Shadowed past

Пока Рома шёл за оставленным портфелем, начался дикий ливень. Не мелкий, как днем, а сильный, с холодным ветром. Рома барабанил в окна спящей старушке, пока пальцы не заледенели от стужи. Старушка, кряхтя и спутываясь в халате, передала портфель с предложением одолжить свой зонт в дорогу, на что Рома, на автомате вежливо закивал в отказе. И уже через минуту, когда шкавальный ветер, по ощущением, добрался не только до костей, но и до души, он искренне пожалел о своей глупой вежливости. Ветер дул против ходьбы. Казалось, он собирал все капли с улицы, и с диким желанием несся прямо в лицо Роме. Кожанка гибло помогала, а открытое горло, что окутывал каждый порыв ледяного ветра, напоминало о просьбы Светланы одеть шарф. Появилось желание развернуться обратно и неловко попросить зонт, но тут Роме пришла другая идея — зайти к Бяше, может у него посидеть пока все не стихнет, или зонт выпросить. Эта идея опустилась так же быстро, как и взросла. Бяша еще в гостях сказал, что как только окажется дома, обрубится спать. А спит Бяша как убитый. Рома сжал голову в плечи. Используя вместо зонта портфель, он почувствовал себя с букашкой из мультика, что спасалась от капель-гигантов с помощью травинки. С каждым новым порывом ветра по Роме проходил тамбун мерзких мурашек. Зубы нещадно трещали, все тело кошмарно подрагивало. Пальцы уже немели, как и красные уши с носом. Единственный плюс, который был у Ромы — это его иммунитет. Можно было не беспокоится, что он заляжет с температурой или будет задыхаться от кашля, в панике заваривая десятую чашку ромашки. Очередной, собственный, густой клуб дыма оказался перед взором, но так же быстро исчез. Улица растворяла в себе Ромины, надрывистые клубы дыма — так резко, что тот не успевал и глазом моргнуть, как те испарялись. А Рома, с диким прищуром, моргал чуть ли не каждую секунду. Он немного ускорился, быстрыми шагами направлялся домой по проселочной дороге. Обувь вся промокла, наполнилась ледяной водой. Портфель, судя по тому с каким звуком об него бились капли дождя, видно насквозь — значит учебники, тетрадки и пенал — все тоже мокрое.  С волос стекали холодные, неприятные капли прямо в глаза, нос — Рома вытер лицо лямкой от рюкзака. Не помогло, будто только влагу по лицу растер. Промокшие тетради его дико расстраивали — это означало, что домашнюю работу по истории он только утром сделает, так как тетрадь будет всю ночь сушиться. Не любил Рома дела, особенно школьные, на утро откладывать. «Но куда деваться» — подумал Рома, как ветер тут же, моментально усилился, засвистел. Казалось: деревья, крыши домов, фонари — всё вот-вот начнет ходить ходуном, а следом с большим грохотом повалится прямо на Рому. От такой мысли он машинально перевел свой взор на верхушки деревьев, фонарей. Рассматривая качающиеся во все стороны ветки стало неспокойно. — Блять! — Дернулся от неожиданности Рома, когда что-то резко прилетело ему в глаз. Он грубо смахнул с своего лица пакостный осенний лист, размером с половину его ладони. Неприятная влага осталась. Он проморгался уцелевшим глазом и осмотрелся. Сильно потемнело, мрак. На улицах никого. Ни человека, ни кота ни бродячей собаки. Рома шёл один.  Не успел Рома "насладиться" одиночеством, как резкий грохот в небе заставил его поторопиться, переходя на нелепый полушаг-полубег. Его пугал не гром, а град, что мог пойти с минуты-на-минуту. Он перепрыгивал лужи, слякоть, что топила его обувь, засасывала, второпях обходил грязь. Подняв глаза вперед, чтобы понять сколько ему осталось идти, Рома наткнулся вдалеке на темную фигуру, идущую прямо на него. Он помотал головой, подумав что привиделось, но нет. Рома прищурился, пытаясь разглядеть незнакомца. Он знал всех на этой улице, может знакомый? Лица не было видно — прикрыто весомым капюшоном. Человек был в темном плаще, видно, ростом с Ромы, что неспешна передвигался в своем направлении. Рому удивило, что в такую-то погоду кто-то куда-то шел. «Тепло тебе» — С горькой завистью подумал Рома, от этой мысли внутри ползла неловкость: на фоне незнакомца он выглядел промокшим, жалким. Вообще, как-то не до стыда ему сейчас. Холод — вот что его в данный момент волновало и заставляло кошмарно трястись. Стуча зубами, Рома подметил что у незнакомца был зонт, что висел на черной сумке — эта странность вызвала в Роме вопрос. Он неосознанно выгнул бровь, ещё раз позавидовав незнакомцу. «Ой, кто бы со мной поделился зонтиком…» — Чуть ли не озвучил вслух лаконично Рома, подмечая что между ними остается один-два считанных метра. Если это и правда Ромин знакомый — то зонт уж точно одолжит. От этого предположения ему стало чуть спокойней, он даже уже готов был внести в мысленный список пункт «вернуть зонт…». Рома чуть ли не ликовал, когда они начали подходить под одним фонарем. Он немного опустил голову, взглянув под капюшон, уже растягивая вежливую улыбку. Было Рома открыл рот, чтобы поздороваться, как незнакомец поднял голову выше, гордливо взмывая подбородок. У Ромы глаза на лоб чуть не полезли от увиденного. Вся та вежливость и дружелюбность, с которой он хотел произнести заветное «привет», в миг утонула в чем-то вязком, неприятном и хлюпком. Из под капюшона блеснули прямоугольные очки, ореховые глаза, влажные, светлые волосы. Петров, блять. ЕБУЧИЙ ПЕТРОВ. Рома сдержался чтобы в голос не завопить от отчаянья, мысленно проклиная вселенную за этот, мягко говоря, неудачливый вечер. Судя по искушенному, змеиному взгляду ореховых глаз, что под тенью капюшона казались чуть ли не черными, на лице Ромы вышла просто чудесная палитра эмоций. Так оно и есть. Рома чувствовал как неумолимо задергался глаз, брови с силой нахмурились, а взгляд — резкий, твердый, недоброжелательный, вперемешку с диким удивлением открыто пялился на Петрова. Нижняя челюсть неосознанно выдвинутая чуть вперед, закусанная губа демонстрировала неприкрытый, но сдержанный гнев. Быстро проанализировав свое положение, Рома понял что в полной жопе. И единственное, что он мог сделать в этой ситуации сделать — не показывать эмоции, которые уже и так вылезли наружу. Он поклялся дать себе дома пощечину за несдержанную мимику. Петров быстро пробежался взглядом сверху в низ по Роме, с искушением осматривая, разглядывая, запоминая. Он явно в голове придумывал новые подколки, издевки. Рома был уверен, стопроцентно утвержден: за эту встречу его будут тыкать еще всю неделю, если не месяц. Внутри Ромы разыгралось переживание. Он себя никогда на своей памяти не чувствовал настолько уязвимым, крохотным и беспомощным. Рома, при таком неудачном раскладе событий, старался держать взгляд ровным, непоколебимым. Ему, по правде говоря, плевать на Петрова. На его колкие слова, взгляд, тупорылую ухмылку, никому не всратое мнение. Роме в целом насрать на Петрова. Но сейчас, как ни крути, Рома ощущал неприкрытый дождем стыд. Точно щеки горели, а следом чувствовал глубокое сожаление о том, что они вообще пересеклись. Он мысленно сматерился. Главная задача сейчас — не прерывать зрительный контакт. Рома сглотнул, в голове вспыхнул отрывок сегодняшнего дня. Записка. Рома неосознанно замедлился, Антон, вскинув брови, повторил это действие. «Не ссы, телка, мы тебе и это брюшко вспорим» Рома сильней сжал рюкзак. Точнее, попытался. Руки заморозились, предательски отказывались двигаться. Они лишь скованно, слабо сжали бока рюкзака. Казалось, эти пару секунд, что они держат взгляд — вечные. Рома с силой закусил внутреннюю сторону щеки. Невозможно терпеть. Раздражение накрыло его с головы до пят, он чувствовал груз на себе, плечах, голове. Рома с силой закусил внутреннюю сторону щеки. Он планировал завтра подойти к Петрову и разобраться на счет записки, или, может, наконец выдать что-то в ответ, сцепиться в перепалку как-никак, чтобы вывалить все накопившееся внури. Рома перевел взгляд на зонт Антона, за этим действием последовал ехидный смешок. Блять! Рома дал себе мысленную пощечину и вновь вцепился в глаза Антона, но вот было уже поздно. Как только улыбка Антона стала шире, Рома приготовился получать в свой адрес очередное, мерзкое, унизительное… — Чё птенчик, промок? — Выкинул Антон до того невозмутимо спокойным тоном, что Роме пришлось приложить уйму усилий, чтобы проглотить озадаченное «Что?». Антон же следом выпустил очередной смешок, как только завидел озадаченное выражение лица Ромы, который тот не мог контролировать. Они прошли мимо друг друга, Рома все еще оставался с ошарашенным выражением лица. Очухался он только когда с трудом оглянулся — темный силуэт Антона, что было практически не видно, оказался в нескольких метров от него. Рома повернулся обратно, устремил свой взор на дорогу. Он ощутил, насколько сильно вжался в собственные плечи и, с сильной надеждой защититься от дождя, прижал к своей макушке портфель. Следом пришла жгучая скованность в позвоночнике. Господи, а осанка то! Он с такой спиной точно походил на креветку. Даже колени немного согнуты… Он правда так шел? Рома неловко хохотнул, щеки все сильней пылали. Пора бы ускориться.

***

Так Рома и дошел до дома — абсолютно не помня как добрался. Практически всю дорогу он прокручивал у себя в голове фразу Антона, и сам чуть ли не смеялся от абсурда ситуации. Он спрятался на крыльце от дождя и начал нетерпеливо искать ключи от дома. Рома еще и накручивал себя тем, что Петров еще что-то заумное выкинет, что нужно будет выдержать планку, показать себя с уверенной стороны. Выбрать между «с гордостью промолчать» или «кинуть хорошую ответку». Какая дурь. Он нашел ключи, вставил в замочную скважину и провернул. Услышав щелчок он открыл дверь и ввалился в прихожую.  Резкая волна сонного тепла окутала Рому мурашками, заставляя поежиться. Он приятно сжался, зевнул, отложил портфель, включил свет.  От яркой лампочки ещё больше клонило в сон. В таком теплом и сухом доме он вмиг почувствовал себя очень грязным, с головы до ног промокшим. Надо не забывать про уборку и домашнюю работу. Рома скинул ненужную одежду и неспеша прошествовал в ванну, оставляя за собой мокрые следы. Включил свет, на ватных ногах подошел к зеркалу. Как только глаза встретились с отражением в зеркале, он застыл. Замер с ошарашенным выражением лица, будто увидел в зеркале не собственное отражение, а нечто иное. В ту же секунду он с силой стиснул зубы — отрубил желание второй раз завыть в голос. Рома, пытаясь не паниковать лишний раз, спокойно прикрыл глаза рукой. Он надеялся, что сейчас он откроет их, взглянет на себя и всё будет хорошо. Он медленно разжал пальцы, надеясь, что это все волишь неудачная игра света вперемешку с его усталым сознанием. Но нет. Ничего не изменилось. На пол-лица, от виска до губ, тянулся грязный, коричневый след — тот самый лист, недавно прилетевший в глаз Роме.

***

Рома, как ожидается, проспал. Он впопыхах досушивал феном портфель и наспех делал домашнюю работу по истории — выверчивал кривую таблицу, вписывал туда важные даты. После ночной сушки на батареи тетрадь знатно поплыла, синяя паста размазалась по страницам. Не дай бог они сегодня сдавать тетради будут. «Кто вообще поставил историю первым уроком?!» — Нервозно тряс Рома плохо распакованный пакет с дешевым кормом в миску Рекса, ежась от ледяного ветра. На улице было грязно, Рома утопал в слякоти голошеем, ругаясь себе под нос. Сегодня он пойдет в школу один. А если быть точнее — еще пару дней так точно. Бяша звонил вчера вечером, разбудил Рому своим звонком, который мирно, в объятиях швабры, посапывал на полу. Да, после горячей ванной Рому быстро обрубало. Вчерашний Рома подорвался и в полубреду слушал Бяшино неловкое: «так получилось… Не сможем пару дней вместе ходить в школу…». Покивал Рома стенке, попрощался тупым: «до завтра, как обычно около магаза встретимся». Убраться он толком не убрался, уроки не сделал, зато звонок друга напомнил о том, что его мокрый портфель, вообще-то, всё еще лежит у входа. Мда… Вечер так себе выдался. Но зато утром он не забыл про шарф. Как только глаза продрал, сразу полетел в шкаф, намотал на себя какой-то темно-зеленый, теплый, шарф и делал так домашку. А ещё как дебил перед школой ждал Бяшу, около «их места», но через минут пятнадцать вспомнил о вчерашнем звонке. Плюсом ко всему вчерашняя встреча с Петровым влетала в голову Роме каждые божьи пять минут. Господи. Петров же специально ничего не сказал Роме на счёт того гребаного пятна на пол лица. Знал ведь, что тот придет домой и сам все лицезрит. Рома себя очень неловко чувствовал. Будто его как лошка одурачили и ничего не сказали. Но проблема в том, что, получается, одурачил он себя сам. Он надеялся, что сегодня они с Антоном не пересекутся. Среда — тот день, когда Антон чаще всего прогуливал. Этот факт немного успокаивал. Рома повесил свою кожанку поверх куртки Бяши. Друг, ожидаемо, пришел раньше. Рома зевнул, ощущая слабую сонливость и влажную лямку рюкзака на плече. Бяша, наверное, как обычно болтает с Полиной. Они всегда вместе проводили время, если Рома опаздывал или задерживался. Честно говоря, вспомнив как Бяша, недавно, совершенно беззаботно общался с Полиной, Рома словил небольшую настольгию. Рома иногда скучает по общению с Полиной. По тому, как Полина подкалывала, по их общему конекту в ответах на уроках, даже неправильных — а всё равно одинаковых. Они давно не разговаривали, не обменивались быстрыми объятиям, даже не здоровались, не улыбались друг другу. Всё то, что было между ними с появлением Петрова — сначала превратилось в молчание. Короткие кивки. А после — по Ромкиному желанию — контакт снизился до нуля. Но на это желание тоже были весомы причины. Точнее — причина. «П» — Причина. Рома без разговоров и разьяснений просто перестал воспринимать Полину как хорошую подругу, приятную знакомую. Та, заметив резкий холод в их отношениях, поступила так же. Рома по началу считал, что его поступок — детский, обиженный — но он позже поразмышлял и понял, что не всегда нужен разговор. В их случае он ни к чему. Полина сделала свой выбор общаться с «причиной» их проблемы. Рома с этим ничего уже не поделает. Рома опять поймал себе на мысли, что опять над этим рассуждает. Опять, опять, опять.  Всё опять. Трель звонка прозвенел неожиданно, резко отрезвляя Рому, заставляя наконец вылезти из угнетающей тины «опять». Рука, что беззаботно покручивала сменку, замерла. Рома сам весь замер. История! Как он мог забыть, что первым уроком — история?! Сам же все утро домашнюю работу делал, ещё перед выходом себе напоминал, что нужно торопиться. Он начал в срочном времени сматывать с руки намотанную веревку от сменки, раздражаясь каждой потерянной секунде. Почему Рома так обеспокоено торопится? Все очень просто: это его не первое опоздание. Рома очень часто опаздывал на историю по средам. А если быть точнее, то последний месяц уж точно. Прокляли? Возможно. «Проклятье» начинается на его "любимое" «П» — ирония, от которой его подкосило. Мария Игоревна — Рома вспомнил как зовут учительницу по истории — всегда перед началом урока переворачивала песочные часы с таймером в минуту. Всех тех, кто не успевал за это время прийти и подготовиться, она записывала в свою книжку «опоздавшие». Набираешь шесть опозданий — идешь к директору. Директриса и Мария Игоревна в одной школе учились, поэтому блокнот «опоздавшие» все воспринимали всерьёз. Вот у Ромы по счету пошло шестое опоздание. Хотя, даже если он и опоздает немного, директриса всё равно ушла на больничный? Может получит в свою сторону немного истеричных криков Марии Игоревны, не страшно. Рома четко вспомнил, как в пятом классе боялся этого. Именно к кабинету истории он бежал самый первый, лишь бы не опоздать — за что получал от одноклассников, Шайки «А» и от даже Бяши стёбы. Страх опоздать с класса восьмого пропал, но остался неприятный след — тревога. Вскоре любые опоздания начали вызывать в нем тревогу — бывает неосознанную. Он шагнул за порог, переходя с шага на бег. Второй этаж, последний кабинет. По расчетам у него оставалось секунд 40. Рома несся как не в себя, почти не касаясь пола, пытаясь быть тише. Казалось — вырасти стена перед его взором, Рома бы без промедлений снес её и побежал дальше — весь в пыли и штукатурке. Секунды отсчитывались в такт его быстрым шагам. На последнем повороте он рванул резко, закладывая вираж. Ловко обогнув угол, он резко врезался во что-то твердое. Рома не пошатнулся, но сбил человека перед собой, на что тот выронил болезненное, хриплое: «Бля». Человек напротив удержал равновесие, но из его рук что-то выпало. Рома почувствовал стыд, он с силой сжал зубы. Ни секунды не думая он потянулся за предметом, впопыхах поднимая его и проговаривая немного сбито: — Извини… — Поднял Рома растерянный взгляд на своего сверстника, тыча тому в грудь его вещью, но тут же чуть не заныл отчаянное «Блять», натыкаясь на скептический прищур Петрова. Тот смотрел, грубо говоря, заебанно, а отсутвие очков, которые Рома сейчас тыкал в него, показывали присутствие заметных темных кругов под глазами. У него сейчас вместо привычной, ехидной улыбки, была сплошная полоса губ. Петров, кстати говоря, из-за плохого зрения, всё никак не мог нормально встретится с Ромой взглядом — у второго малость спало напряжение. Неловкая тишина повисла в воздухе. Они застыли в этом положении. На урок Рома точно опоздал — это злило, а еще больше раздражало молчание Петрова. Когда не надо — он хоть серенады поет, реп читает, а когда надо — молчит, будто язык проглотил. А может и правда проглотил, когда Рома врезался в него. Кто знает. Рома уже грубей тыкнул очками с грудь Антона, чтобы тот понял, что Рома, вообще-то, из-за него опаздывает. Рома только что заметил, Петров странно пялиться на его плечи, шею… рубашка чтоль грязная? — Те чё, опять холодно? — Хрипло произнес Антон, точно голос сорвал, но прозвучало это с обыденной, ехидной, улыбочкой. Рома не понял к чему это он говорит, и обрубил грубо: — Ты к чему это сейчас? — Рома начал вдавливать в Антона эти ебучие очки. Его раздражала каждая последующая секунда. Та нерасторопность и то, с какой наглостью Антон забирал его время, Рому не малость бесило. А Рома, вообще-то, не смотря на всё, сейчас очень вежлив с ним!  Не успел Антон ответить, как за спиной, в пара шагах от них, Рома услышал знакомый, мягкий голос: — Рома? — Рома обернулся через плечо, Антон бросил взгляд за него, навострил уши. — Антош? — Немного озадачено окинула их Полина, подходя ближе. — Привет… — Сказал тише чем следовало Рома, следом чувствуя как его грубо пихают в бок. — Привет, Поль. — Оттолкнул как ненужное препятствие Антон Рому, выхватив свои очки. Он подошел ближе к Полине и приобнял ее. — Прогуляем? — Да, давай, — она ответила на объятие, что вызвало в Роме странную ревность и раздражение. И ещё это «Поль»… Рома сжал лямку рюкзака. Когда они успели так подружиться? Полина перевела озадаченный взгляд на Рому, и проговорила с небольшим волнением: — А ты… чего в шарфе? Рома сначала непонятно нахмурился. Антон пытался сдержать смех, пока Полина обеспокоенно оглядывала Рому. Он посмотрел ниже: и правда в шарфе стоит! Издав затянутое: «а-а-а…», Рома расторопно начал разматывать шарф, ощущая себя как никогда глупо. Похоже, с утра привык к шарфу на шее, поэтому не заметил его сразу. Он выкинул первое оправдание, которое пришлое ему в голову: — Я просто… — Промямлил Рома, чувствуя как начинают гореть щеки. — в шарфу… — Протягивал он буквы. Полина пихнула Антона, что начал неприкрыто хихикать. — Горло болит, вот. Браво Роман!  Полина тот человек, кто как никто другой знает Рому, а про иммунитет его уж точно в курсе. — Горло? — С сомнением повторила Полина, подходя ближе. Рома уже пихал шарф в портфель, желая не пересекаться с ней взглядами. — Ага… — Сказал Рома, встречаясь глазами с Полиной. Он пытался говорить максимально ровно, игнорируя Антона, что готов был на каждое Ромино слово бросать свои бесячие шуточки. — Ладно… — Она понимающе кивнула, и завидев, что Рома уже собрался разворачиваться в сторону кабинета, остановила его: — Подожди… она в прошлый раз говорила, — Взглянула она за плечо Ромы, на кабинет, — что это последнее твое опоздание, — Полина взглянула на дверь кабинета истории. — сегодня директрису видела, она с больничного пришла, я думаю тебе несладко выйдет если ты… На такую теплую заботу Полины Рома улыбнулся. Она сейчас, можно сказать, спасает его от вызова к директору. — Я надеялся, что она ещё на больничном. — Невесело усмехнулся он. — Нет, поэтому лучше-ка тебе прогуляться, — Полина ободрительно покивала, заражая Рому теплой улыбкой. Давно они в такой манере не общались. Антон сзади негодовало цыкнул, на что Полина с Ромой одновременно перевели на него неодобрительный взгляд. Рома почувствовал как Полина предупреждающее нахмурилась Антону.   — Да… только Бяшу кидать не хочется, — Он пожал плечами, возвращая свое внимание Полине. — Он будет рад, что тебя не отправят к директору, — Она хихикнула. — Так что ты не переживай. Рома кивнул. — До следующего урока! — Кинула Полина последнее, и направилась к Антону. — До следующего. — Попрощался Рома, провожая подругу взглядом.

***

Не сказать, что он не рад прогулу, но историю он, получается, зря сделал. Рома решил переждать урок в туалете. Не самый приятный запах, но хоть директриса сюда точно не наглянет. Он обстроился на подоконнике: облокотился на стену, подогнул ноги, а в руки взял учебник по литературе. Он устало вздохнул, устремив внимание в окно. На улице всё так же сыро и холодно — это нагоняло тоску. Вот Рома сейчас и тосковал. Как то тупо с шарфом получилось, хотя Полина вроде и не давала намека на смех. Наоборот же — она была серьезна и сочувственна, это и вызывало чувство ностальгии. Рома понимал: Будь они в таких же дружеских отношениях как раньше, она бы подшутила, сделала на этом акцент, хоть как-нибудь, но подначила его. Рому вообще приятно удивило то, что они за последний месяц нормально перекинулись парой слов. Жаль всё быстро прошло. Наверное, не будь Петрова рядом, они бы ещё поболтали, обсудили может что-нибудь… Но нет, надо было ему там присутствовать и лицезреть Рому с шарфом, вчера же ему грязи не хватило! От одной этой мысли Роме захотелось хлопнуть себя по лбу.  И ведь не только эта оплошность — мелкие неудачи или случайные неловкости всегда крутились у Ромки в голове. Ему часто казалось, что те, кто лицезрел его в подобном, жалком положении, обсуждают это или вспоминают с кем-то. Как же Роме не нравилась эта непонятная эмоция — оплошность. Так он называл эмоции: смешанность неловкости, ощущение тупости и сильной глупости. Роме трудно справляться с оплошностями. Они, как ни крути, сильно вжимаются в его сознание, строя по частичкам Ромино «Я». Эта сложность наводила на желание стереть память себе и тому, кто лицезрел его в тупом положении. Кстати, в классе седьмом, когда они начали только изучать физику, Рома сильно углубился в урок. Он всерьёз думал, что имея знания по физике, сможет создать магическое устройство, с помощью которого он сможет стирать память. Ну и глупости. Рома, так ни прочитав ни одной строчки, закрыл учебник, и перевел внимание на дверь. Он невольно подумал, что хотел бы стереть память конкретному человеку. Петрову. Почему именно ему? Не Полине или всей Шайке «А»? Наверное, потому что Петров свидетель двух Роминых последних позорных ситуаций. Но Шайка «А» тоже часто подставляла Рому, заставляла вляпаться в неприятность, и всегда была его источником проблем. Ток почему же стереть память именно Петрову, который оказался свидетелем всего пары неудач? Однако, это странное "отделение" Антона от Шайки «А» заставляло Рому задуматься. Может, Рома отделяет его, не потому что тот новый член банды, а по другой причине? Он поймал себя на том, что в мыслях никогда не звучало цельное: «Шайка «А»». Есть лишь: «Петров с Шайков «А»…» и подобное. Может, потому что в одном классе учатся? Точно нет. Общается с Полиной? Нет. Эта тема заинтересовала Рому. Он сел поудобней, отложив учебник и подогнув ноги ближе. Года три назад, когда Андрей начал общаться с Витей и Ваней — парни из параллельного класса , основатели Шайки, — то без промедлений вписал его в их банду. Но с Антоном же дело другое, и именно это "отличие" вызывало в Роме вопросы. Рома размышлял об этом еще с минуту. Казалось, что правда где-то близко, перед глазами, но Рома, как великий слепой, всё не видит её. Предположений больше не осталось, в голове крутилось одно и то же. От бесполезных топтаний на месте его отвлек дверной скрип. Рома незаинтересованно повернул голову в бок и тут же захотел со всей силы повторить это действие, свернув себе шею. «Вспомнишь говно, вот и оно» — Подумал про себя Рома, завидя на пороге Петрова. Невесело подметив, что эту фразу можно спокойно использовать со вчерашнего вечера до этого момента, он перевел свое внимание обратно на окно, не желая встречаться с ним взглядом. Рома навострил слух. Судя по шагам, Антон двигался не спеша. Рома немного занервничал. Он был уверен, что сейчас то уж точно Петров ему о всех его шарфах, грязи, что-то скажет.  Шаги стихли, Рома почувствовал, как чужой взгляд уперся ему в затылок. — В шарфе. — Раздался голос голос Антона рядом, в пара шагах. Рома повернул голову, пытаясь понять, вменяемый Антон сейчас или нет. — Ты сказал: «в шарфу», правильней: «в шарфе». — Пожал плечами Антон, на что Рома окончательно убедился в невменяемости другого. Хотелось в лицо спросить: «ты нормальный?», но Рома решил дальше молчать, наблюдать за развивающимся монологом Антона. — Прогуливаешь. — Констактировал Антон, по-кошачьи протягивая второй слог. Блять, да Вы, Петров, наверное, Шерлок. Он серьёзно сейчас прикопается к этой фигне? Оно и к лучшему. Роме на руку, он как раз надеялся, что Антон забудет об грязи. — Вчера на тебе такой грим забавный был, — Ну началось. — не подскажешь, где сделал? — Рома мысленно закатил глаза, всё так же не отводя взгляда от Петрова, что медленными, лаконичными шагами приближался к Роме. — Или может это была грязевая маска? — поиграл бровями Антон, ехидно растягивая слова. Рома, решив отложить свое «игнорировать», моментально отфутболил: — Судя по тому, как ты всё четко назвал, — начал запальчиво Рома, — я предполагаю, что в таких девичьих делах, ты уж точно знаешь толк. — Рома сделал акцент на слове «девичьих», горделиво поворачиваясь всем корпусом к все ещё непробитому, но немного удивленному Антону. Тот хмыкнул на подобное высказывание и, немного подумав, ответил, пожав плечами: — Оу, синьёр-птенец, — Снова этот кошачий акнецент. Рома немного растерялся, а Антон победно озвучил: — не знал, что Вы настолько тупы, раз не знаете значение слов «грим» и «грязевая маска». Рома тоже не сбавлял оборот, понимая, что Антон просто перевел стрелку: — Знаешь, — Рома чуть не озвучил вежливое «знаете», неосознанно включаясь в игру Антона. Последующие слова вылетите молниеносно, грубо, твердо: — я бы с таким клоунским гнездом на голове, — Рома кивнул на неряшливые волосы Антон, — не спрашивал про клоунский грим.  Антон, вместо привычной ухмылки, нахмурился. Тому явно не нравилось свое положение в перепалке, ведь обычно Рома молчит. Особенно, видно по дергающемуся уголку губ Антона, тот явно не ожидал, что у Ромы язык развяжется после всего, что произошло за эти два дня. — И это мне сказал человек, — Склонил голову Антон ниже, переходя на шепот: — который вчера весь такой промокший и жалкий с завистью пялился на мой зонт? — Растягивал слова Антон, словами вызывая у Ромы ашарашенность. Рома впился рукой в подоконник, на что Антон гордо задрал подбородок, демонстрируя свою улыбку и привычную ему победу.  «Зато у меня зрение нормальное» – чуть ли не озвучил вслух Рома, понимая, насколько переход на личность заполняет помоями ему рот. Нет, нужно контролировать что он говорит. Рома и правда не знал что ответить, его парализовал неприкрытый гнев. Осанка испортилась, взгляд наполнялся чёрствой агрессией. Всего его окутало окаменелое раздражение.  Причиной тому послужила перевернутая правда. Рома ни пялил на зонт, он посмотрел на него от силы секунды две! Вот нахера выдумывать?! Он не на шутку вскипел. Рома ненавидел когда правду искажают. Казалось, что искажают не правду, а что-то внутри Ромы. То хорошее и справедливое в нём гнут, ломают, заливая чем-то черным, липким, несправедливым. Тут же в памяти вспыхнуло другое — грязный клочок бумаги — записка. Рома закусил внутреннюю стороны щеки. Слова сами вырвались из его рта, он ни секунду не анализировал их: — Записка. — Выдохнул Рома и гниль во рту стала осязаемой. Антон заинтересовано облокотил голову набок. — Ты написал: «вспорим тебе и это брюшко», — Рома сделал особый акцент на слове «вспорим», намеренно растягивая его. Множественное число. — Значит, один ты не способен ничего сделать? — Улыбка мерзко полезла по его лицу, слова лились из рта как помои из мусорного бака — с гнильем, мерзко, липко, непрошено: — Никогда не видел, чтобы ты один что-то делал. — Он слез с подоконника, медленно приближаясь к Антону, — Всегда со своей шайкой таскаешься, а они-то приняли тебя вообще? — В глазах Антона на секунду вспыхнуло что-то чужое. Противоречие? Сомнение? Осознанность? Рома ухватился за это, понимая, что попал прямо в яблочко, — А то сколько не наблюдаю, ты всё послушно для них делаешь, — Антон выдерживал зрительный контакт, но брови его противоречиво двигались, хмурились. Последние слова Рома выдавил гадко, победно, переходя на сдавленный полушепот, прямо с лицо Антону: — прям как послушная, жалкая псина. Ехидная улыбка Антона спала, превратилась в сдержанную полосу. По рукам, что вцепились в лямку сумки, была видна его неуверенность, непривычное поражение. Рома победно оскалился, демонстрируя свои зубы. Он впервые себя так хорошо чувствовал. Не зря молчал, не зря подмечал все странности Шайки «А» и Антона, не зря запоминал. Он был так горд собой и своей победой, что выпрямился. Антон стоял непоколебимо, не отводя взгляд. Он выдохнул с раздражением, и то, как долго Антон не говорил, Рома и позабыл про его хриплый, сорванный голос: — Да что ты понимаешь. — Прозвучало с такой задетостью и неприкрытым осознанием, что Рома замер. Он ожидал получить в ответ молчание или что-то ядовитое, колкое, ожидаемое, но получил это. Антон отвел взгляд, но в этом действии не угадывалось неуверенности, скорее он задумался, что-то вспоминал, нахмурился. Спустя с пары секунд Антон вновь вернул свое внимание Роме и, будто вся вражда между ними вмиг растворилась, озвучил тихо, будто пытался внедрить свои слова в Ромино сознание: — Сам то с Полиной еле-еле концы сводишь, а мне она говорила, что вы друзья. Антон выдохнул. Больше не желая здесь находиться, он развернулся и неторопливо зашагал на выход. Рома смотрел в спину Антона. Такое спокойствие и желание Антона достучаться до Ромы потрясло его. С какой человечностью и внимательностью Антон произносил последние слова, его непривычный взгляд. полный чего-то нового, будоражил Рому. Он впервые видео его таким. Серьёзным, без привычной ехидности. Дверь скрипнула, прикрыла за Антоном последний звук. Он вышел из помещения, оставляя Рому в густой, неподвижной тишине. Рома разжал кулаки, на ладонях отпечатались следы-полумесяцы от ногтей. Всё тело, ещё секунду назад натянутое струной, обмякло. Осанка, даже приподнятый подбородок — всё сникло, выпустило из себя то самое едкое желание задеть за живое.  Победа осела на языке вязким налётом, с едва уловимой горчинкой. Рома был пуст.