Танец холода и тепла

Их первое официальное свидание было обставлено с комичной, трогательной серьёзностью. Хёнджин, краснея до кончиков ушей и явно нервничая, торжественно вручил Феликсу в университетском коридоре записку, сложенную в виде бумажного самолётика. В ней его корявым, но старательным почерком было выведено: «Ли Феликс. Приглашаю вас на ужин в ресторан «У клена» в субботу, в 19:00. Если вы, конечно, свободны. С уважением, Хван Хёнджин». Феликс хранил этот самолётик как величайшую драгоценность, спрятав его в самый потайной карман своего рюкзака. Ресторан оказался маленьким, уютным заведением с низкими деревянными столиками, приглушённым светом и стенами, украшенными работами местных художников. Первые полчаса прошли в почти что застенчивом молчании, прерываемом лишь заказом еды и неловкими комментариями о меню. Они оба нервничали, и эта нервозность была такой осязаемой, что её, казалось, можно было потрогать руками. Феликс чувствовал, как дрожат его пальцы, когда он брал стакан с водой, а Хёнджин то и дело поправлял свою и без того идеально сидящую рубашку. — Я, кажется, никогда в жизни так не волновался, — наконец признался Хёнджин, избегая прямого взгляда и играя палочками для еды. — Я тоже, — улыбнулся Феликс, и его улыбка на мгновение разрядила обстановку. — Кажется, мы оба ведём себя как подростки на самом первом свидании. — Со мной это всегда так, — вздохнул Хёнджин, наконец подняв на него глаза. — Когда мне кто-то действительно, по-настоящему нравится... я становлюсь каким-то деревянным, неловким и совершенно теряю дар речи. Извини. Слово «нравится», прозвучавшее вслух, повисло в воздухе между ними, наполняя пространство новыми, сладкими и тревожными оттенками. Лед был сломан. Они заговорили снова — так же легко и непринуждённо, как в университетской столовой, но теперь между ними витало невысказанное, но очевидное для обоих осознание, что это не просто дружеская беседа. Это было нечто большее. Когда они вышли из ресторана, на город уже опустился вечер. Улицы были залиты неоновым светом витрин и рекламных вывесок, а в воздухе витал прохладный, свежий ветерок, предвещавший скорое наступление зимы.— Может, пройдёмся? — неуверенно предложил Хёнджин, засунув руки в карманы джинсов.Феликс просто кивнул, чувствуя, как его сердце бешено колотится в груди. Они шли рядом по почти пустынным улочкам, их руки иногда случайно касались друг друга, и каждый раз от этого мимолётного прикосновения по спине Феликса бежали мурашки, а дыхание перехватывало. Они не говорили, но это молчание было комфортным, наполненным пониманием и ожиданием. Они дошли до их университетского парка и не сговариваясь оказались на той же самой скамейке, где всего пару недель назад всё и началось. — Спасибо за сегодня, — сказал Феликс, глядя на огни города, мерцавшие внизу, в долине. — Мне было... очень хорошо. Правда.— Мне тоже, — Хёнджин повернулся к нему на скамейке. Его лицо в полумраке, подсвеченное отдалённым фонарём, казалось ещё более скульптурным и загадочным. — Феликс... — он сделал паузу, словно набираясь смелости. — Можно? Феликс понял без слов. Он кивнул, чувствуя, как сердце готово выпрыгнуть из груди и унестись куда-то в ночное небо. Их первый поцелуй был не таким, как в романтических фильмах. Не страстным и уверенным, а робким, вопрошающим, нежным. Губы Хёнджина были мягкими и чуть влажными, они пахли мятным чаем, который они пили после ужина, и чем-то неуловимо своим, родным. Это был нежный, исследующий поцелуй, полный трепетного, невысказанного вопроса: «Можно? Ты хочешь того же? Я не ошибаюсь?». Ответом Феликса стало его собственное тело — он наклонился ближе, положил ладонь на грудь Хёнджина, чувствуя под пальцами бешеный, учащённый стук его сердца, в такт своему собственному. Когда они наконец разошлись, чтобы перевести дыхание, их лбы соприкоснулись, и Хёнджин прошептал, его голос дрожал от переполнявших его эмоций:— Я так долго тебя искал, — он закрыл глаза, словно боясь, что это сон. — Я не знал, что именно ищу, не знал, как это должно выглядеть или чувствоваться. Но теперь я понимаю. Это ты. Это всегда был ты. С этого момента их отношения закрутились с головокружительной скоростью, но при этом сохраняли какую-то нежную, хрустальную хрупкость. Они были двумя половинками, которые наконец-то нашли друг друга, но теперь боялись нечаянно повредить эту новую, хрупкую связь между ними. Их первая настоящая ссора произошла, как это часто бывает, из-за пустяка. Хёнджин, увлекшись работой над срочным и важным собственным проектом — дизайном логотипа для местной кофейни, — забыл о их договорённости пойти на выставку современного искусства, которую Феликс ждал несколько недель и о которой говорил почти каждый день. Когда Феликс, прождав его у входа в галерею почти час, наконец, расстроенный и чувствующий себя униженно, вернулся в их студию (они сняли её вместе через два месяца после того первого поцелуя), он застал Хёнджина спящим прямо за столом, окружённого настоящей горой мусора, пустых кофейных чашек и разбросанных эскизов. Ощущение обиды, неважности и пренебрежения было острым и горьким, как полынь.— Ты просто забыл? — спросил Феликс, и его голос прозвучал холоднее и резче, чем он хотел. — Серьёзно? Хёнджин вздрогнул и проснулся, его глаза были мутными от усталости и недосыпа.— О чём ты? А, чёрт... Выставка. Феликс, прости, я просто... закопался в работе и...— Занят. Я понимаю, — перебил его Феликс, и в его голосе зазвучали стальные нотки. — Твои дела, твои проекты всегда важнее наших планов. Понял. Он резко повернулся, чтобы уйти в спальню и захлопнуть дверь, но Хёнджин вскочил и схватил его за руку, его хватка была твёрдой, почти отчаянной.— Нет! Не уходи, пожалуйста. Ты не понимаешь... Я так старался закончить этот чёртов проект именно сегодня, чтобы все выходные быть с тобой, ни о чём не думая, посвятить тебе всё своё время. И я просто... вырубился от усталости. Это не оправдание, я знаю. Я знаю, что облажался. Прости меня. Пожалуйста. В его глазах, уставших и покрасневших, было столько искреннего раскаяния, страха и боли — страха его потерять, — что обида Феликса растаяла, как утренний туман под лучами солнца. Они научились этому — не замалчивать проблемы, не копить обиды в себе, а говорить о них. Говорить, даже когда это было некомфортно, больно или стыдно. Ещё одной проблемой, с которой они столкнулись, стала не столько ревность, сколько неуверенность Феликса. Хёнджин был невероятно, почти божественно красив, и на него заглядывались многие, как девушки, так и парни. Феликс же, с его милой, но не столь выдающейся внешностью, лёгким австралийским акцентом и более скромными манерами, иногда чувствовал себя серой мышкой, невзрачным спутником рядом с этим ярким, притягательным человеком. Он никогда не говорил об этом вслух, считая свои опасения глупыми и надуманными, но Хёнджин, с его врождённой чуткостью и внимательностью к любимому человеку, всё чувствовал и видел без слов. Однажды, после шумной университетской вечеринки, на которой одна из их общих сокурсниц буквально не отходила от Хёнджина, заигрывая с ним самым очевидным образом, Феликс весь вечер проходил хмурым и молчаливым, а по дороге домой вообще не проронил ни слова. — Ты злишься на что-то? — осторожно спросил Хёнджин, когда они переступили порог их студии, сняв обувь.— Нет, всё нормально, — буркнул Феликс, отворачиваясь, чтобы повесить куртку.— Врёшь, — тихо, но твёрдо сказал Хёнджин. Он подошёл к Феликсу, взял его за плечи и мягко, но настойчиво повернул к себе. — Феликс. Посмотри на меня. Ты видишь этого человека? Он указал большим пальцем на свою собственную грудь.— Этот человек сходит с ума по тебе. Только по тебе. Его сердце начинает биться чаще и громче, когда ты просто входишь в комнату. Его день не складывается, не имеет красок и смысла, если он не слышит твой смех и не видит твою улыбку. Все остальные — и эти девушки, и парни, и все вместе — для него просто фон, беззвучные и бесцветные статисты на заднем плане картины, в центре которой всегда только ты. Понятно? Феликс чувствовал, как по его щекам, вопреки его воле, текут предательские, горячие слезы. Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова от переполнявших его чувств — облегчения, стыда и безграничной любви.— Никогда, слышишь, никогда не сомневайся во мне, — тихо, но очень серьёзно, глядя ему прямо в глаза, сказал Хёнджин. — Ты — моё всё. Моя вселенная. Их любовь крепла, проходя через эти мелкие бытовые бури и недоразумения. Они учились читать настроения друг друга по едва уловимым признакам: по тому, как Хёнджин хмурил брови и начинал барабанить пальцами по столу, когда был озабочен или чем-то расстроен, или по тому, как Феликс начинал теребить край своего свитера или прядь волос, когда нервничал или чувствовал себя неуверенно. Их «гнездышко» — небольшая, но уютная студия с огромным окном — стало их настоящей крепостью, наполненной смехом, творческим беспорядком, запахом кофе, масляных красок и бесконечными разговорами под тёплый, мягкий свет напольного торшера, купленного ими на распродаже. Но даже в самой надёжной и красивой крепости всегда есть своё слабое место, ахиллесова пята. Для Феликса этим местом, этой тёмной тучей на светлом небе его нового счастья, был предстоящий, неизбежный разговор с родителями. Он чувствовал, как с каждым днём, с каждой неделей его тихое, хрупкое счастье становится всё более ненадёжным, ведь оно было построено на зыбком фундаменте умолчания и полуправды. И он всем своим существом, каждой клеточкой знал, что рано или поздно этот фундамент не выдержит и даст опасную, разрушительную трещину. ---