«Побочный эффект прототипа»

2:00       Луна уже давно висела в ночном небе, заливая серебристым светом комнату пугливой и невероятно умной мышки. Но Аки всё ещё сидела над ворохом отчётов, принесённых бойцами. Мысли путались, а пальцы сами тянулись к пустому пространству рядом. Она никогда не подозревала, что станет настолько зависима от тихого кошачьего урчания под ухом и тёплого, тяжёлого хвоста, нежно обвивающего её талию по ночам. Он всё ещё был на операции, и ей оставалось лишь ждать.       Дверь бесшумно отъехала, пропуская в комнату высокую, залитую лунным светом фигуру. Хошина вернулся. На нём не было и намёка на рану, но всё его тело было напряжено до предела: мышцы играли под кожей, будто живые змеи, а длинный хвост нервно и резко бил по воздуху, высекая невидимые раны из пустоты. Он вошёл и, не произнося ни слова, замер перед ней, его глаза, горящие в полумраке жёлтым огнём, были полны немой бури.       Аки, замершая на краю кровати с босыми ногами, касавшимися холодного пола, всё поняла без слов. Её собственное сердце сжалось от боли за него. Она молча раскрыла объятия, приглашая его в своё тепло.       Он не лёг. Он опустился перед ней на колени, могучий и внезапно такой уязвимый, и прижался лицом к её животу, обхватив её бёдра так крепко, будто она была его единственным якорем в бушующем море адреналина и ярости. Он был холодным, от него пахло озоном, порохом и холодным ветром с поля боя.       Аки заключила его в объятия, её маленькие ладони легли на его широкую, напряжённую спину. Она не двигалась, просто грела его своим теплом, пока его могучее тело сотрясали короткие, почти невидимые спазмы сдерживаемой энергии. Из её груди сами собой вырвались тихие, едва слышные успокаивающие звуки — те самые, что её вид издаёт для утешения детёнышей.       И это подействовало. Постепенно дрожь в его теле стала затихать. Его хвост, ещё недавно хлеставший как плеть, наконец расслабился и обвил её ногу слабым, но цепким кольцом, завершая круг их близости. Он сделал глубокий, сдавленный вздох, и всё его тело наконец обмякло, тяжёлым грузом доверившись ей. Он просто... наконец-то выдохнул.       Её руки плавно скользили по его широким плечам, ощущая под пальцами упругие, закалённые в боях мышцы, в которых всё ещё прятались остатки напряжения. Пальцы поднялись выше, к его иссиня-чёрным волосам, и с бесконечной нежностью коснулись маленьких, чутких ушек, которые, наконец, расслабленно прижались к макушке в безмолвном, но красноречивом знаке полного доверия и капитуляции.       — Как ты? — едва слышным шёпотом произнесла Аки, стараясь не нарушить хрупкую, интимную атмосферу, не прекращая своих успокаивающих поглаживаний.       — Я… устал, — тихо, почти в пол-голоса, пробормотал он, его слова немного заплетались от нахлынувшей усталости. — Немного. Но теперь ты рядом, и мне… лучше. — Замком ещё сильнее прижался к её ладони, как цветок к солнцу, а его глаза, полуприкрытые тяжёлыми веками, блаженно прищурились от удовольствия.       Химэдзи лишь мягко усмехнулась в ответ, и её пальцы, движимые инстинктом, принялись нежно почёсывать основание его уха, там, где шерсть была особенно мягкой и чувствительной.       И тогда случился перелом. Внезапная, обжигающая волна облегчения — осознание, что самое страшное осталось позади, что он здесь, с ней, в безопасности — смыла последние преграды. Его потребность чувствовать стала жгучей, физической, животной. Он плавно поднялся с колен, его движение было подобно подъёму большой кошки — мощному и беззвучному. Его тень накрыла её, но в ней не было угрозы, только всепоглощающая потребность в близости.       Он принялся тыкаться носом в её шею, в основание челюсти, оставляя на коже влажные, горячие следы коротких, прерывистых поцелуев. Его объятия сжались, становясь почти болезненно тесными, впиваясь в неё так, будто он пытался вобрать её внутрь себя, растворить в своей плоти. Это была не страсть желания, а первобытная, отчаянная страсть подтверждения: «Я жив. Ты жива. Мы вместе. И это — единственная правда».       Его губы, обжигающие, нашли её ухо, и он прошептал, голос срываясь на низкий, хриплый шёпот, полный непереносимой интенсивности:       — Ты не представляешь, как сильно я…       Он не закончил, не в силах подобрать слов, способных выразить эту всепоглощающую, дикую благодарность за само её существование в эту секунду. Вместо слов его губы и зубы нашли выпуклость ключицы, а затем мягко, но властно сомкнулись на её плече через тонкую ткань халата, он тут же повалил её на спину. Это не было укусом, причиняющим боль, а ритуальной, инстинктивной меткой — жестом хищника, который не ранит свою добычу, а заявляет свои права на самое ценное, окружая её всем своим запахом.       — Я знаю… — с лёгким полустоном выдохнула она, запрокидывая голову и ощущая, как по всему её телу пробегает электрическая дрожь. Её пальцы впились в его волосы, не отталкивая, а прижимая сильнее. Её собственный инстинкт понимал этот древний язык — язык прикосновений, запаха и легкой, символической боли, которая была для него единственным способом сказать: «Ты — моё спасение».       Страсть утихала и постепенно, на смену ей, приходило глубокое, всепроникающее спокойствие. Хошина с тихим, довольным вздохом перевернулся на спину, увлекая Аки за собой, так что она оказалась полулежащей на его груди, уткнувшись щекой в его плечо.       Могучий хищник превратился в огромного, мурлыкающего кота, и это урчание, низкое и размеренное, наполняло комнату музыкой полного умиротворения.       Чувствуя его абсолютное расслабление, Аки приподнялась на локте и принялась нежно массировать его виски, а затем перешла к основанию его настороженных ушек. Он не сопротивлялся, лишь блаженно прищурился, позволяя ей доминировать в этой нежной игре. Его собственный хвост лениво вилял по простыне, но вскоре его кончик начал проявлять любопытство, пытаясь поймать её собственный тонкий хвостик, который игриво уворачивался от него.       Она наблюдала за этой немой погоней, и на её губах появилась ласковая улыбка.       — Вот видишь? — прошептала она, проводя пальцами по его щеке. — Быть твоим личным массажистом — тоже входит в должностные обязанности?       Хошина приоткрыл один глаз, в его янтарной глубине вспыхнула озорная искорка. — Самая важная обязанность, — его голос прозвучал лениво и бархатисто. — Требую исполнения... на постоянной основе. Оформлю приказ... завтра. — Его хвост наконец-то настиг её хвостик, нежно обвив его, чтобы положить конец их немой игре и завершить картину абсолютного единения.       Чувствуя, как его тело становится всё тяжелее и безвольнее под её ладонью, Аки поняла — ещё несколько поглаживаний её любимого хищника, и он провалится в сон окончательно. И он, словно поймав эту мысль, тут же принялся устраиваться поудобнее, как большой кот, ищущий самое мягкое место.       Соширо сполз чуть ниже, устроившись поудобнее, и уложил голову прямо ей на грудь. Его ухо, чуткое и тёплое, прижалось к ней, прислушиваясь к ровному, спокойному стуку её сердца. Этот ритм был для него лучше любой колыбельной — неоспоримое доказательство жизни, покоя и её присутствия.       Она обняла его за плечи, её пальцы бессознательно перебирали его чёрные как смоль волосы. Последней осознанной мыслью, прежде чем сон накроет и её, стало понимание: её самое гениальное и важное изобретение — не линзы для Наруми и не усовершенствованная броня. Это её личный, уникальный рецепт умиротворения для этого могущественного, уставшего хищника. Рецепт, состоящий из тепла, тишины и доверия.       — Спать, — тихо скомандовала она, уже почти во сне.       Голос, донёсшийся снизу, был низким, густым от наступающего забытья и таким тихим, что она почувствовала его вибрацию скорее кожей, чем услышала ухом: — Уже сплю. Только не двигайся... Ты сбиваешь ритм.       И она замерла, улыбаясь в темноту, сознавая, что это самая важная и почётная миссия в её жизни — быть живым метрономом для спящего зверя.