько сильна его власть и влияние. За двадцать лет жизни столько не накопишь, даже родившись с золотой ложкой во рту. Повисает пауза. Ники переводит взгляд на экран аппарата, что отмеряет жизненные показатели, затем невольно задерживается на пальцах Сатору. Бледные и утончённые, они плавно обхватывают указательный и прокручивают на нём перстень. Тот самый, особенный, что был надет когда-то очень давно и с тех пор служил символом власти. — … Мне незачем тебе мстить, Ники. — наконец, Сатору подаёт голос. — Ты победил меня честно и настолько красиво, что мне даже не о чём сожалеть. Сняв перстень, Сатору протягивает его Ники. — Вот моё последнее слово. Взяв кольцо, Ники не решается его примерить. Просто держит его в руках, ощущая подушечками пальцев мельчайшие детали, гравировку и рельеф. Вот какова власть на ощупь. Сатору понимающе смыкает веки. Корявая синусоида на мониторе тянется вяло и рвано, а числовые показатели медленно, но уверенно снижаются. — Какое имя дали ребёнку? — Ребёнку? — Ники выныривает из медитативного оцепенения. — Щенку. Какое имя дали щенку? Отправив перстень во внутренний нагрудный карман, Ники снова вскидывает взгляд к монитору. Показатели нижнего давления начинают тревожно мигать, а голос Сатору всё более смазанный. — Ах да, имя… Собака. — Бака? — Собака. — Какое же… смешное имя. Маленький пульт автоматической подачи морфина в руках Сатору щёлкает всë чаще и чаще. Сатору уже какое-то время беспрерывно жмёт на клавишу. Ники берется за ворот своей рубашки под курткой и оттягивает её, высвобождая железы. Помещение постепенно заполняет прозрачное пьянящее марево и ресницы беты, опускаясь на скулы, начинают подрагивать. — Так лучше? Сатору вяло моргает, давая ответ положительный. Ловким движением руки Ники спешно протирает свои веки. — Не стоит, мой мальчик… уходи. Теперь просто уходи.

***

Большая стрелка механических настенных часов доходит до девятки. Искусственный свет от ламп уже несколько часов к ряду неприятно режет глаза. — Детектив Фушигуро. — первым не выдерживает старший по званию, но вовсе не потому, что рабочая смена официально окончена. — Оставь этот протокол, наконец, в покое. Дело Сатору, считай, закрыто. — Но, лейтенант… речь ведь не о каком-то бездомном, а о самом боссе Кудо-кай. Вы хоть раз сталкивались с подобным на практике? — Ни разу. Фушигуро отчаянно кивает. — Очевидно же, что это никакой не несчастный случай, а продуманное убийство. Очевиден и мотив. Ну же, лейтенант Нанами! Лейтенант, взяв из рук младшего папку, смотрит на прикрепленные к первой странице фотографии условно подозреваемых, снисходительно улыбается и зачитывает материал ещё раз, включая всё, что между строк. — Подручные Нишимуры младшего, Пак Сонхун и Чхве Ёнджун, посетив питомник, контактируют с зараженным животным…Спустя три недели, Годжо Сатору оказывается в больнице со смертельным диагнозом. При этом ни укусов на его теле ни каких-либо контактов с носителями Rabies lyssavirus, в быту известного как вирус бешенства - у него не было. — отбросив раскрытую папку на стол, лейтенант тычет пальцем в фотографию главного зачинщика, Нишимуру Ники. — Умнó, младший, умнó… У Сатору не было ни шанса заподозрить, что он заражен и, тем более, чем именно. Поэтому инкубационный период, что в случае вируса бешенства абсолютно бессимптомный, Сатору благополучно провтыкал. На то и был расчет. Затем - ровно секунда, и вирус, добравшись до нужного нерва, проник в нервную систему, и секундой позже - процесс стал необратимым. Стопроцентная смерть. Лейтенант придвигает папку обратно к детективу в надежде, что саму суть он уловил. Детектив сверлит глазами фотографию Нишимуры. — Умнó? Подручные Нишимуры просто сцедили в пробирку зараженную слюну усыпленного животного и разбавили обычным физраствором, поскольку вирус активен исключительно в слюне, пока та не высохнет. Иного способа приобрести себе такое “оружие” ну… просто не существует. А пустил его в ход именно Норитоши Камо…Но не с помощью иглы или чернил. На открытом воздухе или же в любой не нейтральной среде, типа красок, вирус умирает мгновенно. Поэтому, полагаю, татуировщик смочил смесью обычную салфетку и протер ею сукровицу. Секундный контакт с кровью и всё. Свежая татуировка - та же рана, что и укус, и для вируса - входные ворота. Лейтенант довольно кивает. — Всё верно, Фушигуро, верно. Именно так Сатору и убили. Способом незаметным, в месте, где подобное инфицирование невозможно технически, где абсолютная стерильность служит безупречным алиби. Но достаточно одной детали, одной салфеточки, одного движения - и невозможное становится возможным. Так легко, так просто, что даже не верится, правда? — Почему мне кажется, что вас это радует? — Потому что в очередной раз убеждаюсь, что всё гениальное - просто. А ещё потому, что я предвкушаю конец рабочего дня. И именно сегодня я не прочь угостить тебя выпивкой. — Лейтенант! — вскочив, детектив задевает ногами и стол и стул. — Выбейте мне разрешение допросить подручных Нишимуры! Должен быть способ их расколоть! — Вспомни, для начала, всех тех, кого ты уже опросил. — Вы про поездку в Хиросиму? — Верно. Работники питомника не видели, что именно делали Сонхун и Ёнджун в процедурной сразу после усыпления собаки. Медсестры покинули помещение добровольно. Так ведь? — Нет, под давлением! — Люди Нишимуры им угрожали? — Давили психологически… Рыдали. Лейтенант заходится искренним смехом. — Проще говоря, свидетелей у тебя нет. Как и записей с камер. — Камеры не писали из-за скачков напряжения! Но эти скачки, очевидно же, работа хакера. — …Из даркнета. — уточняет лейтенант. — Его, считай, вовсе не существует. А если хочешь доказать обратное - удачи. Спустя лет десять всë равно вернёшься к тому, что я тебе только что сейчас сказал. Нахмурившись, Фушигуро теребит пальцами уголки документа. — И что, в итоге, ты предъявишь подручным Нишимуры, кроме своих догадок? Думаешь, они не знают, что мы обо всём догадались? Ещё как знают, поэтому к допросу готовы получше твоего. — Тогда дайте же наконец согласие, и я допрошу Норитоши. Всю душу из него вытрясу. Тут уже не выдерживает лейтенант. — Фушигуро! Вот к нему уж точно не лезь. — Я понимаю, в его салоне нет камер, но … — Вот на этом и остановись. Очевидно же, что это очередной тупик. — Но, лейтенант. Ведь это его руки… — … Именно. Его руки - всегда чисты, в отличие от его послужного списка. К нему уже более десятка лет ходят такие шишки Якудза, что стоит ему указать пальцем, и в завтрашнюю смену тебе не выйти. Не хочу потом находить твой труп по частям. Детектив лихорадочно перебирает в голове что-либо ещё, но уже как трое суток он то и делает, что мечется внутри своей головы. И в ней становится ощутимо тесно. Рука сама по себе закрывает папку и, открыв нижний ящик, отправляет её в макулатуру. Лейтенант с облегчением выдыхает. Сегодня его подчинённый усвоил очередной урок: что-то всегда приходится оставлять при себе: интеллект, мешающий спать, безусловную правоту или же абсолютное знание. Сила - далеко не всегда только в правде. — Теперь ты понял, почему я сказал, что Нишимура умен? Невзирая на очевидную простоту его плана, он всё продумал и план сработал. И теперь его не привлечь к ответственности ни законом, ни уловками ни даже грубой силой. Это мы - скованы цепями закона. А он - учёл все звенья. — Чёртов Нишимура! — Знаешь, я уверен, именно этого Нишимура и хотел. Чтобы ни мы ни кто другой абсолютно ничего не мог сделать, кроме как знать, что это его рук дело и лишь беспомощно повторять его фамилию, снова и снова. Не это ли победа? — Лейтенант … а вы вообще на чьей стороне? — А обязательно занимать чью-то сторону? — Ну, можно ведь восхититься чем-либо. Или испытать к кому-то симпатию. Не говоря уже о более личных интересах… — Смелый вопрос. — накинув плащ, лейтенант поторапливает детектива, и тот одевается следом. — В моих личных интересах - никогда не идти против главенствующих сил. Но в то же время быть на стороне тех перемен, что всегда к месту и ко времени. — А откуда вы знаете, в какой именно момент переменам пора дать зелёный свет? Щелчок выключателей и помещение погружается в темноту. — Я принял правила этого мира. И теперь я его чувствую намного лучше, чем раньше… Ты идёшь?

***

Первый полноценный вдох даётся Ники только тогда, когда он доходит до лифта. И не сразу замечает сидящего чуть поодаль Такеши. Тот, похлопав по креслу, подзывает его к себе. Несколько раз моргнув, Ники пытается избавиться от мокрой пелены в глазах и присаживается рядом с альфой. — Слёзы? — вздыхает тот. Ники молча кивает. Ком в горле мешает ему говорить, поэтому Такеши решает продолжить за него. — Я знаю, Ники, знаю… Завершение битвы это не только облегчение, но и страх перед будущим. В будущем будут новые битвы, будут новые противники… Но такой, как Сатору - случается только раз в жизни, правда? И Ники снова кивает. Сатору был не просто главным антагонистом в его жизни. Он был настоящей эпопеей этого столетия и символом целой эпохи. А ещё человеком, то ведущим за собой, то преследующим, но ни на шаг не отступающим. Человеком, чей ход мыслей укоренился в голове. Даже его голос. Он ещё долго будет звучать внутри Ники. — Ты приехал к нему? — прочистив горло, Ники, наконец, снова может говорить. — Да нет, в принципе. — альфа пожимает плечами. — Я приехал за тобой. Сонхун ждет внизу. — Тогда, пожалуй, пошли? — Посиди ещё пару минуток. Из внутреннего нагрудного кармана Такеши достаёт свернутую папку и протягивает Ники. Развернув документ, Ники первым делом замечает, насколько он потрепан. — Я подумал, теперь это мало что меняет, в принципе… верно? Вверху титульного листа указана дата - 2005 год, что объясняет его потрепанность. Глаза бегут по строкам, графа за графой. Таблица сравнения генетических маркеров, наконец, заканчивается и взгляд упирается в графу с пометкой “Заключение”.

Имя: Нишимура Ники.

Отец: Сатору Годжо.

Процент вероятности: 99,9.

Руки сами засовывают лабораторный лист обратно в папку. В голове пустеет, а грудь заполняет невыразимая, иррациональная тоска по всем тем прожитым в неведении годам. Взгляд устремляется в конец коридора и застывает, не выражая ничего, кроме пустоты. — Абсолютно никто не знал и не знает, в том числе Годжо. — тихо добавляет Такеши. — Никто, кроме меня, естественно. Естественно. Что-то не меняется. Такеши всегда знает что-то, чего не знает никто. Словно всегда ходит с лопатой за спиной. Может ею зашибить, а может раскопать тысячу могил и даже не выдохнуться. И так всю жизнь. Но именно поэтому он умеет хранить тайны, как никто другой. — Забавно, однако. — единственное, что Ники удаётся в итоге выдать. — Хах. Годжо ответил бы так же. — Годжо. — Ники пробует это имя на вкус заново. — Годжо, значит. Свернув документ, он кладёт его внутрь куртки и застегивает её на змейку. Секрет, смятый у груди, неприятно шуршит, словно просится, чтобы с ним что-то сделали. — Неужели не знала даже моя мать? — Тайна осталась тайной и ушла в могилу вместе с омегой. Оно и к лучшему. Иначе - ты бы лишился фамилии Нишимура а, значит, статуса наследника, а отношения между семьями Нишимуры и Сатору, и без того сложные, обострились бы до открытой войны. Ты ведь знаешь, что внебрачная связь с омегой самого босса семьи, альфы - преступление. — Связь… а какой была эта связь? — Как бы помягче… Сатору было всего семнадцать, твой омега мать - не намного старше. То была мимолетная тайная интрижка, не по любви, а просто по глупости… Однако, — альфа приобнимает Ники за плечи. — Результат вышел весьма неглупым… Интеллект, гибкий ум и способность видеть людей, будь уверен, ты унаследовал именно от Годжо. Как и крепкое сердце, высокий рост и многие другие черты. И чем старше ты становился, тем… — … Я чувствовал это. Только не мог объяснить, что это за чувство и почему связь с Годжо казалась такой особенной. Я демонизировал еë, боялся еë и одновременно жил ею. И вот оно что, оказывается. — Кровь решает не всë, но очень многое. Даже ничего не зная, ты всё равно чувствовал. И нет тут никакой магии. Кровь это просто код. — Просто код. Ники, представив десятки тысяч строк, испещренных кодом, которым прошито всё его естество, каждая его клеточка, сгибается пополам и сползает на колени. Просто код. Такеши на пару секунд впадает в тягостные сомнения, а правильно ли поступил, раскрыв эту тайну? Да ещё в такой день, в такой вечер. Но Ники, почуяв, как тяжелеет дыхание старшего, идет на опережение. — Знаешь, Такеши… внутри меня сейчас столько всего странного…Но среди этого есть совершенно новое для меня чувство. Чувство завершенности. — И как оно тебе? — Спроси у меня об этом не сегодня. — Нет желания вернуться в палату? — Нет. — ни секунды не колеблясь отрезает Ники. — Хватит на сегодня слёз. Ни он ни я в драме больше не нуждаемся, от слова совсем. Ему нужен покой, а мне нужно жить дальше. Поэтому наше прощание уже состоялось. Расправив плечи, Ники выпрямляется. Встает и Такеши, хрустнув коленями. — Ну что, домой? — Нет. Отвези нас с Сонхуном в поместье Дзенин. — Это ещё зачем? Разве они приглашали тебя? — Нет. — Что ты задумал?

***

Весь путь Ники задумчив и немногословен, но Сонхуну и не нужно много слов. Пока что ему достаточно знать, что всё, что должно было, всë, что было обещано - случилось. И Ники определенно многое нужно переварить. Сонхун, сидя на заднем сидении рядом с ним, даже не спрашивает, куда именно они едут. Понял только одно: для Ники это что-то важное.

***

Сонхун, попрощавшись с Такеши, провожает взглядом удаляющееся авто, затем осматривается. — Знакомый забор. Кажется, я уже здесь был. — Верно. На прошлом собрании. Это территория Дзенин, просто мы сейчас на другом её конце. — Сколько ж она километров? — Немало. К слову, их владения - культурное достояние всея Якудза, поэтому находится тут можно только своим, избранным. — Так почему бы нам не зайти, в таком случае, через парадный вход? — Сонхун окидывает взглядом стену высотой два метра с лишним, ровную, без единой выемки, за которую можно было бы зацепиться. — Я понятия не имею, как через это перелезть. — Я тоже. Думал, ты мне покажешь. — А я думал, мы помянем Сатору, отметим победу и всё в таком духе. А тебе в итоге паркур подавай. — усмехнувшись, Сонхун, всё же, берет разгон и, взбежав по стене, хватается за край. С помощью крепких рук подтягивает корпус, затем всё тело и оказывается на своих двоих. — Впечатляет. — Это всë йога и пилатес, прикинь? — Это был бы не ты, если б не прыснул ядом. Но будь уверен, к твоему яду я сумею развить толерантность. Знакомо такое слово? — Съебался отсюда. — Сонхун театрально закатывает глаза, затем присаживается на корточки и протягивает Ники руку. Со второго раза альфе удаётся повторить трюк Сонхуна и взять стену с разгона.

***

Листья хрустят под ногами, с обочины запутанных троп за двумя путниками из темноты наблюдают лица странных существ, полу-людей полу-животных, заточённых в каменных монументах. На одном из поворотов Сонхун, споткнувшись об очередной, даже пугается. — В детстве сам их шарахался. — успокаивает Ники. — Но конкретно этот ками означает - что мы на верном пути. Заросли редеют, тропы становятся шире и вскоре выводят к воде. Дугообразный мост из красного камня соединяет два берега водоема, что некогда был частью одной из развилок реки Асахи. Сонхун терпеливо следует за Ники. Дойдя до середины моста, тот останавливается. — В Японии подобные этому мосты традиционно символизируют переход от одного жизненного этапа к следующему. — Ники кивает в сторону противоположного берега. — Там - всегда ждёт что-то новое, что-то… большее. — Твоя любовь к традициям, порой, так трогательна. — Сонхун, заигрывая, поддевает Ники плечом. — Сакральное место, что ждало своего часа, значит. Мне нравится. Ники реагирует мимолетной тёплой улыбкой. Ему нравится, что Сонхун одобрил его затею, расценив её в верном ключе. Почти в верном. — Если ты готов - то и я готов. — Сонхун, стараясь забыть обо всем, что пережил за день, остатки сил добровольно вверяет альфе. — Могу даже подержать тебя за руку. Хочешь? Ники вскидывает голову к небу. — Дай мне минутку. Сонхун повторяет за альфой и взглядом проваливается в бездонный космос над головой. — Как же здесь красиво… да ещё при свете луны. Щелкнув зажигалкой, Ники тем временем уже заносит бумажную папку за перила и листы охватывает пламя. Сонхун опускает взгляд на водную гладь, в отражении которой яркость пламени не так сильно режет глаза. Пламя ползет вверх, превращая бумагу в пепел и вскоре затрагивает и пальцы альфы, вынуждая их, наконец, разомкнуться. Сонхун терпеливо ждёт окончания не совсем понятной ему процессии. Пепел разлетается по ветру и мягко опускается на воду вместе с обгорелыми ошметками. Плавно выдохнув, Ники отряхивает руки. — Что это были за бумаги? Их дал тебе Сатору? — Нет, Такеши. А то, что мне дал Сатору - не сжечь. Задумавшись над последней фразой, Сонхун хмурится. Смутные догадки, что крутились в его голове и ранее, но казались туманны и не привязаны ни к чему, кроме собственного воображения, здесь и сейчас становятся отчётливее. Туман постепенно рассеивается. Сонхун рассматривает профиль Ники дольше обычного, внимательнее, пока тот, застыв, гипнотизирует глазами водную гладь. — Ники, знаешь… я… — Не думай пока об этом. Не думай сейчас ни о чём. — Ники прерывает его и достаёт перстень из нагрудного внутреннего кармана. — Взгляни ка лучше сюда, Пак Сонхун. Глаза Сонхуна в миг округляются. — Да, Хун. Вижу, ты уже понял, что это не просто украшение, а настоящий трофей победителя. Передача его из рук в руки - то же, что и передача власти. И вот, теперь он у меня. Сонхун взволнованно сглатывает. Стать единственным свидетелем ритуала, что случается раз в жизни, свидетелем торжества власти и силы, без всякой суеты и формальностей, без присутствия кого-либо ещё - ощущается невероятно интимно. — Отгадай, что это за камень. — Агат? … Нет, рубин? — Верно, рубин. — мягко продолжает Ники. — Ты знал, что рубин символизирует не только королевскую власть, но ещё и страстную любовь? В зависимости от того, на каком пальце его носить: указательном или безымянном. — Для безымянного - колечко тяжеловато. Да и страстная любовь - это уж точно не про вас с Сатору. — Определенно не про нас. — Ну же. Надень его. Сонхун кивает на указательный палец альфы. Но тот медлит. И тогда Сонхун постукивает пальцами по деревянному парапету, имитируя звуки барабанной дроби. — Ну же, Нишимура Ники. Сонхун сгорает… нет, он трепещет от нетерпения, но Ники вдруг мотает головой в стороны. — Я бы никогда не победил, если б не ты, Сонхун. Понимаешь? Так что это твоё, по праву. “Барабанная дробь” стихает. — Постой. Сонхун медленно отступает на шаг назад. — Постой… Носить это кольцо - это слишком громкое заявление, пускай и не официальное… но это ведь твоё заявление. — Верно. — Ники пугающе спокоен. — … В смысле, это была твоя война, и это ты - Нишимура, что победил. — Сонхун растерянно хлопает ресницами. — Моя главная победа - это встреча с тобой, всё остальное - уже следствия. Моя благодарность тебе - вот моё заявление, и носить его именно тебе. Давай сюда руку. Сонхун тут же представляет лица окружающих, когда они увидят перстень самого Сатору на его пальцах. На пальцах солдата… Нет, на пальцах омеги. Что скажут остальные солдаты? Что скажут главы семей? Что будет, когда это увидит сам Нишимура старший? — Ники, это будет скандал. — Оставь это мне. — Ники нетерпеливо хватает Сонхуна за руку. Рука Сонхуна мгновенно охладевает, пальцы подрагивают, а костяшки белеют от напряжения. Ники накрывает эту дрожь своей теплой уверенной ладонью. Перебирая пальцы Сонхуна, сперва ощупывает его безымянный. Кажется, будто на пробу, но когда процесс очевидно затягивается и сквозит неуместным, даже непозволительным подтекстом, Сонхун обнажает свои клыки и предупредительно скалится. Слов, чтобы пресечь такую наглость у него попросту не находится, потому и приходится прибегнуть к языку самому примитивному, но понятному. Ники поглаживает безымянный палец омеги, испытывая его терпение до последнего. Затем улыбается лишь одним уголком губ и еле слышно пробормотав себе под нос какое-то слово, палец, всё же, отпускает. — Что ты только что ляпнул? Петиция? Традиция? Полиция? — Сонхун не выдерживает. — Репетиция. — Ники повторяет уже громче, с преступной непосредственностью. — Репетиция?!… — в горле Сонхуна яростно клокочут и рык и слова вперемешку. — Ты должен был сейчас соврать, существо ты одноклеточное! Я тебе даже подсказки дал. Ники от собственной шалости сияет как подросток, впервые поцеловавший в щёчку кого-то, кроме мамы. — Какой свирепый… Ша, ша…Хорош. Я соображаю, что делаю. В итоге, он останавливается на указательном пальце омеги. Кольцо скользит по коже от фаланги до фаланги до самого упора и садится как влитое. Сонхун, грузно выдохнув, отступает на шаг назад. — Ну, успокоился? Я всё правильно сделал? Никто не умер? — Ники заигрывает так, будто секунду назад вовсе не рисковал отправиться изучать дно водоема. Касаясь перстня, Сонхун ощущает его увесистость, и она, удивительно, не отягощает. — Скажи же уже что-то, ну? А то на тебя будто кольцо самого Саурона надели и теперь он придёт по твою душу. Сонхуну не сдержать улыбку. Он совершает вздох полной грудью и решает, наконец, перестать быть настолько предвзятым к человеку рядом. Перестать бить по руке, что не желает обидеть, а лишь дать немного любви и признания. И пускай жесты добра по-умолчанию к чему-то обязывают или призывают, но хотя бы для разнообразия - Сонхун решает перестать бить по этим рукам. Он перебирает своими пальцами, разглядывая их в новом свете и окончательно смягчается. — Выглядит прекрасно. А ощущается ещё лучше… Ники. Спасибо тебе. Ники подмечает, что блеск в глазах омеги сейчас - неподдельный. Сонхун делает это ради него, без фальши и притворства. Чтобы не оскорбить дешевым спектаклем, он проживает этот момент по-настоящему, стараясь по-честному. Он снова старается. — Это тебе спасибо. Взяв руки Сонхуна в свои, Ники прикладывает их к губам и медленно выцеловывает каждую его фалангу. — Удивительно, и как я сразу не заметил? Эту нежную кожу между пальцами, что выдаёт в тебе омегу. — Если б при нашем первом знакомстве ты взялся целовать мои пальцы, я бы в тот же день подыскал для себя другую вакансию. Ники трётся о кожу омеги губами и носом и тихо добавляет “да кто б тебя отпустил”. Сонхун вскидывает голову к небу, надеясь протрезветь от света яркой луны. Ники, резко потянув его за руку, устремляется к другому концу моста. Шаг за шагом и каменная дорожка под ногами кончается. У самого основания Сонхун застывает, когда Ники уже ступает на землю. Переход совершен, но какой именно - самое время уточнить. — Слушай. Вообще, я думал, что этот мост станет местом твоей “коронации” или вроде того. — Так и есть. И мы почти закончили. Остался последний шаг. — Ники тянет к Сонхуну руки. — Сделай его, ну же. — Я что-то не понял… — Сонхун. Какой король по-настоящему король без королевы? М? Не так ли ты меня учил? Партию выигрывает король, но ведёт её его королева. — Это называется турецкий гамбит. Я показывал тебе его единожды, чисто для пробы, ведь это самый сложный дебют в шахматах. — Вот я и дебютировал, Хун. Только не в шахматах, а в жизни. Но суть вышла та же. — Ники…. в жизни всё намного сложнее, гораздо сложнее. — А то я не знаю, где заканчиваются цветочки и начинаются ягодки. Будь уверен, ты не дашь мне об этом забыть. Поэтому просто заткнись уже и иди сюда. Сонхун невольно оборачивается. И Ники читает его мысли. — Я всё уже для себя решил, Хун. Твой шаг вперёд - формальность. Но можешь потоптаться на месте, потянуть время. Луна сегодня красивая. Светит только для нас двоих. — И мост этот когда-то построили тоже для нас двоих. И водоём наполнили и всю территорию облагородили тоже… Сонхуну хочется привычно язвить. Стереть эту блаженственную улыбку с лица альфы, взбодрить его холодной водой, или же самому взбодриться. И он бы это сделал, недели четыре назад. Теперь же он не сам по себе, как минимум ещё одна жизнь внутри него не хочет ничего, кроме как тепла и мягкой постели. Пьянящего сладкого запаха, крепких рук и низкого голоса с хрипотцой у самого уха. — Чертовы гормоны… — Сонхун делает шаг вперед. Ники прижимает его к себе и вдруг обездвиживает мёртвым хватом. — Пообещай, что не снимешь это кольцо. — А как же душ? Или постель? Ведь я могу ненароком поранить… — … Разве что в этих случаях. А в остальных - я хочу, чтобы все видели и знали, кто тут королева. А вот и обязательства. Вот они - неизбежные требования в соответствии статусу. — Ох, то ли ещё будет… — … Всё, хорош… Дай мне свои губы. — Ники мокро мажет по скулам Сонхуна и жадно впивается в его губы своими. Сонхун смыкает веки и едва дышит, когда Ники грубо сжимает его волосы пальцами и управляет каждым движением его головы, голодно поедая его губы своим ртом. — Я сейчас уложу тебя прямо здесь. Ноги Сонхуна и впрям подкашиваются, он беспомощно мычит Ники в рот, хватаясь за его спину, пока где-то сбоку слышится хруст веток. — Кто такие? Что вы тут? … Двое охранников с фонариками сокращают расстояние. Свет фонарей бьёт в закрытые веки, но Ники с Сонхуном не разрывают поцелуй. Сонхун чувствует запах двух взволнованных альф. Охрана Дзенин растерянно лицезреет эту исторически значимую сцену, но её значимость пока не осознаёт. — Эй, влюблёныши. Я понимаю, тут красиво. Но идите ка лизаться в другом месте, а здесь - частная территория. — А как они тут оказались? — обращается к напарнику второй альфа. — Забор почти три метра… Сонхун небрежно машет обоим правой рукой, сигналит “уйдите”. Красный рубин, с узнаваемой пёстрой огранкой, блеснув в свете фонарей, приводит двоих альф в неистовый шок. В мире Якудза даже прислуга узнает этот перстень среди тысячи, ведь за ним тянется целая легенда. Альфы синхронно выдают сдавленный вдох-выдох. Видимо, о смерти Сатору не знают пока ни низы ни главы семей. Никто. Эти двое - становятся первыми и “принимают на себя удар”, не скупясь на экспрессию. — Что за чертовщина?! Приём-приём… — альфа приставляет к губам вшитый в воротник микрофон и мелет оператору центра охраны несвязную чушь, пока его напарник кого-то спешно набирает по телефону. Ники, обнимая лицо Сонхуна горячими ладонями, довольно смеётся ему прямо в губы, смекнув, что тот только что сделал. А Сонхун смекает, зачем они лезли через трёхметровую стену. Сакральность этого места вместе с его красотой уступает более приземленным причинам: Ники хотел донести весть о смерти Сатору, не дожидаясь официального собрания. И сделать это наглядно, до неприличия эпатажно, демонстрируя ценнейший артефакт не на себе, а на пальце омеги. И обязательно сумбурно, чтобы все служанки, охранники и прислуги разнесли слухи уже сегодня, опережая остальной мир, что пока еще спит. Известие, дойдя до верхушки в лучшем случае к утру, а в худшем - прямо ночью, когда никто не подготовлен, повергнет в шок не столько фактом смерти Сатору, о которой Ники пророчил разными намеками, сколько наличием в этом уравнении загадочного омеги, имеющем честь (либо же наглость) носить на себе символ величия целого клана. — Ах ты… мелкий пиздюк. — шипит Сонхун, больно прикусывая его губу. — Мост, говоришь, сакральный? Всë то, что изначально смахивает на романтику, юношескую спонтанность, чистейший порыв эмоций - в случае Ники всë чаще оказывается выверенным расчётом, и очень непросто отследить тот момент, с которого начинается его очередная многоходовочка. Он ничего не делает просто так. То ли это годы практики и жёсткой самодисциплины, как у Сонхуна, то ли Ники вообще на голову выше и за всем стоит врожденный талант. — Тебя смущают эти двое? Можем уйти. — Нет уж, давай дождёмся и всех остальных. Давай, чтобы на нас светили прожекторы и были направлены все камеры, и чтобы… Ники утягивает Сонхуна в очередной поцелуй, не давая закончить. Награждает за сообразительность. Двое охранников уже в третий раз обращаются к Ники по фамилии. — Господин Нишимура?! — Мы заблудились. — коротко отвечает Нишимура младший. — Просто вызовите нам такси.

***

Стоя посреди лестницы, Ёнджун кутается в халат, надетый на почти голое тело и наблюдает, как двое заблудших разуваются в прихожей. Подозвав Собаку, тихонько поднимается обратно к себе. Сонхун небрежно скидывает с себя одежду прямо на ходу, полностью. Об неё же спотыкается и перед собой видит только мягкую постель. Бесконечно желанную. Время за два часа ночи, и день выдался слишком насыщенным. Ники, плененный его фарфоровой голой кожей и запахом следует за ним, игнорируя урчание голодного желудка. Сонхун кутается в одеяло, но Ники теснится к нему вплотную, не давая обособиться. — Ты же не станешь меня сейчас опять трахать? … — Устал? — Дело даже не в этом. Просто не то настроение, чтобы беззаботно трахаться. Не та ночь. — Слишком много впечатлений за день? — Естественно. И особенно - смерть твоего родного отца. Ники притягивает Сонхуна к себе спиной и шумно сопит ему в загривок. Сонхун, заведя руку за спину, ласково поглаживает его волосы, его голову, затем прижимает его руки к своему телу как можно крепче. Губы Ники медленно шевелятся вдоль его шеи и беззвучно произносят “спасибо”, снова и снова. — Засыпай, Ники. — Мгх… — Давай, самое время. А я - рядом. Засыпай. Сонхун нежно, еле касаемо водит то ногтями то подушечками пальцев по рукам, плечам, бедрам альфы, рисуя узоры, успокаивая и убаюкивая. Когда Ники окончательно проваливается в сон, Сонхун до последнего гладит и нежит альфу, чтобы тому спалось как можно крепче, не давая собственным рукам отдыха, пока абсолютное истощение не берет над ним верх. Одна его рука обессиленно опускается на простыни, вторая - остаётся на бедре альфы, приятно согревая и напоминая сквозь сны о том, что он - рядом.

***

Ещё раз хорошенько ополоснув лицо, Сонхун прикручивает кран и наносит на руки жидкую субстанцию, затем распределяет её по лицу. В отражении зеркала за спиной появляется Ники и становится к нему прямо вплотную. Сонхун невозмутимо продолжает свою процедуру, которую пропустил с вечера. Легкими шлепками проходится по лицу. — Утречка. — М, что это? — Ники отбирает у него незакрытый тюбик, принюхивается. — Гиалуроновая кислота. — М… — Ники смотрит на Сонхуна через зеркало. — Это от неё твоя кожа так блестит? — Нет, погоди, ещё лосьон и вот тогда готово. — Вот этот? — Ники тычет в ещё одну баночку. — Ага. Подвинься, не мешай. — Сонхун деловито продолжает процедуру, ведь у него в самом деле слишком сухая кожа, чтобы игнорировать подобный уход. — Мне просто интересно. Ники то слева то справа, то и дело натыкается на локти Сонхуна. — Я тоже хочу. Сделаешь мне? — Да вот, держи. — Сонхун протягивает Ники два своих пузырька. — Хотя, разве вот эти штуки - не твоё? Сонхун указывает на полку, заставленную несколькими баночками. Некоторые из них принадлежат Ники, поскольку остальные, зная, какие именно - Джуну. Своё добро тот всё ещё держит на первом этаже, поскольку на втором - в ванной бойлёр до сих пор не починен. — Твоё мне нравится больше, если от него на коже такой глянец. — Детка, дело не в этом. Просто у нас разная кожа. — Я знаю. Но я хочу твою. — Блин… ну это априори невозможно. — Я просто тебя съем. Вот что я имею в виду. Вот, что я хочу. Всего. — Ага. Коллаген там, полезные жиры, белок… вперёд, каннибал. Шутки шутками, но с самого утра Сонхун не ожидал так быстро оказаться лежачим на полу в ванной. — Мягкий коврик, правда? — Э, Ники. — Я включил обогрев пола. — Ники, ану слезь с меня. Ты сейчас вообще не в тему. — Это трусики, что на тебе - не в тему. Сейчас мы их… Ники стягивает боксеры омеги ловким рывком. А сам под халатом оказывается абсолютно голым. Уже когда ворвался в ванную - всё заранее спланировал и вовсе не интерес к уходовым процедурам его сюда привёл. Он скидывает халат на пол, являя себя во всей красе и свой набухший стояк. — Это не утренний. — тут же поясняет он. — Я предварительно уже разок передёрнул, но он снова встал, когда я шёл по следам твоего запаха. — Ники, моё утро ещё даже не началось, изверг. — Утренняя разминка. — Ники прижимает согнутые в коленях ноги Сонхуна к его груди. — Ого, даже не хрустишь… Такой гибкий. — Ники! Ну почему прямо… Сонхун вскрикивает, настолько резко Ники проскальзывает своей толстой головкой внутрь. Упираясь ладонями в пол, Сонхун пытается отползти и тут же ударяется темечком о стену. — Боже, ну ты чего. — Ники обхватывает его голову ладонью, предупреждая последующие удары. А сам, нависнув над омегой, толкается ритмично и глубоко, прицельно попадая по чувствительным точкам. У Сонхуна темнеет в глазах, потому он беспрерывно моргает. — Опять хлопаешь ресницами? Хочешь свести меня с ума еще сильнее? — Нет, нет, я не … — Да, да, я же вижу… продолжай, Хун. Просто продолжай. Сонхун, и без того по утрам не особо соображающий, в итоге отдаётся бездумно, расслабляясь настолько, чтобы очень скоро забиться мелкой дрожью, задыхаясь в сладких рваных всхлипах. Ники с такой же выдержкой - кончает сразу же следом, но вместо стонов - до последнего сохраняет человеческую речь. И после каждого толчка, что отдаёт звонким шлепком, ещё сильнее режут слух его слова. — Умоляй не порвать твою дырочку. — Прошу, только не узел! — А как же ты рожать будешь? Ну уж нет, с тобой нужно работать. Сонхун снова пытается уйти головой в стену, но Ники крепко фиксирует его шею одной рукой, а второй - бедра, и всё резче и сильнее насаживает его на свой пульсирующий член. Узел начинает набухать, и Сонхун в панике ёрзает по полу. — Ники, прошу, я… — Принимай до последнего, и тогда я не буду входить вместе с узлом. — Ники, я не… боже… Поздно. При всём желании, Сонхуна сжимает изнутри настолько, что тело вновь пытается вытолкнуть изливающийся член альфы. Но тот не позволяет ему это сделать, и от этого Сонхуну становится хорошо до боли. Сам не осознавая, свободной рукой он вдруг отвешивает Ники плотную пощёчину. Повернув голову обратно, Ники вспыхивает всем телом ещё сильнее. — Ого! А вот и омежка проснулся. Сонхун, не ведая, что творится, снова лупит Ники по лицу. И только ощутив жжение в ладони осознаёт - его вело само по себе, без всякого умысла. И ему это не просто понравилось, ему это было необходимо, что уж говорить про Ники: от перевозбуждения он переходит на рык и почти вгрызается в шею омеги, теряя голову от одних только эмоций, и грубым рывком входит до самого упора за секунду до, как узел окончательно разбухнет и его будет уже не протолкнуть. Но он проталкивает его до основания прямо внутрь. Остаточно содрогаясь бедрами, застревает вместе с узлом внутри. Сонхун заходится немым воплем, хватаясь руками то за воздух, то за коврик то за шею альфы, царапая и беспомощно трясёт ногами, затем обвивает ими альфу и трусится на нём ещё сильнее. Ладонью Ники придавливает его голову к полу и держит. — Терпи, терпи, терпи. Умнчика… Сонхун бьется бедрами об пол и отчаянно мычит. — Расслабься внутри, ну же, расслабься, а затем снова немного подвигайся. Станет очень классно, давай же… Сонхун уже и сам начинает двигаться инстинктивно, вверх и вниз, плавно стимулируя себя изнутри. Из глаз его брызгают слёзы, разлетаются на искры, словно от фейерверка и он готов признать, что Ники оказался прав: становится очень классно, даже слишком. — Ники, ещё-ещё… — Ты всё правильно делаешь, давай, работай бедрами, умничка. Сам же Ники даже не может пошевелиться, чтобы не причинить омеге, сжатому внутри до преступной узости, боль. Тот сам двигается, при том почти не меняет амплитуду, но по ощущениям ему кажется, будто его дёргает из стороны в сторону, хотя на деле - он почти статичен. Ники стоически держится, позволяя извиваться на себе, но голову Сонхуна всё ещё придерживает, чтобы тот не расшиб себе затылок об пол. — Ого, а вот и вторая волна пошла. Сонхун всем телом ощущает это “ого”. Оно пронзает его до мозга и костей и двигаться уже нет смысла. Только скулить, претерпевая последствия. — Ты прекрасен. — Ники вылизывает ушную раковину Сонхуна и не прекращает восхищаться вслух его телом, что раз за разом удивляет обоих. — Каждой своей клеточкой ты прекрасен, слышишь? — Мгхмбж зчм мбхбжбж. — Да, вот так, правильно, продолжай, моя спелость, ну же... Альфе, вновь испытывающему напряжение на грани “недоразрядки”, пару очередных толчков становятся просто необходимы. — А теперь прости… ещё совсем немножко… И он их совершает, невзирая на узел, что затрудняет движения, и на хриплые бесстыжие стоны Сонхуна. Собака, уже некоторое время наматывая круги в гостиной, заходится лаем и смотрит то на двери ванной комнаты то на лестницу, по которой Ёнджун уже спешно спускается. Хотя ещё минуту назад он так же быстро взбежал по ней вверх, чтобы подальше от эпицентра событий. Собака же за ним не последовал, о чем теперь жалеют оба. Ёнджун пытается взять щенка на руки, но тот не даётся, скулит и рвётся к дверям ванной. Оттащив его в сторону, Ёнджун плюхается на ковёр и усаживает взволнованное животное себе на колени. Стоны за стенкой стихают, сменяясь чем-то более спокойным, но всё ещё неприемлемым и пошлым. — Собака. Послушай… Всё это - суета. Не нервничай. — Джун прижимает Собаку к своей груди. — Будем чаще гулять, да? Будем чаще вместе, будешь у меня на втором этаже - и никаких нервов. Капиш?... Дай пятюню. Собака неуклюже пытается попасть лапкой по ладони Ёнджуна. Затем внезапно писается прямо под себя. Ёнджун еле успевает снять щенка с коленей. — Блин, я же тебя уже выгуливал… Айщ… — Ёнджун промакивает мочу кухонной тряпкой, покорно складывает её вдовое и продолжает собирать немалую лужицу, впитывая её в ткань снова и снова. Двери ванной распахиваются, и первым и, возможно, единственно выжившим в дверях появляется именно альфа. — Ого, даже халат на себя обратно накинул. — Ёнджун вонзается в Ники взглядом, прожигая насквозь. — После всего то? Уверяю, не стоило. Ники, уже прекрасно осознавая и себя и причину такой едкой, агрессивной реакции Джуна и находя её абсолютно справедливой, хочет сгладить ситуацию. Но только раскрывает рот, как в лицо ему прилетает мокрая тяжеленная тряпка, не пережившая ни единого отжима. Впечатавшись со звонким шлепком и брызгами, ослепляя и оглушая, она заставляет Ники слегка попятиться в сторону и только затем сползает с его лица и плюхается на пол. Ёнджун даже не собирается тянуть интригу, чем это только что было. — Это привет от Собаки. У него, полагаю, не просто стресс, а психическая травма. Ники машинально смахивает с лица мочу, что щиплет глаза и кожу. — Уринотерапия, между прочим, делает кожу гладкой и мягкой. Как у Сонхуна. Ты ж этого изначально хотел? Лучик солнца, упомянутого, уже вырисовывается у Ники за спиной, с выражением лица, будто ему тоже только что прилетело. Хотя, у него всё ещё впереди. И ему просто повезло, что Ники высунулся первым. — О, и тебе привет, птенчик. Ну как, разогрел голосовые связки? — Ёнджун берёт на руки Собаку. — Тебе бы хентай озвучивать, ага, да? Енджун поднимается по лестнице к себе наверх. Собака выглядывает из-за его плеча и пятится на двух провинившихся, выпустив язык из пасти до самой лопатки беты и тяжело дышит. — Ну как тебе процедуры? — смахивая желтые капельки с лица Ники, Сонхун испытывающе заглядывает ему в глаза. — Я же предупреждал, не зли Джуна. В следующий раз будет уже не тряпка. И дело совсем не в ревности, понимаешь? — Хун… — Я шумел и орал как одержимый только потому, что ты трахал меня как одержимый. Так нельзя… — Хун. Можно и нужно. Просто теперь я понял, что делать мы это будем в другом доме. — Мы… переедем? — Нет. Просто периодически будем проводить время на другом адресе. — Периодически? То есть, свои вспышки внезапной “ебучки” ты теперь планируешь … планировать? — Считаешь, это провальный вариант? Ну если провальный, есть ещё и второй. Сонхун инстинктивно отстраняется, хотя ответ ещё не услышал. — Постой… — … Принимать тебе придётся сразу двоих. М? Сонхун агрессивно трёт лицо Ники полотенцем. — Нужно уметь вовремя остановиться, Ники. Я и про секс и про твои шуточки. — ещё более агрессивно Сонхун тащит альфу в спальню. — Айщ. — Ники хватается за двери ванной. — Кожу стянуло от сухости, мне нужен лосьон. — Поезраю на твоём лице задницей, будет тебе и смазка и лосьон. — Да ты настоящий дьявол. — Ники торопливо перебирает ногами вперед навстречу обещанному. — Всего лишь косметолог. Двери спальни плотно захлопываются. Ники впопыхах достаёт из заветной чёрной сумки специальный кляп для рта. — Стой. — Сонхун резко выдвигает руку вперед. — Стой… Ники опасливо поглядывает на омегу. Тот бледнеет прямо на глазах, что заставляет альфу вспомнить о времени. Он кидается к телефону, глядя на часы. Всего лишь десять утра. — Ты не завтракал… У тебя упал сахар? Вместо ответа Сонхун опускается на пол посреди комнаты и судорожно дергает руками, издавая гортанные звуки. Ищет некогда заранее поставленное под кроватью ведёрко. Ники молниеносно кидается к нему, но вручить Сонхуну уже не успевает, того рвёт прямо на пол. Выждав, пока Сонхун отдышется, Ники заявляет уже официально. — Завтра ты едешь в клинику, проходишь все обследования и сдаёшь все анализы. Я договорюсь, чтобы тебя приняли вне очереди. — Угу... — Сонхун. Я не гинеколог и не акушер, ты - тоже не гинеколог и не акушер, но ты то бледнеешь то блюёшь, чуть ли не с первой недели срока. И мы оба понимаем, что для токсикоза - это рановато. И я молчу уже про все остальные твои... Странности. — Есть, кэп... — Сонхун протягивает руку, и Ники уже на выработанном рефлексе вручает ему салфетки, что с некоторого времени теперь всегда под рукой.