Black Hair

Рукава Теламона обвили маленькое тело, которое он держал. Завуалированное нежной тканью, темнота комнаты не способствовала тому, чтобы выделить их мягкие черты, но Теламону не нужен был свет, чтобы узнать младенца. Прошло много времени с тех пор, как он видел их таким образом. Маленькие, незаметные, невинные. Их лицо, светло-серое и чистое, как солнечные лучи, было чем-то, что Теламон почти забыл. Он почти забыл, что его ребенок не является воплощением злобы, по крайней мере, не в начале. Нет, он лишь убедил себя в этом. Оглядываясь назад и смотря на них сейчас, он проклинал себя за такой грех. За то, что наложил этот ужасный ярлык на простого младенца. В тот момент, когда Теламон потерялся в своих мыслях, глаза малыша приоткрылись, белые ресницы трепетали от пыли, медленно кружившейся в густом воздухе подвала. Они всхлипывали и чихали, делая свои первые вдохи, пробуждаясь от жгучих ощущений своего зачатия. Еще один всхлипывание, и взгляд Теламона наконец остановился на них, его губы были плоскими, как линия, когда он смотрел в их насыщенные коричневые глаза. Они сверкали, как свежая роса после дождя. Они были полны жизни и удивления, без намека на гнилостный гнев. Теламон купался в их неуверенном взгляде, осторожно меняя хватку, чтобы поднять палец к их лицу. До слуха Теламона донесся ощутимый лепет, сладкий, как пение птицы, и чистый, как утреннее солнце. Младенец на его руках протянул ручки, сгибая пухлые и большие пальчики, пока плюшевые ручки тянулись вверх, ища его тепло. Одна ручка не дотянулась и ухватилась за ткань его одеяния, впившись мягкими ноготками. Другая ладошка сомкнулась вокруг протянутой руки Теламона, крепко сжимая его палец изо всех сил. Теламон поджал губы, слегка наклонившись и заслоняя ребенка от света своей тенью. Он внимательно рассмотрел его, грациозно проведя тыльной стороной ладони по его круглой щеке, затем перевернув ее и осторожно погладив большим пальцем. Так давно здесь не появлялось детей, что он не мог не беспокоиться, что с ними что-то не так, что в одно мгновение их могли погасить, как это случилось прежде. Беспокойство. Одно из многих отвратительных чувств, которые Теламон успел испытать за последние дни. Незнакомое, нежеланное бедствие. Горе — еще одно: беспокойство, горе и вина. О, вина была худшей. Она гноилась глубоко в самых темных глубинах его разума и нутра, раздуваясь с такой тяжестью, что он становился бесполезным, поглощенным собой, пока его разум корчился от обжигающей боли. То, что так долго казалось ему чуждым, теперь опутывало его жесткими цепями, тугими и сжимающимися с каждой проходящей минутой. Особенно сейчас, когда он снова взглянул на его лицо. Маленькое и милое, он никак не мог понять, как мог причинить ему вред раньше. Чувство вины перед самим собой было нарастающей болью и стеснением в его внутренностях, усиливаясь, усиливаясь, усиливаясь- Еще один звук от младенца — и громоподобные мысли Теламона умолкли. Из его горла вырвался тихий плач, и глаза Теламона снова сфокусировались, когда он понял, что рука, которой он так осторожно поддерживал голову ребенка, теперь яростно сжимала его скальп. Дрожащий вздох пронесся по его груди, и он ослабил хватку, снова переложив ребенка на руки, когда тот начал отрыгивать, а раздирающие сердце рыдания зазвенели в ушах Теламона. Теламон дышал открыто, рот полуоткрыт и изогнут в хмурой гримасе, пока младенец выл. Его хватка на нем усилилась, защищая. От резкого и скрежещущего звука, его лицо исказилось от легкой паники, когда он укрывал младенца. «Тише, тише» — прошептал он, его голос был мягок, как туман. Он крепко прижал младенца к груди, одной рукой поглаживая его обнаженную спинку, а другой обхватив голову. Пока ребенок продолжал плакать, Теламон наклонился ближе, целуя его пузырящиеся слезы. — «Все хорошо, малыш. Все хорошо». Младенец всхлипнул и заскулил, но его плач стих до едва слышных хныканий, когда его укачивали. Теламон вздохнул, осторожно похлопывая ребенка по спине и испытывая облегчение от его спокойного состояния. Он с нежностью посмотрел на него, снова поджав губы, разглядывая его внешность. Серая кожа и спутанные волосы на голове, глубокие карие глаза, теплые, как лето, и два комплекта пушистых пернатых крыльев. Крошечные, почти неприметные, одно крыло было спрятано среди шелковистых прядей волос, другое — ближе к копчику. Несомненные черты, которые связывали младенца с его отцом, вплоть до крови и костей. Он был его. Теламона. Всегда был. Он только жалел, что не осознал этого раньше, прежде чем ему пришлось сделать это. Он больше не совершит той же ошибки, никогда. Не мог. Ему была дарована эта вторая возможность, и благодаря ей он исправит все свои недостатки. Все до единого. Чего бы это ни стоило. Свет в комнате с запоздалым электрическим мерцанием включился. Перья Теламона встали дыбом от удивления, когда он резко повернул голову, его глаза остро сфокусировались на фигуре Билдермена, стоящего в дверях. Он инстинктивно крепче прижал младенца, сложив одно из своих больших крыльев за плечо, скрывая ребенка от посторонних глаз. «Теламон» — начал Билдермен тоном, лишенным его обычной теплоты и обаяния. Теламон едва мог различить акцент другого, когда его имя было произнесено почти строго. Выражение лица Билдермена выражало нечто среднее между разочарованием и сожалением, его взгляд упал на то, что, как он знал, было скрыто за крылом Теламона. «Я надеялся успеть сюда до того, как ты это сделаешь, но…» — он вздохнул, поправляя ремень и входя в комнату, осторожно приближаясь к Теламону, их взгляды встретились. — «Полагаю, не успел». Теламон нахмурился, его глаза теперь были затенены капюшоном благодаря флуоресцентным лампам над головой, которые мерцали через один момент. Когда Билдермен приблизился, неопределенно жестикулируя ладонью, Теламон ослабил свою защитную позу, молча отодвинув крыло, чтобы показать младенца другому. Глаза Билдермена расширились от увиденного, губа задрожала, прежде чем он прикрыл рот рукой в перчатке. — «Черт возьми, Теламон. Что ты наделал?» — спросил он, его голос дрожал вместе с ладонями. Теламон слегка поморщился, не в силах смягчить свой взгляд даже ради Билдермена. «Я сделал то, что должен был». «Должен был?» — переспросил Билдерман, его голос на мгновение сорвался. Он сглотнул, кадык дернулся, когда он поднял руку к голове. — «Я даже не знаю, с чего начать объяснять, почему все это так чертовски неправильно». «Как?» — парировал Теламон, его голос звучал горько. Он каждой клеточкой своей кожи, плоти и души знал, что Билдермен прав — это было совершенно и безвозвратно грешно, — но ради своей гордости он убедил себя в обратном. — «Мы уже делали это раньше. Точно так же. Чем это отличается сейчас?» «Они просто умерли. Несколько дней назад. Теламон…» — Билдермен вздохнул, уже явно измученный. Он снова посмотрел на младенца, который теперь смотрел на него. Их глаза были такими же, как у него. Билдермен снова прикрыл рот ладонью, зажмурился и глубоко вздохнул. — «Черт возьми». Теламон поморщился, глядя на младенца в своих руках, который с любопытством наблюдал за другим мужчиной. Он подошел ближе, его крылья осторожно обвили их обоих, и он протянул ребенка Билдермену. Билдермен напрягся, когда перья коснулись его ноги, и его глаза распахнулись, встретившись с младенцем перед ним. Он ахнул, но не от удивления или шока, а от всей тяжести происходящего. Он не видел их такими маленькими уже много лет. Его грудь вздымалась от усилия, и он взял младенца на руки по настоянию Теламона. Они удобно и идеально легли в его объятия, их мягкое тело идеально прилегало к вздымающейся и опадающей груди Билдермена. Его руки надежно обхватили их, веки затрепетали, прежде чем из них начали падать беззвучные слезы. Теламон наблюдал, и его взгляд стал жестче, когда гора вины на его плечах заставила его крылья опустить. «О, Теламон, почему…» — пробормотал Билдермен, это было скорее утверждение, чем вопрос, хотя он и так ответил. «Потому что на этот раз я должен сделать все правильно». «На этот- этот раз?!» — задохнулся Билдермен. — «Нет никакого "на этот раз"! Мы говорим о ребенке, о целой душе, которую нужно вырастить и воспитать. Ты не можешь просто нажать "сброс", когда облажаешься!» Теламон слегка вздрогнул от повышенного голоса Билдермена, и тот тут же сжался, нахмурившись и нежно положив руку на голову младенца. — «Прости. Не должен был кричать». «Ты прощен» — ответил Теламон, и резкий тон Билдермена вернулся. «Но, пожалуйста, их память и жизнь теперь не так уж много значат. Что ты будешь делать, если этот вдруг помрет или свернет не туда? Просто сделаешь другого?» — Он махнул рукой в сторону ребенка, вздрогнув, когда тот протянул руку и схватил его за пальцы. Билдермен инстинктивно отдернул руку; он не мог на них смотреть. Его пробрал озноб. — «Какое значение имеет этот, если так?» Глаза Теламона упали на пол, и он злобно посмотрел. — «Другого не понадобится. В этот раз я воспитаю его правильно. Я не совершу тех же ошибок снова». Билдермен на мгновение не мог ответить. Его ладонь нашла подбородок, и его водянистые глаза наполнились слезами и затуманились, когда он почувствовал щетину под губами. Слезы текли по его щекам, падая на лицо младенца. Тот вздрогнул от внезапных ощущений, всхлипывая. Теламон ждал ответа, его лицо сморщилось, когда он наблюдал, как другой внезапно опустился на колени на пыльный плиточный пол. При любых других обстоятельствах вид Билдермена, стоящего на коленях перед ним, вызвал бы у Теламона совершенно иную реакцию. Но теперь это лишь сильнее разрывало его сердце, наблюдая, как Билдермен сжимается. Тихое рыдание Билдермена переросло в неудержимые рывки и всхлипы, его веки были переполнены натиском горя, когда он плакал над младенцем на руках. — «Теламон, почему…» — всхлипнул он. — «Ты должен был оставить их. Почему, черт возьми, ты не мог? Почему ты просто не мог дать им покоя?» Теламон сжал кулаки, проглотив свою гордость при виде слез другого. Человек, которого он так часто обнимал, обнаженный, бок о бок среди общих простыней. Человек, с которым он помог построить царство чистого блаженства и воображения. Человек, с которым он хотел ребенка в первую очередь. Крылатое божество склонилось перед другим, его взгляд смягчился в редком проявлении, которое становилось все более частым в последние дни. Его крылья опустились на пол, аккуратно сложившись за спиной, пока он смотрел на Билдермана и младенца. «Прости. Я снова все испортил. Я не думал об последствиях..» — произнес Теламон так, словно слова жгли ему язык и горло, а смягченное выражение лица почти мгновенно сменилось гримасой. Тем не менее, он был честен. Жестоко честен с самим собой, хотя для Билдермена это было лишь минимумом. «Это ничего не исправит» — возразил Билдермен, и Теламон удержался от того, чтобы огрызнуться в ответ. — «Мы не можем просто… избавляться от них. Это неправильно. Но как мы собираемся растить ребенка и одновременно чинить Роблоксию?» — спросил он. Теламон не встречался с ним взглядом, когда Билдермен поднял глаза на него. Он подумал, что не выдержит, увидев, как другой плачет. «Я выращу их» — ответил Теламон, вызвав резкий вздох у Билдермена. Теламон покачал головой, поднял руку к капюшону и осторожно снял его, обнажив свои кудрявые каштановые волосы и глубокие синие глаза. Только теперь он встретился взглядом с другим. — «Но не так же. Я не собираюсь делать им этого снова». Рот Билдермена шевельнулся, но звука не последовало, даже когда Теламон потянулся к ребенку и взял его из его рук. После всего этого времени младенец устал, его белые ресницы замедлялись все больше и больше, прежде чем глаза закрылись, а дыхание постепенно замедлилось. Теламон нежно прижал его к себе, убедившись, что ему удобно и безопасно в его руках, прежде чем он погрузился в сон. — «Я выращу их» — повторил он, сосредоточив взгляд на Билдермене, и продолжил: — «Ты будешь восстанавливать. Я помогу, чем смогу, и ты больше не будешь обременен моими ошибками». Глаза Билдермена были широко раскрыты, когда он моргнул, смахивая последние слезы. Этот Теламон был ему незнаком. Бесконечная и непоколебимая уверенность и высокомерие, отношение "я всегда прав, сила решает все" — ничто из этого не было видно. Было похоже, будто он смотрит на человека, а не на бога. Он выдохнул. «Нет» — ответил он, к большому удивлению Теламона. «Нет?» — переспросил он. — «Но… что значит нет?!». Билдермен протянул руки и коснулся одетых плеч другого, их лбы сошлись над спящим малышом. — «Я говорю нет. Это и мои дети тоже, хоть я и считаю, что это самое глупое, что ты мог сделать.» «Мы вырастим ребенка и восстановим Роблоксию. Вместе.» Билдермен произнес это с такой уверенностью, что Теламон не нашел, как и где возразить. Слова другого прорвали то, что осталось от стен Теламона, и он лишь кивнул, медленно и глубоко вздохнув. — «Ладно» — согласился он. — «Ладно». Они придвинулись ближе, не обращая внимания на грязный пол под ними, держа спящего ребенка. Их головы по-прежнему опирались друг на друга, пока они смотрели на дитя. Теламон улыбнулся и через мгновение заговорил: «У них твои глаза» — напомнил он, словно это не было первым, что заметил Билдермен. «А из твоего у них крылья» — ответил тот. «Естественно». Самодовольная ухмылка, появившаяся на щеках Теламона, была ностальгической, и Билдермен не мог не улыбнуться еще шире при виде этого. «Но, если серьезно» — продолжил Теламон. — «Чем больше я на них смотрю, тем больше мне кажется, что они похожи на тебя. Они очень похожи на тебя» — усмехнулся он, прижимаясь щекой к щеке Билдермена. — «Я завидую». Билдермен фыркнул, покачал головой и слегка похлопал Теламона по плечу. — «Приношу свои извинения за то, что выплеснул на тебя свой гнев» — пробормотал он, закатывая глаза и вызывая хитрый смешок у крылатого мужчины рядом с ним. Тишина, а затем Билдермен поднял вопрос, который не давал ему покоя с тех пор, как он увидел младенца на руках. — «Как мы их назовем?» — спросил он. — «Как и раньше, или…?». «Только одно имя достойно их» — ответил Теламон без колебаний и сомнений. — «Это всегда будет их имя, и они всегда будут носить его, независимо от их воплощения». Улыбка Билдермена на мгновение дрогнула, его брови нахмурились, когда он взглянул в сторону Теламона. Но он не возразил, только кивнул. — «Конечно». Он наклонился и нежно поцеловал гладкий лоб младенца, щетина его подбородка пощекотала их лицо, когда он ласково промычал. «Значит, будет 1x1x1x1.»