Black Hair

Нам жаль, но номер, который вы набрали, временно недоступен. После гудка, пожалуйста, оставьте ваше сообщение. ГУДОК. «П-привет! А-эм…» «Это снова я». «Я… я п-просто… оставляю очередное голосовое сообщение, раз ты снова не взял трубку… в, наверное, сотый раз…» «Слушай… я правда с-сожалею, что продолжаю звонить! Я… я просто, эм…» «П-правда, правда волнуюсь за тебя». «Прошло уже… ого, п-почти год с того… всего». «…Шесть, мне правда жаль, что так вышло. Я просто был расстроен — и… о-очень напуган! Ты же знаешь, какой я трусишка!» «Ха… ха-ха…» «Это не смешно». «Я… я г-готов поговорить. И уже давно. Я ждал… просто надеялся, что ты ответишь. Или прочтешь наши сообщения или… что-то такое…» «Я скучаю по тебе». «Я просто хочу, чтобы мы снова стали друзьями… о-остальные тоже по тебе скучают! Они бы… они правда хотят… э-э…» «Я… кажется, у меня почти закончилось время для записи». «Прости. Мне так, так жаль!» «Просто… пожалуйста, позвони мне. Когда сможешь…» «П-пока…! Я… я л-лю…» Щелчок.

***

Была еще одна холодная осенняя ночь. Роблоксия жила своей жизнью, наполненная гулом праздничного сезона: ее жители, укутавшись в теплую одежду, ходили по магазинам и веселились, готовясь к Дню благодарения через несколько недель. Это время года никогда не бывает скучным, пустым или лишенным тепла. Обилие огней, развешанных между фонарными столбами и небоскребами, делало звезды ненужными, и большинство людей почти забывали, что за городскими огнями есть еще какой-то мир. Такие ночи — хорошее прикрытие. Такие ночи облегчают охоту на легкую добычу. Именно в отдаленных районах города, подальше от света праздников и корпоративной власти, можно найти то, что видеть не положено. Места, пережитки, которым никогда не суждено было оставаться в рабочем состоянии, по крайней мере, в Роблоксии. Но некоторым удается просочиться сквозь трещины. Прохладный сквозняк гуляет по темному переулку, освещенному лишь настенным фонарем, повешенным прямо над тяжелой металлической дверью. Рядом с ней стоит вышибала в грязном черном костюме и дешевых солнцезащитных очках, крепко скрестив руки на груди. Какофония неистового смеха эхом разносится в воздухе, исходя от стайки девушек, толпящихся и воркующих вокруг мужчины. Их одежда, броская и сверкающая в тусклом желтом свете, едва не показывает гораздо больше, чем следовало бы. Открытая кожа, спины, бедра и грудь — все это выставлено напоказ, чтобы ими любовались. Вышибала смеется вместе с девушками, широко скалясь одной из них, когда она дразнит его, оттягивая низкий воротник своей футболки слишком далеко вниз. С этими словами он отходит в сторону, открывая дверь для всей компании, внимательно следя за каждой, когда они, хихикая и галдя, заходят в здание. Как только последняя оказывается внутри, вышибала захлопывает и запирает дверь, поворачиваясь, чтобы занять свое обычное место, как вдруг подпрыгивает от неожиданности при виде нового посетителя. Он даже не слышал их шагов, словно они появились из ниоткуда за спинами девушек, слившись с тенями, пока те не остались одни. Губа вышибалы кривится в угрожающем оскале, он оценивающе оглядывает незнакомца сверху донизу. Те были одеты не совсем подходяще для такого места — укутаны в черную толстовку и квадратные штаны. В отличие от почти всех остальных внутри, они выглядели так, будто не хотели, чтобы их замечали, самой примечательной деталью их одежды была бейсболка бренда Roblox, низко надвинутая на растрепанные белые волосы и скрывающая глаза от посторонних взглядов. Вышибале почти хочется рассмеяться. Он упирается руками в бока и наклоняется, чтобы оказаться прямо перед лицом новоприбывшего. Тот отстраняется, когда вышибала говорит. — Хех, хочешь войти? Они не отвечают. — Ну, облом. Дресс-код клуба, приятель, учись читать. Они не отвечают. Тишина между ними оглушительна, ее ненадолго прерывает мерцание лампы над головой и тяжелый вздох вышибалы. Он вскидывает бровь. — Не больно-то разговорчивый, а? — ухмыляется он. — Ты что, телка? — Когда другой продолжает молчать, вышибала усмехается. — Хех, знаешь, если ты прячешь под курткой что-то такое, что не против показать, я, может, и пущу тебя. Как тебе такое, сладкая? Ладонь фигуры при этом дергается, и брови вышибалы взлетают вверх в предвкушении. Они поднимают руку, останавливаясь прямо перед молнией на куртке, а затем тянутся к козырьку кепки. Лицо вышибалы вытягивается от недоумения, губа дергается, когда он наблюдает, как они внезапно приподнимают кепку, открывая свои глаза. Яростные и красные, они светятся неоспоримой властью, и рот вышибалы бессмысленно открывается, когда его разум заполняют покалывающие, онемевающие ощущения. Его голова резко дергается в сторону, очки соскальзывают с носа и со звоном падают на каменистый тротуар внизу, пока его мозг переполняет чужеродное внушение. Глаза вышибалы закатываются, вены пульсируют, наливаясь темно-красным, и, подчиняясь руководству другого, он тянется рукой к двери, открывая ее для них. Незнакомец опускает кепку, снова скрывая глаза в темноте, и входит в клуб. Изо рта вышибалы идет пена, слюна пузырится и капает мимо губ, когда он закрывает за ними дверь, мгновение спустя превращаясь в дергающуюся кучу на полу. Гость 666. Имя, которое подводило их при каждой возможности. Идентичность, социальное положение и значимость. Они носили его как бремя, но от него трудно отказаться после столь долгого времени, особенно когда люди снаружи называют их так с нежностью. Шесть было для них более человечным, более настоящим. Настоящее имя, не обозначение. Однако, несмотря на это признание, их прозвище постоянно напоминало им об их цели. О причине, по которой они стояли в этом грязном заведении. Место разврата и распутства, спрятанное в самых темных уголках города. Где гнилые обитатели Роблоксии собирались, чтобы предаться своим порокам. Кондоминиумы: Шесть выслеживал это конкретное место уже пару недель, отмечая его популярность среди определенной категории лиц. Стоило им сделать шаг внутрь, как ему стало не по себе. Опыт не из приятных, но его работа никогда не была приятной; она должна была быть сделана. К тому же, никто не заметит ее, особенно среди вызывающих нарядов, которые носили большинство остальных. Место было стилизовано под те модные клубы, что находятся глубже в городе, места, гораздо менее вульгарные, чем это. Убогая подделка, если честно. Полы, которые должны были блестеть, как гладкий, чистый металл, были пыльными и истоптанными грязными следами посетителей. Бар, расположенный нарочито в центре главного зала, был отделан похожим материалом, отражающая металлическая пленка отслаивалась от основания стойки по краям. И в довершение всего, здесь было тесно и душно. Круглые кабинки из дешевой кожи стояли почти вплотную друг к другу. Стулья и прочая мебель были разбросаны как попало, а в углу ютился жалкий, тесный танцпол. Но больше всего раздражала пульсирующая синтезаторная музыка, агрессивно долбившая по барабанным перепонкам Шесть. Но он был спокоен, полностью контролировал ситуацию. Он бы почувствовал, если бы это было не так. Лавируя в толпе — мужчины и женщины осаждали места у кабинок и друг друга, — Шесть подходит к бару и находит свободный стул, с которого она могла наблюдать за клиентурой кондоминиума. Усевшись, их взгляд блуждает по комнате, изучая лица окружающих, их действия, то, как движутся их губы, произнося слова, неслышные из-за громкой музыки. Тошнотворно находиться среди таких людей в таком месте. Знать, что происходит за закрытыми дверьми, всего в нескольких метрах отсюда, знать, что каждый в этой комнате соучаствует в этом разврате. Рот Шесть недовольно кривится, и она откидывается на барную стойку. Она узнает здесь людей. Не потому что знает их лично, а потому что всю последнюю неделю наблюдала, как они приходят сюда каждую ночь. Акционеры Roblox, стажеры, сотрудники вообще. Люди с семьями и высокими должностями в «о-очень великой» корпоративной махине, контролирующей каждый дюйм города. — Вы, люди, бесите меня. — Эту мысль Шесть хотелось бы выплюнуть в лица этим людям. Наблюдать, как они смеются, пялятся и занимаются любовью, только чтобы потом выйти в мир и осудить такое поведение — лицемерие, наглость. Следовало ожидать такого поведения от Roblox; они только на это и способны. Но все же… Его бровь дергается, горечь, скрытая за пустыми глазами, искажается во что-то гораздо более сильное. — Мне нужно выпить. Шесть глубоко вдыхает, поворачивается лицом к стойке и встречается взглядом с барменом. Их глаза сверкают едва заметным красным, и, подобно вышибале, рот бармена бездумно открывается в пустом взгляде. Он перестает заниматься своими делами, поворачивается к ассортименту напитков и стаканов за спиной и смешивает какую-то странную смесь — не то коктейль. Он приносит это Шесть, который принимает напиток без единого слова или жеста благодарности. Отвернувшись от стойки, она пробует глоток и кривится. — Дрянь левая… конечно, они дерут с людей полную цену за это дерьмо. — Тем не менее, она запрокидывает голову и одним плавным глотком осушает весь коктейль, облизывая остатки с губ, прежде чем слепо швырнуть пустой стакан через плечо. Еще один взгляд вокруг клуба, на мужчин и женщин, разодетых в костюмы и кричащее тряпье, валяющих дурака — глаз Шесть дергается. — Пора покончить со всем этим. С окончательностью этой мысли она встает, собираясь найти более уединенное место в здании, но останавливается. Она слышит что-то, ее обостренные чувства выхватывают голос среди неумолчного, оглушительного шума какой-то играющей сейчас песни. — В…Вероника… мы можем уже уйти? Глаза Шесть сужаются, и она вглядывается в пространство за баром. Голос принадлежал девушке, явно расстроенной, но никто вокруг не выглядел несчастным. Все смеялись и улыбались, делали вульгарные жесты и… — Тьфу. Поспешно она встает, убеждаясь, что кепка надежно сидит на голове, и крадется по клубу. Яркие огни вспыхивают сверху, пока она приближается к танцполу, неоново-синие и фиолетовые блики бьют по глазам Шесть, пока она высматривает того, кто выглядит расстроенным или выделяется. И наконец, обогнув парочку, растянувшуюся на грязном полу, он замечает их. Две девушки сидели в углу кабинки, в тени, отбрасываемой промежутком между огнями вечеринки. У одной были длинные каштановые волосы и смуглая кожа, руки крепко сжаты на коленях, она сидела неловко, вздрагивая под тяжестью руки другой девушки, лежащей у нее на плече. Другая девушка, по-видимому, та самая «Вероника», выглядела гораздо более самодовольной и уместной в этом месте, белоснежные зубы сверкали, когда она крепко прижимала свою «подругу» к боку. Шесть подумал бы, что она ее защищает, если бы не заметил нож, зажатый в руке Вероники. Хорошенький маленький складной ножик — не то, что могло бы напугать Шесть; им угрожали куда более серьезными вещами в подобных местах. Но наблюдать, как Вероника размахивает им, игриво покачивая из стороны в сторону, и постукивает лезвием по подбородку подруги, заставило кровь Шесть закипеть. Они занимают свободное место в кабинке рядом с их, поправляя капюшон и кепку, и прислушиваются к их разговору. — Уф, Эмили, ну ты и лузерша. Давай, тебе разве не весело? — Голос Вероники был как скрежет ногтей по стеклу, с ноткой превосходства, когда она отвратительно хихикала. Эмили неловко поерзала на жестком сиденье, глаза бегали по грязному полу, пока она низко опускала голову. Она избегала насмешливого взгляда Вероники, ее голос был тише мышиного писка. — Н-не очень… зачем ты вообще привела меня сюда? — Она осеклась, опасливо косясь на нож, острие которого внезапно оказалось направлено ей в глаз. Вероника хихикнула, дьявольская маленькая насмешка, и накрутила прямую черную прядь на палец. — Слушай сюда, уродка. Ты здесь не потому, что я тебя хочу, ясно? Ты здесь просто чтобы я выглядела лучше на фоне парней, окей? — Она крепко сжала нож, костяшки побелели. — Всем плевать на твою уродливую рожу неудачницы. — Ты… приходишь сюда искать парней? — К этому моменту голос Эмили стал почти неслышен; Шесть пришлось напрягать слух. Грудь Вероники вздымается от преувеличенного вздоха, и она снова сверкает лезвием перед лицом Эмили. — Вот почему тебя никто в школе не любит. Ты тупая, как тот дебильный Нуб, с которым ты вечно таскаешься. — 3.0 не такой… — Заткнись, Эм, — рычит Вероника, хватая ее за воротник футболки и дергая вниз. Шесть слегка поворачивает голову, чтобы наблюдать, хмурясь все сильнее с каждой минутой. Они резко выдыхают носом, пока Вероника приближается к лицу Эмили, их разговор переходит в тихое бормотание. — Слушай меня внимательно, девочка. Еще одно слово — и твоя маленькая мордашка уже не будет такой хорошенькой, усекла? Эмили всхлипывает, глаза широко распахнуты, пока Вероника крутит в руке маленькое лезвие. Она снова ухмыляется, видя страх на лице другой, больная и садистская. Ее рука перемещается с воротника Эмили на подбородок, крепко сжимая его и впиваясь острыми, блестящими ногтями в щеки девушки пониже ростом. Глаза Шесть расширяются, брови хмурятся от сдерживаемого раздражения, когда она наблюдает, как Вероника агрессивно притягивает Эмили к себе, их губы встречаются посередине в насильственном, дерганом поцелуе. Эмили пытается отстраниться, но нож в руке Вероники сдерживает ее, нежно впиваясь в кожу шеи каждый раз, когда она пытается высвободиться из хватки Вероники. Это вызывает у Шесть тошноту — само зрелище, осознание того, что все остальные в клубе могут и будут смотреть и не подумают ничего плохого. В этом и заключается истинно извращенная сторона подобных мест: люди здесь готовы и способны воспользоваться менее удачливыми и невинными. — И все ради чего? Ради извращенных фантазий? Ради острых ощущений от власти? Его руки впиваются в обивку сиденья, пальцы напрягаются от напряжения, пока ярость извергает огненные проклятия в адрес каждого омерзительного человека, соучаствующего в страданиях других. Особенно здесь и сейчас. Глаза Шесть прожигают дыры в затылке Вероники, когда та отстраняется от Эмили. — Такие мрази, как ты, заслуживают гораздо худшего, чем просто смерть. Они тянутся через спинку кабинки, пальцы скручиваются от намерения, прежде чем их рука находит плечо Вероники и сжимает его. Их ногти, дергающиеся и острые под влиянием обостренных эмоций, впиваются в ее кожу, вызывая визг у черноволосой девушки. Она резко оборачивается, лицо искажается в уродливом оскале. — Какого черта тебе?! Руки свои при себе дер… Их взгляды встречаются. Рот Вероники открывается, когда она попадает под гипнотическое влияние красного свечения зрачков Шесть, нож в ее ладони выскальзывает из пальцев и со звоном падает на пол. Шесть убирает руку, отворачиваясь, пока Эмили удивленно поднимает взгляд. — Э-э… В…Вероника? — Ее заикание остается без внимания, так как Вероника внезапно встает, отпуская Эмили из своей хватки, и молча, шатаясь, уходит от кабинок. Эмили моргает в замешательстве, руки дрожат, пока она оглядывается, а затем окликает: — Ты куда?! — Вероника не отвечает. Она пробирается сквозь толпу посетителей клуба, зрение кружится и блуждает вместе с разумом. Тела вокруг, кажется, вытягиваются в высокие, темные столбы, мир расширяется и темнеет, пока она следует инструкциям, заложенным в ее сознании. Головокружение, темнота. Огни клуба погасли, как и музыка. Вместо этого она слышит лишь шум крови в ушах и не чувствует ничего, кроме побуждения и желания выполнить задание. Наконец, черное море людей расступается, открывая дверь, в которую она вошла. Ее рука тянется вперед, онемевшая и безжизненная, и она натыкается на стену рядом с ней. Ее голова и тело покачиваются из стороны в сторону, стена, кажется, падает вместе с ней, пока она пытается ухватиться за дверную ручку. А затем она снаружи. Легкий моросящий дождь выводит ее из оцепенения, капли воды падают на нос и щеки, когда она моргает, наконец узнавая свое окружение. Она стоит прямо у двери в кондоминиум; она все еще смутно слышит музыку, доносящуюся изнутри, и ее брови удивленно изгибаются. — Что за… — Вероника поворачивается на каблуках и вскрикивает при виде того, что перед ней. Растянувшись перед дверью, лежит тело вышибалы. Слюна скапливается у него во рту, капая в мелкую лужицу под головой, смешиваясь с дождевой водой. Его глаза налиты кровью, закатились невероятно далеко, и Вероника даже не уверена, сможет ли он вообще когда-нибудь видеть нормально. Она в панике пятится к стене напротив двери, тяжело дыша ртом при виде тела вышибалы. Она пытается что-то сказать, может, спросить, в порядке ли он или мертв, словно он мог бы ответить, но из нее вырывается лишь бессвязное бормотание. Ее язык кажется бесполезным во рту, пока она пытается сообразить, что делать. Опрометчиво она тянется за телефоном, лихорадочно пытаясь кому-нибудь позвонить. В полицию? Друзьям? Кому-нибудь, кто мог бы ее забрать? Не важно… — Черт… черт! — пронзительно визжит она, теряя хватку на телефоне из-за дождя. Экран разбивается, когда тот падает на мокрую землю. — Черт! — Вероника встает на колени, чтобы поднять его, голые колени царапаются о грубое асфальтовое покрытие, пока она шарит в поисках устройства. Музыка из клуба внезапно усиливается, пульсирующий синтезатор звучит отчетливо и ясно, а затем снова приглушается щелчком закрывающейся двери. Вероника поднимает взгляд, ее глаза расширяются от узнавания при виде Шесть, перешагивающего через тело вышибалы и приближающегося к ней. — Т…ты! — задыхается она, брови хмурятся, когда она дрожа поднимается на ноги. — Какого черта ты наделал?! Почему… что случилось? — Ей трудно составить предложение, она делает несколько шагов назад, когда Шесть подходит слишком близко для комфорта. — Назад- назад, псих! Отвечай- как я… ХРУСТ! Шесть игнорирует слова Вероники, занося кулак и с размаху вонзая его глубоко в ее челюсть. Ее отбрасывает назад силой удара, розоватый зуб вылетает изо рта, когда она, пошатываясь, врезается в стену позади себя. Ее голова кивает вперед с мучительным хрипом, чувствуя привкус металла, когда кровь струится по разбитому лицу, нервы горят от боли, а нижняя челюсть неловко болтается, вывихнутая. Вероника давится, слезы жгут глаза, когда глубокий, отчаянный стон вырывается из ее горла. Ее руки ощупывают лицо, еще один крик вырывается от боли при попытке пошевелить ртом. Красное смешивается с дождевой водой внизу, пока она опускается на землю, в ужасе глядя снизу вверх на приближающегося Шесть. Мерцающий свет на стене отбрасывает их переднюю часть в темноту, единственные различимые черты — светящиеся красные глаза. Вероника издает булькающий визг, в панике пытаясь встать из своего уязвимого положения, только чтобы Шесть схватил ее за воротник и снова вмазал в стену. Сквозь залитые слезами веки Вероника приходит в себя от второго удара, ее рот неловко мотается и болтается, пока Шесть снова заносит кулак. — Будь проклята твоя удача. — Его губа дергается, пока он дубасит ее о кирпичную стену, слыша, как ее череп раскалывается с резким треском. Она снова кричит. — Будь прокляты твои блага, то, как ты их разбазариваешь. Ты хоть понимаешь, как вам, мрази, везет?! — Его руки перемещаются с воротника на шею, сжимая. Жалкое бульканье вырывается из нее, пока она отчаянно колотит по их рукам, соскальзывая после каждого удара из-за дождя, который хлещет их обоих. — Ты не заслуживаешь своего голоса. Ты не заслуживаешь своей жизни! — Шесть снова вмазывает ее в стену. — Я должен убить тебя. Я даже готов это сделать. Ты заслужила эту участь после тех ужасных вещей, что ты сделала! Их ногти заостряются, становятся толстыми и красными от крови Вероники и надвигающегося изменения цвета бледной кожи. — Это было бы так просто! Раздавить тебя под своей рукой и ногой! Стереть саму память о тебе с лица этого мира! Еще один болезненный, злой удар, и дождевая вода разбрызгивается по спине Вероники, когда она рыдает своими уродливыми глазами. Шесть сильнее прижимает ее шею к стене, зажимая ее между своей хваткой и кирпичной стеной за спиной Вероники. Она отчаянно борется под ними, царапая его руки и предплечья, пока он выжимает последние остатки воздуха из ее легких. Он наблюдает, глазами сверля ее душу, наблюдая, как жизнь уходит из нее. Ее кожа сдается, бледнеет, когда кровь в венах перекрывается давлением рук Шесть. Сильнее, и кровь пузырится у нее в горле, стекая по языку и из уголков рта. А затем выдох; Шесть выдыхает. Их веки дрожат от ярости, пока они смотрят в избитое, разбитое лицо Вероники. Слезы текут по опухшим, разбитым остаткам губ, красным и фиолетовым, вывернутым наружу, обнажая деформированные, кровавые десны. Ее зубы, сбитые криво, были кривыми и отсутствовали местами. — Но как бы я ни хотел видеть тебя мертвой у моих ног, ты заслуживаешь гораздо худшего. Шесть отступает, отпуская Веронику, и наблюдает, как она падает жалкой кучей на землю. Ее легкие с усилием работают, отчаянно возвращая дыхание, которое он перекрыл, пока дождь хлещет по ее спине. Ее руки тянутся к горлу, пока она сворачивается калачиком на земле, глаза широко раскрыты и влажны, волосы и одежда намокают в лужах между ними. Это зрелище вызывает отвращение в груди Шесть, и он вдавливает каблук в ее голову. Он вдавливает его в скальп Вероники, игнорируя ее безумные маленькие всхлипы и мольбы, когда она тянется к ним. Ее глаза, красные и испуганные, широкие, как блюдца, взывают о капле милосердия. — Это будет твоей последней ошибкой. Глаза Шесть светятся красным от намерения, но Вероника снова не попадает под их контроль. Скорее, она чувствует сильное и быстрое давление в голове. Ее череп начинает пульсировать, напряжение нарастает где-то в мозгу, все туже и туже, пока не лопается. Это ошеломляет, избивает ее чувства и нервы, пока они не рушатся под напряжением. Она не видит, не слышит, не говорит. Она пытается, но из горла поднимается только рвота. Она жжет, выливаясь изо рта, сквозь щели в зубах, скользкой жидкой струей. Ее рвотная масса смешивается с кровью и дождем, и глаза Вероники закатываются, когда она наконец теряет сознание. Шесть смотрит вниз на ее неподвижное тело, свечение в их глазах угасает, пока они делают еще один вдох. Дождь заглушает все остальное, эхом отдаваясь в ушах, пока они обдумывают все, что произошло всего за несколько минут. — Почти сорвался. — Дыхание Шесть становится медленным и неровным, спина слегка выгнута, когда их взгляд падает на собственные руки. Красные. Они в крови, но, когда дождь смывает артериальную жидкость, красный цвет остается. Когти. Пальцы, заточенные в острые концы. И сердце Шесть колотится при этом виде; он кусает внутреннюю сторону щеки, пуская кровь заострившимися клыками. — Я сорвался. — Она хмурит брови. — Дерьмо. — Но не так уж плохо… не так плохо, как в прошлый раз… — Дыши. Легкие Шесть расширяются с постепенным вдохом, а затем сдуваются, когда они выдыхают. Воздух прохладный и свежий, запах дождя проникает в ноздри, когда она снова и снова дышит. Напряжение в их бровях ослабевает. Он тянется к своей бейсболке, медленно снимает ее и проводит рукой по своим растрепанным коротким волосам. Его ладонь касается пары острых точек, но он игнорирует это. Он сосредотачивается на дыхании. — Вдох, выдох, вдох, выдох… Напряжение в мышцах Шесть ослабевает, и он закрывает глаза, продолжая нежно, медленно проводить ногтями по волосам. Повторение, легкое царапанье по коже головы, дождь… Минуту или около того спустя она снова открывает глаза, опуская руку и взглянув на пальцы. Нормальные. Вздох облегчения вырывается у них. — Хорошо. Шесть снова натягивает кепку на голову, приглаживая волосы на место, прежде чем удобно устроить головной убор на макушке. Она поправляет его немного, затем приходит в себя, снова глядя на лежащую без сознания девушку перед собой. Им почти жаль ее, но она получила по заслугам. Он тянется к ее телефону, все еще брошенному на земле рядом с ней, используя ее большой палец, чтобы разблокировать устройство, прежде чем пролистать ее сообщения. — Эмили, Эмили, Эмили…. нет контакта с именем Эмили? — Шесть хмурится. Они снова просматривают контакты Вероники, прежде чем наткнуться на один, озаглавленный «Лузерша». — Бинго. — Она усмехается, открывая его. О чем они там переписывались до этого, Шесть было все равно. Он печатает простое сообщение: «Я ушла. Увидимся позже». Он нажимает «отправить», прежде чем выключить телефон, засунуть его обратно в карман Вероники, а затем схватить ее за волосы. В ближайшем мусорном баке он избавляется от двух тел — Вероники и вышибалы. Шесть проделывал это несколько раз раньше. Выслеживал место, давая возможность уйти тем, кто мог быть невиновен, прежде чем стирать эти места. Шесть наблюдает из переулка, примыкающего к тому, где он был ранее, не сводя глаз с двери кондоминиума. Проходит несколько минут, прежде чем Эмили наконец проскальзывает в дверь. Она оглядывается, убирая челку с лица, и смотрит в оба конца переулка. Никого не увидев, она плотнее запахивает пальто, натягивает капюшон, разворачивается и бежит по улице. Шесть внимательно следит за ней, убеждаясь, что она уже далеко, прежде чем снова подойти к клубу. — Хватит отвлекаться. — Они уверяют себя, делая еще один вдох, приближаясь к углу здания. — Пора заканчивать. Взмахом руки они призывают устаревшую админ-панель. Глючная и нестабильная, она заикается и мерцает, когда они прикрепляют ее к стене кондоминиума. Они усердно тренировались, запоминая в точности, как перемещаться по панели и что делать, чтобы удалить любой опыт, соответствующий ее версионным ограничениям. Это будет легко. По крайней мере, Шесть на это надеялся. Однако, заметив какое-то движение краем глаза, он резко вскидывает голову, вглядываясь сквозь пелену дождя. Переулок темен, и он не может разобрать почти ничего за нависающей черной стеной, скрывающей все, что находится за ней. Но предупреждение Джона Доу эхом отдается в глубине сознания, и, услышав приближающиеся шаги, Шесть тянется в карман куртки. Всплескивая лужи и тихо, самодовольно напевая, из темноты выходит женщина. Одетой в длинное черное пальто, костюм и красный галстук, она выглядит так, будто сошла со страниц шпионского боевика. Солнцезащитные очки скрывают глаза, розовые волосы убраны в пучок. Шесть прищуривается. — Сестра Джо? — Он скрежещет зубами. — Везет же мне. По крайней мере, я знаю, что не должен ей навредить… слишком сильно. Джейн Доу выходит вперед, останавливаясь всего в нескольких метрах от Шесть. Ее руки небрежно засунуты в карманы, за спиной висит футляр для виолончели. Она ухмыляется, кивая в сторону другого. — Значит, ты тот тип, что зачищает эти нижние районы? — Она склоняет голову набок. — Должна сказать, приятно наконец встретиться лично. Ты ведь понимаешь, что то, что ты делаешь, преступление, да? — То, что люди творят в этих местах, тоже преступление и разврат. — Хотя спасибо тебе! — смеется Джейн, потирая затылок. — Ты реально помог нам, ребятам из модерации. Типа, ты чертовски хорошо умеешь выслеживать такие места, как это. — Не надо хвалить меня, чтобы прикрыть свою некомпетентность. — Шесть кривится, лицо его морщится от отвращения. Улыбка Джейн слегка меркнет. — Молчун, да? — усмехается она. — Что? Уже не так уверен в себе, раз тебя поймали? Да ладно, ты же должен понимать, что самосуд — это преступление! И… ты еще и людей убиваешь. Это, типа, совсем нехорошо. — Джейн убирает руки, упирая их в бока. — Так что, знаешь, тебе придется пойти со мной. Ответить за свои преступления, понести наказание. Как и все люди здесь. Шесть прищуривается, хмурится, не двигаясь с места. Он тянется чуть глубже в куртку. Губы Джейн сжимаются, она фыркает. — Слушай, чувак. Мне правда не хочется брать тебя силой. — Ее рука скользит в пальто, и взгляд Шесть становится острее. — Мы можем сделать это по-хорошему, и… Он не нуждается в дальнейших уговорах; Шесть действует без колебаний, его рука сжимает то, за чем он тянулся все это время, и вытаскивает это из кармана куртки. Глаза Джейн расширяются при виде того, как Шесть достает из-за пазухи аккуратный красный пистолет, наставляя его прямо на нее. Он нажимает на курок, и с оглушительным БАХ! стреляет. Джейн вскрикивает, уклоняясь и прячась за парой мусорных баков. Она скрежещет зубами, радуясь, что пуля прошла мимо. — Ладно, значит, по-плохому, — бормочет она, снимая футляр со спины и открывая его, обнажая снайперскую винтовку. Шесть отступает от здания, держа пистолет наведенным на бак, за который спряталась Джейн. — Глупый Джо. Глупая сестра Джо! Я даже имени твоего не помню, черт возьми. — Она ругается. — Овчинка выделки не стоит… Мне нужно сваливать отсюда. С этой мыслью он разворачивается, выключает админ-панель и поспешно выбегает из переулка на улицу. Джейн высовывает голову в тот момент, когда он исчезает, и ее глаза расширяются, когда она видит, что он пропал. — Черт…

***

Шесть шлепает по лужам на пустом тротуаре, трусцой бежит по пустынной улице. Он держит руку, сжимающую пистолет, спрятанной внутри куртки. — Нужно где-то переждать, пока она не уйдет- я не могу вернуться на базу, пока она охотится на меня… — Черт, надо было послушать Джо и залечь на дно. Не то чтобы у меня сейчас был выбор, черт возьми… Шесть делает глубокий вдох, огибает угол и останавливается, чтобы перевести дух. Она должна думать; в этой части города мало людей на улицах, особенно ночью. От силы парочка чудиков. Нет места, где можно легко затеряться или сбить со следа, так что придется действовать изобретательно. — Смогу ли я оторваться от нее до следующего района? Там будет чуть оживленнее, чем здесь… — Шесть оглядывается, изучая окрестности. Унылые, обветшалые здания, склады, отмеченные под снос. Серо и уныло, и несомненно пусто. Фонари мерцают, единственный звук — шум дождя. Они снова пускаются бежать, уверенно ставя ноги, пытаясь думать. — Можно нырнуть в канализацию, наверное. Я запомнил их схему достаточно хорошо, чтобы добраться до дома… БАХ. Глаза Шесть расширяются от звука, громкого и гулкого в ушах. Они на мгновение глохнут, шум мира заглушается выстрелом. Он едва уворачивается от пролетевшей мимо пули, ругается, ускоряется и сворачивает в другой переулок. Джейн наступает на пятки, спеша за ним в переулок. — Сдавайся! Не уйдешь ты от меня так просто! — Винтовка в ее руке щелкает, когда она передергивает затвор, досылая свежий патрон, затем закрывает камеру и прицеливается. Узкий переулок благоприятствовал ей гораздо больше, чем Шесть, и он понимает это по звуку ее перезарядки. Он оглядывается через плечо, останавливаясь, чтобы увидеть Джейн, прицеливающуюся для второго выстрела. За долю секунды он выхватывает руку из куртки, целясь из пистолета. Из-за дождя и темноты выстрел нечеткий, угол плохой; у них есть только силуэт Джейн, и им бы не хотелось ранить ее смертельно. Но отблеск уличного фонаря на прицеле ее винтовки дает им все необходимое преимущество. Сжимая курок пистолета, он стреляет. С очередным оглушительным БАХ! пуля свистит и вьется между каплями дождя, прежде чем ударить прямо в прицел Джейн, разбивая его вдребезги. При звуке выстрела Джейн отшатнулась, едва избежав того, чтобы ей выбило левый глаз. Она смотрит на свою винтовку, ругаясь из-за разбитого прицела, и снова прицеливается, пока Шесть разворачивается, чтобы бежать. Выстрел неточный, хватка на оружии дрожит под давлением дождя и необходимости попасть в цель. Стиснув зубы, Джейн рычит и стреляет, но промахивается на милю, ее пуля проносится мимо Шесть, когда тот исчезает за углом в другом конце переулка. Джейн бросается в погоню, спеша догнать. Она огибает угол, и глаза ее расширяются, когда она видит пустую улицу, едва освещенную сломанным фонарем. Она вглядывается в тени, держа оружие наготове, пока досылает еще один патрон. Но там никого нет. Шесть сбежал. Джейн вздыхает, плечи поникают, когда она опускает оружие и снимает солнечные очки. — Черт…

***

Час спустя, глубже в сердце города, пара пальцев проскальзывает в отверстия крышки люка, приподнимая ее ровно настолько, чтобы сдвинуть эту штуку. Шесть поднимается по лестнице из темноты канализационной системы Роблоксии, рот и нос закрыты передней частью футболки, когда он вылезает. Они вытаскивают себя в другой пустой переулок, беззвучно выдыхают, прежде чем повернуться и подтолкнуть крышку обратно на люк, шатаясь, поднимаются на ноги. Она оттягивает футболку, вдыхая более свежий воздух снаружи, затем оглядывается, чтобы понять, где именно она находится. Гул сирен и сигналов машин не дает ей далеко выходить за пределы переулка, но вид небоскребов говорит ей достаточно. Шесть делает минутную передышку, снова расслабляя напряженные мышцы, прежде чем продолжить путь сквозь темноту. Сейчас спокойно. Город более сонный и менее оживленный, чем несколько часов назад. Но даже так от него исходит тепло, люди, их близость создают уютную атмосферу, даже в проходных задворках, которыми Шесть пользуется, чтобы добраться до дома. Он проскальзывает сквозь дыры в сетчатых заборах, перепрыгивает между низкими зданиями, срезает путь через заброшенные дома и участки. Они держат голову низко, капюшон натянутым, особенно когда проходят под редким фонарем или светом фар. Люди, бродящие в этой части города, заняты собой, не обращая внимания на Шесть, пока она наконец не оказывается достаточно далеко, чтобы почувствовать себя по-настоящему комфортно. Она ныряет в закрытую группу зданий, окруженных высокими заборами, которые она преодолевает, словно дикий зверь. Его пальцы идеально попадают в промежутки между металлическими прутьями, кожа покалывает от нежных уколов, прежде чем он оказывается по ту сторону. Шесть приближается к задней части старого гаража, большая дверь которого приподнята и открыта благодаря грубой подпорке из мусора, картонных коробок и хлама. Она протискивается сквозь узкую щель в куче, встает и отряхивается, выходя с другой стороны. За входом гараж мал, и Шесть пересекает его без особых проблем. С другой стороны она забирается на бетонную платформу, приближаясь к плоской металлической двери с ржавчиной, ползущей по краям. — Блин, я устал… — шипит он про себя, поникая немного вперед при мысли о горячем душе и мягкой кровати. Засунув руку в карман, он достает небольшую связку ключей, прислоняется головой к двери, перебирая ключи в поисках того, который ее открывает. Однако, прислонившись, дверь слегка приоткрывается, заставляя Шесть отшатнуться обратно в вертикальное положение. Их глаза расширяются, когда они понимают, что она была не заперта. Его спина и тело напрягаются, когда он быстро убирает ключи обратно в карман и тянется в пальто за пистолетом. — Я клянусь, что запер дверь перед уходом. Шесть прищуривается, поднимает пистолет и направляет его вперед, медленно толкая дверь. Коридор за ней был темен и обветшал, стены ободраны и облуплены, грубый ковер местами затерт и протерт до деревянного пола. Шесть держит пистолет наготове, сканируя темный коридор, медленно входя внутрь. Они закрывают и запирают за собой дверь, не желая получить удар в спину, и продолжают движение. Коридор ведет в маленькую комнату, украшенную тусклыми гирляндами, коробчатым телевизором и красным диваном, который Шесть спасла с помойки. Шагнув внутрь, ее глаза мечутся туда-сюда, сканируя каждый дюйм комнаты, и она замирает от низкого стона с дивана. Он наводит пистолет на предмет мебели, овальная спинка которого скрывает того, кто на нем лежит. Шесть приближается осторожно, ставя одну ногу перед другой, заглядывая за подлокотник и замечая источник звука. Какой-то… незнакомец. Шесть совершенно точно их не узнавал. Они были высокими, голова покоилась на одном подлокотнике, голени — на другом. Лицо скрыто гнездом длинных белых волос, спадающих на плечи и через край дивана, но самое примечательное… Их кожа была черной, как смоль, а торс — прозрачным и светящимся зеленым. Шесть могла разглядеть темные ребра и кости внутри, бьющееся сердце, видимые насквозь легкие, то расширяющиеся, то сжимающиеся. Зрелище заставило ее кожу покрыться мурашками. Секунду разглядывая внешность незнакомца, глаза Шесть сужаются, и они наводят пистолет на голову человека. — Стремный сквоттер. Прямо перед тем, как нажать на курок, готовясь оборвать его жизнь, она останавливается, взглянув на царапанный журнальный столик, стоящий рядом с диваном. На нем лежали два предмета. Первый — меч, бантул, лезвие которого сверкало золотисто-желтым кодом, обещающим полное удаление. Второй — изумрудно-зеленый доминионный венец, зазубренный, похожий на драгоценный камень, сверкающий в тусклом свете. Шесть вскидывает бровь. — …богатый сквоттер? Или просто хороший вор? — Они снова смотрят на незнакомца, сужая взгляд при виде мешковатой футболки, которую тот носит. — Это одна из футболок Джо… Ее взгляд резко поднимается на звук из кухни, пистолет наводится на пустой дверной проем. Свет внутри горел, и в гостиную доносился запах… — Супа? — Шесть вскидывает бровь. — Какого черта здесь происходит? Он крадется от дивана к дверям кухни, держа оружие наготове, готовясь к тому, что она может увидеть, войдя. Напевание. Глаза Шесть останавливаются на единственной фигуре, стоящей у плиты, и внезапно они расслабляются, выдыхая воздух, который, казалось, задержали. Джон Доу, предполагаемый «подельник» Гостя 666, был там, стоя над кастрюлей томатного супа и помешивая его дрожащей рукой. Шесть прищурилась, убирая пистолет обратно в карман, прежде чем постучать костяшками по дверному косяку, привлекая внимание Джона. Высокий роблоксианин поднимает взгляд, внезапно напрягаясь при виде другого. — О! Шесть, тьфу, ты меня напугал, прости, — бормочет он. — Я не слышал, как ты вошел. — Шесть закатывает глаза, поднимая руки и начиная жестикулировать. — Ты оставил дверь открытой. Не хочешь объяснить, почему на моем диване лежит незнакомец? Глаза Джона удивленно расширяются, и он внезапно выглядит смущенным, потирая руку за спиной. — Прости, ты не видел сообщение, которое я тебе отправил? — При этих словах Шесть вскидывает бровь, лезет в карман за телефоном, достает его и проверяет сообщения. «У нас проблема» Шесть снова смотрит на Джона. — Это ничего не объясняет. Кто этот человек в моем доме прямо сейчас, и почему ты решил, что можно привести его сюда без моего разрешения? — жестикулируют они, сверкая взглядом. Джон нервно выдыхает, кусая губу. — Это… долгая история. Я и сам не до конца понимаю, что происходит. — Он качает головой. — Слушай, Шесть, мне правда жаль, что я сваливаю это на тебя, но… они мой… друг. Им нужно где-то пожить какое-то время. — У тебя есть дом. — Место, где их не найдут, — поправляет Джон. Взгляд Шесть становится жестче. — Джо, кто, черт возьми, спит на моем диване? Скажи мне правду, или вы оба вылетите отсюда. Джон выдыхает. — Ну… — он запинается. — Это… они — 1x1x1x1. Тот, о ком я тебе рассказывал. Они… — Ноздри Шесть раздуваются от смеси шока и гнева. Если бы они могли кричать, они бы закричали; он сжимает кулаки и со всей силы опускает их на пластиковый стол, стоящий на кухне. Он скрежещет зубами, открывает рот, чтобы что-то сказать, и закрывает. — Ты притащил сюда гребанного ребенка Билдермена?! Ты издеваешься? — Джон едва может понять жесты, которые Шесть показывает руками, их пальцы дрожат от возбуждения. Джон вздыхает, выключает плиту и подходит к Шесть, пока тот продолжает. — Почему, черт возьми, ты решил, что это хорошая идея?! Почему ты решил, что я буду с этим согласен?! — Шесть… — Ты понимаешь, какой опасности ты нас- МЕНЯ- подвергаешь?! Вся эта операция может пойти прахом, если они придут их искать- и ОНИ их найдут. — Шесть! — Джон слегка повышает голос, подходя и беря их руки в свои. Он вздыхает, пока гость сверлит его взглядом, нервно дергаясь в хватке Джона. — Послушай, я бы не привел их сюда, если бы думал, что их найдут. Билдермен и Роблокс не найдут ни тебя, ни их, никого, понял? Шесть выдергивает руки, снова жестикулируя. — Твоя сестра пыталась меня убить. Модераторы в отчаянии. Это только вопрос времени. — Тогда тебе стоит повременить с дальнейшими вылазками, пока всё не утихнет. Ради безопасности, — отвечает Джон. Шесть качает головой, сердце колотится в груди. — Я не могу просто ПРЕКРАТИТЬ то, что делаю! Ты вообще понимаешь, в чем смысл всего этого? Что мне делать, когда они проснутся? Задавать вопросы? Узнают, кто я и кто ты? — Они резко выдыхают. — Ты даже не всегда здесь бываешь. Ты ожидаешь, что я брошу всё и просто буду за ними присматривать? Делиться своей едой и одеждой или что-то в этом роде? — Я буду оставаться здесь чаще. Я смогу добираться сюда незамеченным и приглядывать за ними, пока мы что-нибудь не придумаем. — Ответ Джона тверд, резко контрастирует с паническими расспросами Шесть. Он снова берет их за руки, его голос тих и обнадеживающ. — К тому же, я думаю, 1x может нам очень помочь. Они знают гораздо больше о верхушке в штаб-квартире, чем я; они умеют скриптовать. Если мы сможем убедить их помогать нам, представь, как много из твоей цели мы сможем достичь. Губа Шесть дрожит. Прежде чем он снова сможет вырваться, Джон продолжает: — Шесть, нас только двое. У тебя только старая админ-панель, я — стажер. Нам нужна помощь, и 1x может стать ключом. — Он сжимает их ладонь. — Разве не стоит рискнуть? Шесть делает несколько глубоких вдохов, взгляд ее мечется между лицом Джона и его руками, сжимающими их. Когда они успокаиваются, Джон с ожиданием отпускает их, и они отвечают. — Как ты можешь быть уверен, что мы сможем их убедить? Джон улыбается. — Ты же убедил меня, правда? Этот ответ, каким бы простым он ни был, заставил сердце Шесть забиться чаще, и она вздыхает, потирая переносицу. — Ладно. — жестикулирует она. — Но не жди, что я буду с ними нянчиться, когда тебя нет рядом. Если они остаются, то я ожидаю того, что они будут вносить свой вклад. — Конечно, — Джон энергично кивает. — И я хочу, чтобы ты поселил их в своей гостевой комнате, а не на моем диване. Щеки Джона слегка краснеют. — Р-разумеется. С этими словами Шесть отворачивается, снимает кепку и проводит рукой по волосам, приближаясь к дверям кухни. Джон провожает их взглядом, брови приподнимаются. — Как прошла ночь? — окликает он. Шесть останавливается, поднимая руки. — Плохо. Я устал, Джон. Спокойной ночи. Плечи Шесть поникают. Они не смотрят и не прислушиваются к реакции Джона, молча выходя из кухни и проходя через гостиную. Они бросают взгляд на диван, рассматривая 1x, всё еще крепко спящего. Шесть снова окидывает взглядом его фигуру, фыркая. — Если что-то пойдет не так, я кого-нибудь убью. Она качает головой, крадется в свою спальню и захлопывает за собой дверь. Она будет волноваться обо всем утром, когда, надеюсь, получит какие-то нормальные ответы от самого 1x. В этот момент, однако, Шесть заботила только его кровать. Они сбрасывают обувь, куртку и кепку, забираются на матрас и поддаются уюту одеял и подушек. Он тянется за телефоном, лениво ставит его на зарядку и пролистывает голосовые сообщения. Их, должно быть, сотни, последнее оставлено неделю назад, самое старое… более года назад. Глаза Шесть сужаются, когда они прокручивают, выискивая одно из первых. Они наконец находят его, прибавляют громкость на телефоне и нажимают «воспроизвести». Он цепляется за подушку, слушая, медленно закрывая глаза.

***

Нам жаль, но номер, который вы набрали, временно недоступен. После гудка, пожалуйста, оставьте ваше сообщение. ГУДОК. «П-Привет! Это снова Нуб!» «А… ты и т-так знал. Верно». «Прости». «Знаю, уже поздно, я п-просто хотел попробовать позвонить еще раз. На всякий случай». «Никто не видел тебя уже н-неделю или около того… Я…» «Я правда хочу поговорить о т-том, что случилось. Я не злюсь, или что-то такое». «Просто… волнуюсь». «Тэм тоже п-по тебе скучает! Она… эм… ты напугал ее, но… о-она сегодня царапалась в твою дверь. Она т-так привыкла, что ты встаешь рано, чтобы покормить ее». «Я всё еще не привык к ее режиму кормления… с-с тобой было намного проще… хех…» «…» «Я… очень по тебе скучаю». «То, что случилось… это…» «Ты правда меня сильно напугал…» «Кажется, я многое из той н-ночи вытеснил из памяти, но… мне постоянно снятся сны, как ты у-уходишь за дверь и больше не возвращаешься». «…» Шесть слегка хмурится, сильнее вцепляясь в подушку, когда из динамика телефона доносится тихий всхлип. «Я… я правда надеюсь, что они так и останутся снами…» «П-просто позвони мне, когда будешь готов, пожалуйста». «На этот раз я выслушаю тебя… Я…» «Я скучаю по тебе». «Я люблю тебя…» Щелчок.