Танец холода и тепла

Их совместная жизнь постепенно обрела свой уникальный, слаженный ритм, похожий на хорошо отрепетированный, красивый танец двух половинок, идеально подходящих друг другу. Раннее утро почти всегда начиналось с сонных, ленивых, тёплых почелуев в полусне, когда первые робкие лучи солнца только начинали пробиваться сквозь щели в плотных шторах, окрашивая комнату в мягкие, пастельные тона. Потом следовала весёлая, хаотичная битва за ванную комнату, где Хёнджин, подобно большому, неповоротливому, но милому медведю, вечно путался у Феликса под ногами, а тот лишь с улыбкой терпеливо уступал ему место у раковины. Завтрак они готовили вместе, в идеальном тандеме: Феликс, собранный и аккуратный, жарил тосты и яичницу-глазунью, а Хёнджин с настоящим артистизмом и фантазией управлялся с блендером, создавая какие-то невероятные, яркие смузи из сезонных фруктов. Их студия, залитая светом и заваленная творческим хламом, стала самым точным и ярким отражением их союза. На одной стене висели смелые, экспрессивные, эмоционально заряженные работы Хёнджина — настоящий взрыв цвета, энергии и необузданных чувств. На другой — тонкие, детализированные, выверенные до мелочей скетчи Феликса, полные тихой, меланхоличной, глубокой красоты и лиризма. А посередине, на самой почётной позиции, висел их первый совместный рисунок, тот самый «Танец холода и тепла», ставший их неофициальным талисманом и символом их любви. Вечерами они часто работали бок о бок, каждый над своим проектом. Тишина в комнате в такие часы была комфортной, живой, наполненной лишь скрипом карандашей по бумаге, шелестом переворачиваемых страниц, их ровным дыханием и иногда доносящейся с улицы отдалённой городской симфонией. Иногда Хёнджин вставал из-за своего мольберта, подходил к Феликсу сзади, молча обнимал его за плечи, прижимался к его спине и целовал в шею, в самое чувствительное место.— Не устал? — тихо спрашивал он, его губы касались кожи Феликса.— Немного, — отвечал Феликс, откидываясь на его твёрдую, надёжную грудь и чувствуя, как напряжение постепенно покидает его тело. — Но с тобой всё легче. Всегда легче. Они были счастливы. По-настоящему, глубоко, обоюдно счастливы. Это счастье было тёплым, плотным коконом, который они сплели вокруг себя вдвоём. Но Феликс всё чаще и чаще ловил себя на том, что его беззаботный, звонкий смех внезапно обрывается, а на лице застывает маска напряжённости, когда раздавался звонок его телефона. Он установил для родителей отдельный, тревожный мелодичный звонок, и каждый раз, когда он раздавался, по телу Феликса пробегала холодная, неприятная дрожь, а в груди поселялся тяжёлый, ледяной камень. Он звонил им каждое воскресенье, ровно в десять утра по сеульскому времени. Эти еженедельные разговоры постепенно превратились для него в самую настоящую пытку, в испытание на прочность его актёрских способностей. Он научился искусно, виртуозно лгать, создавая для родителей параллельную, приемлемую и безопасную для их мировоззрения реальность. Он говорил о «друге» Хёнджине, но представлял его просто вежливым, спокойным соседом по комнате. Рассказывал о их «совместных учебных проектах», но тщательно опускал ту часть, где их руки переплетались под столом, а взгляды, полные обожания, говорили друг другу гораздо больше, чем слова. — Феликс-а, так не может продолжаться вечно, — как-то раз, лёжа в постели после страстной, но нежной ночи, тихо, почти шёпотом сказал Хёнджин. Его пальцы нежно, почти гипнотически перебирали пряди светлых волос Феликса. — Я вижу, как ты мучаешься и внутренне сжимаешься перед каждым звонком. Я вижу это по твоим глазам. Я не хочу и не могу быть твоим грязным, постыдным секретом.— Ты не секрет! — Феликс повернулся к нему, и его глаза в лунном свете были полны неподдельного отчаяния и боли. — Ты — самое светлое, самое чистое и настоящее, что есть в моей жизни, Хёнджин. Просто... пожалуйста, пойми и дай мне ещё немного времени. Они... они не поймут. Они другие.— А если они не дадут тебе этого времени? — упрямо, но без упрёка настаивал Хёнджин. Его красивое лицо в полумраке было серьёзным и печальным. — Миры не соединятся сами по себе, просто по нашему желанию. Их нужно соединять. Быть может, для этого придётся приложить силы. И даже если будет больно, очень больно, скрывать правду — это ещё больнее. Поверь мне. Его слова, увы, оказались пророческими. Развязка наступила стремительно, неожиданно и беспощадно. Мама Феликса позвонила не в воскресенье, а в среду, ближе к вечеру. Её голос в трубке звучал взволнованно, радостно и пронзительно знакомо. — Сынок! У нас для тебя огромный сюрприз! Мы с отцом купили билеты! Прилетаем через две недели! Хотим увидеть твою новую жизнь, твой университет, познакомиться с твоими друзьями! Мы так по тебе скучаем, не представляешь! Феликс онемел. Он сидел на полу посреди комнаты, окружённый разбросанными эскизами и папками, и весь его мир внезапно сузился до размеров маленькой, горячей точки в центре его лба, где яростно, как молоток, стучала паника. Кровь отхлынула от лица, сделав его мертвенно-бледным. — Ч-что? Так внезапно? — его голос прозвучал чужим, далёким. — У меня... скоро сессия начнётся, может, перенести на чуть позже?— Что ты, какой перенос! Папа с трудом взял отпуск в это время! Мы уже всё забронировали! Остановимся в отеле рядом с твоим университетом, не будем тебе мешать. Ой, как же здорово, мы наконец-то тебя увидим! Когда он положил трубку, его руки дрожали так сильно, что он с трудом удержал телефон, чуть не уронив его. Хёнджин, стоявший у плиты и помешивавший варившийся рамен, понял всё без слов, одним лишь взглядом на его побелевшее, искажённое ужасом лицо. Он тут же выключил огонь и быстро подошёл к нему, опустившись на колени на пол.— Они едут? — тихо, уже зная ответ, спросил он. Феликс лишь молча, беспомощно кивнул, не в силах вымолвить ни слова, словно язык прилип к гортани. Хёнджин обнял его, прижал к своей тёплой, сильной груди, и Феликс почувствовал, как его собственное ледяное тело постепенно начинает оттаивать от этого тепла. — Всё будет хорошо, солнышко, — сказал Хёнджин, но в его обычно таком уверенном голосе слышалась та же неуверенность, тот же подспудный страх. — Я буду с тобой. Мы скажем им вместе. Всё будет хорошо. Я обещаю. Но Феликс не верил. Не мог поверить. Эти две недели ожидания стали для него временем медленного, мучительного погружения в самый настоящий ад. Он почти перестал спать. Ночью он лежал с широко открытыми, горящими глазами, прокручивая в голове десятки возможных сценариев этого разговора. Все они заканчивались одинаково плохо, а некоторые — просто катастрофически. Он почти перестал есть. Еда, которую готовил Хёнджин, вставала у него в горле плотным, безвкусным комом, вызывая тошноту. Он механически, как робот, ходил на пары, но не слышал ни слова из того, что говорили преподаватели, не видел ничего вокруг. Его мир, такой яркий, красочный и наполненный смыслом ещё месяц назад, стал серым, беззвучным и абсолютно плоским. Хёнджин изо всех сил пытался вернуть его, вытащить из этой пучины. Он готовил его любимые австралийские блюда, которые сам научился делать по видео из интернета, включал австралийские фильмы и сериалы, пытался затеять их старые, дурацкие танцы посреди комнаты под зажигательную музыку, как они делали раньше. Но Феликс лишь слабо, натянуто улыбался в ответ, а потом снова отстранялся, уходя в себя, его улыбки были быстропроходящими и не достигали глаз. Он видел, как Хёнджин из-за него страдает, как он переживает, и это осознание заставляло его чувствовать себя ещё более ужасно, виновато и ничтожно. Порочный, саморазрушающий круг замыкался, становясь всё туже. Родители приехали в ясный, холодный, по-зимнему прозрачный день. Их встреча в аэропорту Инчхон была слезливой, шумной и полной крепких, долгих объятий. Феликс видел, как сияют их лица, как они с гордостью и любовью разглядывают его, и с каждым их счастливым, ничего не подозревающим взглядом невидимая петля на его шее затягивалась всё туже и неумолимее. Он водил их по университету, показывал свои работы, свои скетчбуки, и они искренне восхищались, хвалили его, гладили по голове, как в детстве. Они ужинали в уютных ресторанчиках в центре Сеула, и Феликс чувствовал себя актёром, играющим в самом сложном и отвратительном спектакле своей жизни, где каждая фраза, каждое слово были частью тщательно продуманной лжи. Тот вечер, когда всему должен был наступить конец, настал. Они сидели в их студии, такой родной и знакомой, которая вдруг стала чужой и враждебной. Мама Феликса умилялась уютному творческому беспорядку, разглядывая развешанные повсюду работы. — Как же здесь мило, уютно, сынок! И какой, должно быть, талантливый у тебя сосед! — она показала на смелые, яркие работы Хёнджина на стене. — Надеюсь, он тебя не сильно напрягает? Вы хорошо ладите, не ссоритесь? Феликс посмотрел на Хёнджина, который сидел напротив, на краешке дивана, сжавшись в комок. Он был бледным, но держался с потрясающим достоинством и спокойствием. В его больших карих глазах Феликс увидел безграничную любовь, безусловную поддержку и готовность разделить с ним всё, что угодно. И это придало ему последние, остаточные крупицы сил, последнюю решимость. — Мама, папа... — его голос прозвучал хрипло, ему потребовалось сделать паузу, чтобы собраться с духом, прогнать ком из горла. Потом он взял Хёнджина за руку, и его пальцы немедленно сжали его в ответ, крепко, уверенно, как якорь в бушующем море. — Хёнджин — не просто мой сосед. И не просто друг. Мы... мы встречаемся. Я люблю его. Очень. Тишина, воцарившаяся в комнате после этих слов, была оглушительной, абсолютной. Она была плотной, тяжёлой, как расплавленный свинец, давящей на уши и на разум. Лицо матери вытянулось от непонимания, потом медленно, как в замедленной съёмке, начало распадаться, как песчаный замок под накатом мощной волны. Лицо отца стало каменной, непроницаемой маской, за которой бушевали самые тёмные эмоции. — Что... что ты сейчас сказал? — прошепелявила мать, её глаза округлились от чистого, неподдельного ужаса, словно она увидела призрак. Я люблю Хёнджина, — повторил Феликс, и на этот раз его голос окреп, в нём зазвучали стальные, негнущиеся нотки. Внутри него что-то щёлкнуло — странное, истерическое, почти пьянящее бесстрашие, рождённое отчаянием и усталостью от лжи. — Он мой парень. Мы живём вместе. Мы любим друг друга. Это — главная правда моей жизни. Отец медленно, очень медленно поднялся с кресла. Его стул с оглушительным, как выстрел, грохотом упал на пол. — Ты совсем с ума сошёл? — его голос был низким, шипящим, полным неподдельной, первобытной ненависти. Он смотрел не на Феликса, а на Хёнджина, и его взгляд был подобен удару кинжала. — Это что, болезнь такая? Это он тебя в это втянул? Этот... педик? — Никто никого ни во что не втягивал! — впервые за весь вечер громко, чётко заговорил Хёнджин, вставая во весь свой внушительный рост. Его голос дрожал, но не от страха, а от сдерживаемого, кипящего гнева и обиды. — Мы любим друг друга. Это просто случилось. Так бывает. Это нормально! — Заткнись, тварь! — рявкнул отец Феликса, обращаясь к нему, как к назойливому, отвратительному насекомому, не стоящему даже взгляда. Потом он перевёл взгляд, полный ярости и презрения, на сына, и в его глазах было что-то первобытное, ужасное и нечеловеческое. — Ты живёшь с ним? Под одной крышей? Ты спал с ним? Ты... ты нам противен. Ты понимаешь? Противен! Слово «противен», тяжёлое и ядовитое, повисло в воздухе комнаты, словно облако удушливого, отравляющего газа. Феликс почувствовал, как его резко, физически тошнит, у него закружилась голова. Мать разрыдалась, закрыв лицо руками, её плечи тряслись от рыданий. — Пак Чжи Вон, успокойся, ради бога! — попыталась она вступиться, но в её глазах, полных слёз, читался тот же самый ужас, то же самое отвращение и непонимание.— Нет, Мин Чжин! Это наш сын! Наша плоть и кровь! И он... он стал извращенцем! — отец ткнул пальцем в сторону Хёнджина, его палец дрожал от бессильной ярости. — Выбирай. Сейчас же. Или ты сию секунду собираешь свои вещи, едешь с нами в отель, мы аннулируем твой контракт на аренду этой конуры, и мы забудем этот кошмар, как страшный сон. Мы найдём тебе хорошего врача, психолога. Или... или ты остаёшься с этим... и ты больше не наш сын. У тебя нет семьи. Ты нам мёртв. Ты понял? Мёртв! Феликс смотрел на них — на искажённое чистой, неподдельной яростью лицо отца и на заплаканное, полное осуждения, страха и отвращения лицо матери. Он видел их так называемую «любовь» — условную, хрупкую, данную ему только при соблюдении всех их правил, их представлений о «нормальности». Он посмотрел на Хёнджина. На его большое, честное, испуганное, но такое родное и любимое лицо. На его руку, все ещё сжимающую его пальцы, как последнюю нить, связывающую его с реальностью, с жизнью. Он сделал шаг вперёд, к Хёнджину, встав с ним плечом к плечу, чувствуя его твёрдое, надёжное присутствие.— Я остаюсь с ним. Это прозвучало как окончательный, бесповоротный приговор. Мать Феликса издала душераздирающий, животный вопль, полный отчаяния. Отец, побагровев от ярости, выкрикнул: «Мёртв для нас! Ты больше не наш сын!», схватил за руку рыдающую жену и буквально выволок её из квартиры, не оглядываясь. Дверь захлопнулась с таким оглушительным, финальным звуком, будто в его душе, в его старом мире, рухнула последняя опора, последняя надежда. Феликс стоял посреди комнаты, не двигаясь, не дыша. Он не плакал. Он просто смотрел в пустоту на месте, где только что стояли его родители, его прошлая жизнь. Хёнджин, сам бледный и потрясённый, сделал шаг к нему, попытался обнять его, прикоснуться к нему, но Феликс резко, почти отчаянно дёрнулся и отстранился.— Не трогай меня, — прошептал он, и его голос был безжизненным, пустым. — Пожалуйста... просто не трогай меня сейчас. С этого дня для них обоих начался самый настоящий, беспросветный кошмар. Феликс погрузился в глубокую, непроглядную, чёрную как смоль депрессию. Он полностью перестал ходить на пары, перестал мыться, бриться, есть. Он просто лежал на кровати, уставившись в белый потолок, и его глаза, всегда такие живые и яркие, были пусты, как у мертвеца, в них не было ни искорки. Хёнджин делал всё, что мог, что было в его человеческих силах. Он готовил ему еду, которую Феликс не притрагивался, она просто стояла на тумбочке и холодела. Он пытался говорить с ним, уговаривать, умолять, но в ответ получал лишь гробовое молчание или односложные, безразличные мычания. Он пытался обнять его ночью, прижать к себе, дать ему хоть каплю тепла, но Феликс всегда отворачивался к стене, и всё его тело было напряжённым, одеревеневшим и абсолютно неприступным. Он превратился в бледную, безмолвную тень, в призрака, который терзал Хёнджина своим молчаливым, но таким громким страданием. Хёнджин чувствовал себя абсолютно беспомощным, разбитым. Он злился — на родителей Феликса, на весь несправедливый, жестокий мир, а иногда, в самые тёмные, самые стыдные минуты отчаяния, — и на самого Феликса. Почему он не борется? Почему позволил им так сломать себя? Почему их любовь, такая сильная, настоящая и красивая, не стала для него щитом, опорой, спасением? Однажды вечером, спустя три недели после отъезда родителей, чаша его терпения, страха и отчаяния переполнилась. Хёнджин, вернувшись с подработки — разгрузки товаров в ближайшем супермаркете, — увидел на тумбочке нетронутую тарелку с едой и Феликса в той же самой позе, что и утром, когда он уходил. Его собственные нервы были натянуты до предела, как струны. Усталость, постоянный страх, чувство полного бессилия — всё это смешалось в нём в один большой, болезненный, невыносимый клубок. — Феликс! Хватит! — он не выдержал, схватил его за плечи и с силой посадил на кровати. — Ты должен взять себя в руки! Ты не умер, чёрт возьми! Они уехали, а ты здесь! Я здесь! Но ты просто лежишь и медленно умираешь, и я не знаю, как тебе помочь! Я не могу больше это видеть! Я не могу! Феликс медленно, очень медленно перевёл на него свой пустой, безжизненный взгляд. В его глазах не было ни жизни, ни упрёка, ни любви. Только бездонная, леденящая душу пустота. — Может, так и будет лучше? — его голос был безжизненным, монотонным шёпотом, словно доносящимся из-под земли. — Если меня не станет, всем станет легче. Ты будешь свободен. Они наконец успокоятся. Никто больше не будет страдать из-за меня. Эти слова, сказанные так тихо, спокойно и обречённо, повисли в воздухе, леденя кровь в жилах Хёнджина. Он отшатнулся, как от физического удара.— Что... что ты только что сказал? — его собственный голос сорвался на испуганный, дрожащий шёпот. — Ты не понимаешь, что говоришь... Это ужасно...— А что в этой жизни не ужасно? — вдруг, неожиданно крикнул Феликс, и в его глазах впервые за долгие недели вспыхнул огонь — огонь полного, абсолютного, доведённого до отчаяния. — Я потерял семью! Я вижу, как ты сгораешь, пытаясь спасти то, что уже не спасти! Я — якорь, который тянет тебя на дно! Я не хочу быть твоей обузой! Я не хочу видеть, как ты смотришь на меня с этой вечной жалостью и болью в глазах! Этот крик, полный ненависти к самому себе и ко всему миру, разорвал Хёнджина изнутри. Он не выдержал. Вся его боль, злость, усталость и бессилие вырвались наружу.— Хорошо! — закричал он в ответ, сам не помня себя. — Хочешь, чтобы я ушел? Чтобы я перестал тебя жалеть и мучить? Хорошо! Он, не раздумывая, схватил свою куртку и выбежал из квартиры, изо всех сил хлопнув дверью. Оглушительный грохот эхом прокатился по звенящей тишине опустевшей комнаты. Феликс остался один. В абсолютной, звенящей тишине, которую нарушал лишь стук его собственного сердца. Самые страшные слова были сказаны вслух. И теперь, когда минутный гнев ушёл, осталась только холодная, кристально ясная, неумолимая уверенность. Он был прав. Он — обуза. Он — причина всех бед и боли того единственного человека, которого любил больше собственной жизни. Значит, логичный выход был только один — убрать причину. Он встал с кровати. Его движения были медленными, но точными, выверенными, как у запрограммированного робота. Он подошёл к столу, взял чистый лист бумаги и ручку. Его рука не дрогнула ни разу, когда он выводил ровные, чёткие строчки: «Джинни, прости меня. За всё. Я люблю тебя больше жизни, но моя жизнь стала тюрьмой и болью для нас обоих. Будь счастлив. Найди того, кто не принесёт тебе столько горя. Твой Феликс». Он подошёл к аптечке, висевшей в ванной. Там, в глубине, лежали сильные снотворные, которые он тайком попросил у университетского врача, жалуясь на хроническую, изматывающую бессонницу. Полная, нетронутая пачка. Он вернулся на кровать, поставил рядом на тумбочку стакан с водой. Маленькие белые таблетки выглядели такими безобидными. Он взял первую. Потом вторую. Он глотал их горстями, одну за другой, запивая водой, не чувствуя ни вкуса, ни запаха. Он не думал о смерти. Он думал о свободе. О свободе для Хёнджина. Последнее, что он почувствовал, прежде чем сознание начало медленно и неотвратимо уплывать в тёмную, тёплую пустоту, — это горький, химический привкус во рту и странное, всепоглощающее, умиротворяющее спокойствие. ---