Под пушечный залп

Эндрю просыпается посреди ночи от звука, будто на соседней койке кто-то умирает. Технически, тот, кто спал на ней последние полгода, и должен быть мёртв, как и половина их роты, которых унесло последнее наступление. И оттого такими злыми взглядами сверлили сослуживцы Эндрю незнакомца, которого он привёл и уложил на кровать их ещё вчера живого боевого товарища, друга, отбившись простой, ничего не значащей фразой про пополнение состава, не дав и дня на личный траур. Наверное, будь Эндрю на их месте, тоже обозлился бы. Потому он и не стремился заводить здесь лишних знакомств. Даже мысль, что он может потерять Ники или Аарона, разрывала его сердце на куски, ошмётки кровавой массы, растекавшейся потом по всему телу холодной жижей с запахом смерти, заставляя холодеть от кончиков пят до макушки. Эндрю рационален, ему не нужны новые причины для тревог, а статистика выражается весьма ясно: чем больше людей ты впустишь в своё сердце, тем больше вероятность, что кто-то среди них умрёт. А ещё, что легче закрыть входную дверь перед лицом нового человека, чем после вытолкать его из своего дома, когда тот уже пробрался внутрь и крепко вцепился в твой уютный, мягкий диван. Легче убедить людей вокруг, что ты бесчувственный мудак, которому ни до кого нет дела, чем потом убеждать в этом самого себя, держа на руках чужое холодное тело. И хотя Абраму своей двери он тоже не открыл, его он не может оставить помирать на пороге. Глаза спросонья с трудом привыкают к темноте, и Эндрю едва ли понимает, что происходит на соседней койке, изо всех сил щуря глаза. Хватает подушку — первое, что попалось под руку — на случай, если кто-то из оскорблённых им вояк пришёл мстить и надо отбиваться. Но те мирно спят в своих кроватях — храпят, сопят, кто-то даже тихо скулит, но Эндрю не вправе осуждать того, кто скорбит по своей потере. Да и дела ему нет, если это не его семья — их всё ещё разделяет толстая, крепкая дверь, через которую до его ушей не доносится ни звука чужих страданий. Только кашель Абрама, который, судя по всему, пытается придушить себя подушкой — так сильно зажимает ей свою голову. Понятно теперь, почему только Эндрю это слышит. Когда глаза уже достаточно привыкают в темноте, и он может различить силуэт своего подопечного, Эндрю силой отбирает у него подушку, за волосы вздёрнув наверх, вперив в него свой коронный суровый взгляд. Обычно одного его вкупе с его вечно угрюмым видом и репутацией парня, что в одиночку избил как-то четверых своих сослуживцев, хватало, чтобы даже самый дружелюбный новобранец передумал подходить и заводить с ним дружбу, Аарон тут же закончил флиртовать с симпатичной, по его мнению, сестрой милосердия, а Ники прекратил паясничать и действовать ему на нервы. Правда, в этот раз царящая вокруг темнота не сыграла ему на пользу, потому что Абрам всё продолжает пытаться выплюнуть из себя жизнь, только на этот раз зажимает себе рот рукой, буквально вдавливая её в челюсть, а второй с силой царапает запястье Эндрю, заставляя выпустить. Тот шипит, а Абрам падает на матрас, продолжая захлёбываться. И до проснувшегося теперь окончательного мозга Эндрю доходит, что тот вовсе не пытался ускорить своё попадание в лучший (или худший) мир, а что ему просто-напросто нечем дышать. Он обхватывает его за талию и несколько раз стучит по затылку, но Абрам скидывает его руку, отрицательно помотав головой. — Прос… тыл… — выдавливает он сиплым голосом, когда кашель наконец заканчивается и он осторожно отводит руку ото рта. — Всё… в норме… — он поднимается на ноги, хватая с изножья свои штаны с рубашкой. — Иди спи… Сам разберусь… Эндрю на это фыркает, но тоже торопится накинуть на себя одежду. В коридор, тихо, без обуви, они выходят вместе, и Абрам придирчиво оглядывает его, слабо хмыкая. — А я думал, неправильные пуговицы — это нарочно, — так же сипло произносит он, потирая заложенный нос. — Бунт против системы… — За бунты у нас тут смертная казнь полагается. — Разве ты не говорил вчера, что смерти не боишься? — Я не боюсь смерти, если она послужит моей цели. Но я боюсь умереть, как идиот. — Понятно, — кивает Абрам, оглядываясь по сторонам. — Где тут кухня? Мне бы чаю… — Тебе бы лекарств. Нормальных. — Чай — нормальное лекарство, — насупивается Абрам, сложив руки на груди. — Просто доведи меня, и иди дальше спать. — И как ты предлагаешь мне спать, зная, что ты загибаешься в каком-то углу от неумения о себе позаботиться? — Эндрю закатывает глаза, схватив Абрама за руку, тащит его за собой. — Только попробуй вырваться, за ноги потащу, головой по полу. — А если я об угол стукнусь… — причитает Абрам. — Я важный информатор, если ты забыл! Моя голова должна пребывать в полной сохранности и безопасности! — Тогда за голову и потащу. А углы будешь собирать ногами и руками, — Эндрю заворачивает за угол, кивая недоумевающей охране на своём пути, мол, «так нужно». Непрекращающийся кашель из глотки Абрама, впрочем, говорит сам за себя. — И потом спрошу, сколько их было по пути. За каждый несосчитанный будешь давать мне кусочки информации. — А если откажусь? — хмыкает Абрам за его спиной. — Будешь вскрывать по шву, пока не соглашусь? Эндрю останавливается так резко, что Абрам за ним не успевает затормозить, врезаясь ему в спину. Миньярд, обернувшись, хватает его за подбородок, сжтмая со всей силы, заглядывая в глаза. — Я уже говорил, что не сторонник бессмысленной жестокости, — медленно чеканит он каждое слово, глядя прямо в голубые глаза напротив. — И что против тебя насилие как раз-таки бесполезно. И я не стану тебя калечить, зная, что ничего не добьюсь, просто ради собственного удовольствия, — он сплёвывает на пол, и Абрам дёргается в сторону, чтобы не попасть под этот выстрел. — Так что не смей ставить меня в один ряд с… кого бы ты себе сейчас не представлял на моём месте, — он отпускает чужое лицо, возобновляя путь. — Я не намерен чувствовать омерзение к себе за то, чего даже не делал. С полминуты между ними царит абсолютная тишина, прерываемая лишь эхом их шагов, отдающимся от стен пустых коридоров. Они останавливаются у двери казармы медиков, и Эндрю, сделав Абраму шаг оставаться на месте, на цыпочках пробирается внутрь. Аарон спит крепко, свернувшись в позе эмбриона, на койке почти у самого входа. Эндрю подходит ближе, забираясь рукой под его подушку, где брат хранит свой ключ от подсобки с лекарствами, вдруг чувствуя, как резко вцепились в его руку чужие пальцы. Он шипит, сцепив зубы, помня, что ему нельзя шуметь, поднимает глаза выше, сталкиваясь с яростным взглядом Аарона. Кажется, он успел забыть, что брат спит так же чутко, как он сам. Одинаковый набор генов, как он там говорил. — Ты кто ещё такой? — Ты, только лучше в миллион раз. — Эндрю? — одного предположения хватает, чтобы хватка с его запястья исчезла тут же, а сам Аарон испуганно сжался, сев на кровати. — Что ты тут делаешь? Сколько времени? — Ещё достаточно, чтобы тебе выспаться. — А тебе? — страх сменяется настороженностью. — Почему ты здесь? И зачем тебе мой ключ? У Эндрю несколько секунд, чтобы ответить что-то, прежде чем его подозрительный близнец перестанет верить ему на слово и пойдёт сам удостовериться, что происходит за дверью. Но если он, не думая, выпалит правду, Аарон подорвётся всё равно, потому что, пусть он и не знает всего, со слов Эндрю наверняка уяснил себе, что жизнь и здоровье Абрама сейчас дорого стоят для его брата. А Эндрю правда не хочет втягивать его сильнее, чем сделал это уже. — Хотел проверить, не осталось ли там водки со вчерашней попойки, — выдаёт он в итоге первое, что приходит в голову. — Ты же не пьёшь… — настороженно, медленно произносит Аарон, то и дело поглядывая на ключ, зажатый между пальцев Эндрю. — А сегодня захотелось, — не сдаётся Эндрю. — Спать не могу. Только задремаю, и тут же вскакиваю от кошмаров. — От каких кошмаров? — Ты не хочешь знать. — А если хочу?! — Аарон, сам не осознавая, повышает тон, и Эндрю затыкает его ладонью, оглядываясь по сторонам, не проснулся ли ещё кто. Он с минуту прислушивается к тишине вокруг, пока Аарон, поняв свою ошибку, ещё больше зажимается. — Ты же мне совсем ничего не рассказываешь, — говорит он даже тише прежнего. — Ладно Ники, но ведь я не такая размазня. Ты можешь поговорить со мной, вывалить всё, что на душе, разделить с кем-то свой груз, — он слабо, еле-еле улыбается. — Может, тогда и не придётся топить своё горе в бутылке, когда знаешь, что не один. — Выбираю бутылку, — Эндрю вскакивает с кровати, всё ещё сжимая ключи между пальцев, когда Аарон с силой цепляется за его штаны. — Почему ты не хочешь довериться мне? Я ведь твой брат. — Именно поэтому. Мог бы и сам догадаться, — язвит Эндрю, уже злой. Он слишком надолго оставил Абрама одного. Мало ли что может прийти в голову этому полоумному. — Или тоже хочешь посреди ночи бегать за стаканом спиртного от вида человека, которому на ходу пробило голову? Или оторвало взрывной волной ноги? Или потерявшего рассудок при виде смерти товарища, друга, любовника? Брата? Ты правда хочешь хранить это всё в своей голове, не зная, когда твой разум решит подкинуть тебе эти воспоминания, оставив загибаться в ужасе и чувстве вины, что ничего не сделал? Потому что это, что происходит с Эндрю. Потому что это то, что он видит. Не сейчас, когда голова до отказа забита другими заботами, но видит. В моменты, когда на душе спокойно, а вокруг мирная тишина, пока он балансирует на грани реальности и дрёмы, память любит подбрасывать ему эти картины. Он дал себе обещание не привязываться ни к кому, кроме своих братьев, но ведь он не бездушный исполнитель чужих планов и разносчик смертей. Он человек. Человек, которому дали в руки оружие, которого выпустили однажды на поле боя вместе с тысячами таких же людей, дав прямую команду «смотри вокруг и запоминай. Делай, как они. Не дай себя убить». Человек, мальчишка восемнадцати лет, чья пуля однажды вошла кому-то в шею, такому же мальчишке, как он сам. Его образ навсегда отпечатался на обратной стороне век Эндрю. Высокий, черноволосый, с серыми, тусклыми глазами, его странный, гнусавый язык, на котором он что-то он бессвязно бормотал, пока жизнь медленно покидала его тело. Его первая жертва. Эндрю понимал где-то на подкорке сознания, что не стоит так зацикливаться, что стоит лучше сбежать прочь, чтобы воспоминание отложилось в его голове коротким отпечатком, единичной фотографией, а не плёнкой видео с грустной музыкой на фоне. Но ноги его будто приросли к земле, пока он смотрел в медленно закрывающиеся глаза того парня, не дыша и не моргая, пока его фотографическая память любезно записывала каждую деталь в свой маленький блокнотик, чтобы после швырнуть в Эндрю лицо это убийство. Это, и ещё одно, и ещё, и ещё, и ещё… И каждый раз мальчишки, а иногда и девчонки, такие же молодые, как он сам. Иногда он даёт им возможность уйти. Когда противник его безоружен, повален на землю, а в глазах истинный ужас и тело трясётся, как в лихорадке, Эндрю не добивает. Эндрю отворачивается и уходит, убегает, целясь в голову тому, кто метит убить его товарищей. Не потому, что так рвётся защищать безвестных ему людей, но потому что это война. В которую его втянули против воли, но всё же война. И если каждый их солдат, как он, сложит оружие, просто потому что не хочет, не желает убивать таких же молодых, зелёных ребят, как они, то эти самые ребята поубивают их сами. Сомнут, растопчут, сотрут в порошок, а следом доберутся и до их близких. До близких Эндрю, которых он обещал сам себе, что убережет от любой опасности, любой жестокости, что может настигнуть их здесь, в этом земном аду, даже если она лишь в его голове. А Эндрю Миньярд не даёт обещаний, которые не сможет исполнить. — Я военный медбрат, если ты не забыл, — голос Аарона звучит не в сравнение ровно, почти что пусто, и Эндрю даже в окружающей их тьме знает, что брат не смотрит на него. Глядит в стену, на дверь, на ткань своей простыни. Куда угодно, но не на Эндрю. — То, о чём ты сейчас говоришь, я вижу тоже. Зашиваю, отрезаю, пихаю таблетки для успокоения души, в которых даже не уверен, что они законны. И как видишь, ещё в твёрдом уме и здравом рассудке, и к спиртному почти не прикасаюсь. Я не слабее тебя, Эндрю. — А я, как видишь, прикасаюсь, — Эндрю вырывается из чужой хватки. — Так что, если тебе угодно, можешь считать, что слабее я. Настолько, что боюсь лишний раз вспоминать то, что вижу по ночам, чтобы тебе о том рассказать. — Врёшь. Ты не такой, Эндрю. Ты не трус. — Я тоже думал про тебя, что ты не храбрец. Иногда даже близнецы не способны друг друга понять. Если Аарон и хотел что-то на это ответить, Эндрю его опережает, скрывшись за дверью казармы. Прислоняется к ней спиной, прислушавшись, не решил ли его брат за ним последовать. Вроде тихо. — Это не чай. — А ты не слепой, — Эндрю поворачивается к Абраму, недовольно цокая — и так уже больной, а сидит на холодном полу, вжавшись в стенку, как бедный родственник. — Если ты в настроении делиться очевидными фактами, лучше расскажи те, что мне интересны. — Но раз ты их не знаешь, выходит, они не очевидные, — слабо улыбается Абрам, ойкая, когда Эндрю одной рукой вздирает его на ноги. — Ох… Вау… — Тогда расскажи мне что-нибудь неочевидное, — Эндрю, особо не разбрасываясь лишними эмоциями, покрепче хватает его за запястье, снова потянув за собой. — Дай-ка подумать… — выдыхает Абрам, как безвольная кукла, плетясь следом. — Как тебе такой: для слабака и труса ты слишком решителен. Слишком много добровольно на себя берёшь. До Эндрю смысл сказанных слов доходит лишь спустя несколько секунд, когда они впритык подходят к подсобке медиков. Ещё несколько секунд он тратит на обдумывание, предъявить ли Абраму за то, что он подслушивал, или лучше врезать разок, но в итоге решает отказаться от обеих идей. — А ты слишком хочешь жить для того, у кого нет чего-то, ради чего жить стоит, — парирует он, не поворачиваясь, пока возится с ключом в замке, в темноте пытаясь вставить его верно. — Забраться в какую-то глушь, без мечты и амбиций, не имея ни с кем связей, раз так боишься, что в тебе признают кровь твоего отца по одному лишь лицу, вечно прятаться, как мышь, в своей норке — таково твоё главное желание. И ничего из этого у меня язык не повернётся назвать жизнью. Тем, ради чего стоило терпеть прежде всю эту боль в призрачной надежде на случайное удачное стечение обстоятельств. — А обязательно должна быть какая-то причина, чтобы хотеть жить? — голос за спиной всё ещё сиплый, но Эндрю слышит в нём нотки раздражения. — У людей есть кое-что под названием «инстинкт самосохранения», если ты не знал. Я хочу жить, потому что не хочу умирать. Не хочу страдать от боли, пока меня будут убивать. Не хочу сдаваться, пока ещё есть шанс побороться за свою жизнь. — За жизнь или существование? — фыркает Эндрю, пока роется в склянках и банках, при слабом свете единственной лампы, ища нечто конкретное. Иногда его фотографическая память могла быть в его понимании белой полосой, когда подкидывала ему не идеально отпечатавшиеся на сетчатке глаза картины сотен мёртвых тел, а сохранившийся с первого раза внешний вид лекарства от простуды. А ещё от нервов и плохого сна. Наверное, если бы кошмары действительно мучали Эндрю так, как он описывал это Аарону, мог бы и себе налить ложечку из этой грязно-жёлтой склянки с потёртой этикеткой, но Абраму сейчас оно нужнее. — А в чём разница? — склоняет голову в вопросе тот, но послушно открывает рот, проглатывая лекарство, морщится от его горечи. — Говоришь одно и то же, только сначала по-простому, а потом по-заумному. — Существование — всего лишь путь от зарождения до гибели, — Эндрю возвращает склянку на место, закрывая лекарственный шкафчик, поворачивается к Абраму, опираясь копчиком на стену. — Всё вокруг нас существует, не задумываясь, зачем и почему, и умирает, так этого и не узнав: животные, всякие растения, каждые муха и комар, что летают вокруг нас. Есть даже бабочки, что появляются лишь затем, чтобы оставить потомство, а после сгинуть в небытие всего лишь за день, — вспоминает он что-то из того, что однажды читал с интересом ему Аарон из своих умных книжек. А заодно припоминает и как расплакался на этом моменте Ники, жалея насекомое, что не способно познать радости жизни, оттого, как мало срока отвела ему природа. Или Бог, если они всё ещё говорят о Ники. — И то, что описываешь сейчас мне ты, даже бессмысленнее, чем жизнь этой бабочки. Живя отшельником, ты даже потомства не оставишь. — Поосторожней со словами, — невесело хмыкает Абрам. А может, шмыгает носом. — Вдруг прислушаюсь и решу, что чем прожигать молодые годы без толку уж лучше сразу умереть. Вот прямо сейчас выбегу на улицу и закричу на всю округу, чтобы часовой какой-нибудь пустил пулю в лоб. А тебе вроде как нужен ещё живым. — Если несколько моих слов способны пошатнуть твой «инстинкт самосохранения», то желания жить у тебя нет уже. И ты лишь ищешь, на кого скинуть вину за свою слабость, чтобы не признавать, что за свои действия отвечаешь лишь ты сам. — Или ты невероятно хорош в убеждении. — Будь это так, ты бы уже выложил мне всё, что от тебя требуют, безо всякой сделки, — Эндрю едва успевает договорить, когда дверь в комнату резко распахивается и дуло чужого пистолета смотрит прямо на него. Полусонный мозг лихорадочно пытается осмыслить происходящее, как следом ситуация переворачивается на сто восемьдесят градусов, когда нападавший вскрикивает от боли, хватаясь за выкрученные руки. Абрам же стоит на трясущихся ногах, опершись одной рукой на стену, пока второй сжимает вырванный пистолет. Глаза его сверкают не яростью, но холодной сосредоточенностью, когда он командует сиплым, но оттого не менее грозным тоном: — На колени. И руки за голову. Неизвестный, за жалкие несколько секунд превратившийся из нападающего в жертву, ошарашенно пялится на него, давая Эндрю получше рассмотреть его лицо и определить уровень угрозы, которой в конечном итоге не оказывается вовсе. — Оставь его, — выдыхает он, повернувшись к Абраму. — Я его знаю. И сам уложу на лопатки, если понадобится. На самом деле, он в этом не уверен, не со свежими швами и мышечной массой парня напротив, но всё равно придаёт голосу нарочитой опасности. Как минимум, потому что даже Мэтт, кажется, тоже узнавший его теперь, ощущается не так опасно, как едва живой Абрам, подкошенный и со свежими ранами и нагрянувшей среди ночи болезнью, но всё равно среагировавший на врага даже быстрее Эндрю, обезоружив за каких-то пару секунд бывалого солдата. Он смотрит на Эндрю настороженно, будто проверяя, не лжёт ли тот. Прочитав неизвестно что по его как обычно беспристрастному лицу, пистолет он всё же опускает, хоть и не отбрасывает совсем, безвольным мешком с мясом падает обратно на стул, позволяя себе по новой закашляться. — И что это было, Бойд? — Эндрю одним сильным движением втягивает его внутрь, чтобы не маячил на проходе и не привлекал лишнего внимания, закрывает за ним дверь. — Я увидел свет в медкомнате посреди ночи, пока патрулировал. Подумал, что пробрался воришка. Откуда мне было знать, что это ты? — отбивается Мэтт, ещё раз потерев ушибленное запястье, переводит взгляд на Абрама, всё кашляющего в руку. — Ты приходил за лекарством для него? — Да ты гений. — Гений не гений, а работу свою выполняю, — лицо Мэтта становится серьёзным. — Какая бы ни была причина, ты не можешь шастать по базе среди ночи. А сюда захаживать вообще запрещено. А если бы тебя поймал не я, а кто-то более принципиальный? — Я бы просто сказал, что Аарон. — Ты даже не в его форме. — Не думаю, что кто-то стал бы вглядываться в его форму, пока в лицо упёрся ствол… — подаёт голос Абрам, откашлявшись наконец, но всё ещё трясясь всем телом, как в лихорадке. — Ну, тоже верно, — пожимает плечами Мэтт, позволяя себе короткий смешок. Опускается на одно колено перед чужим стулом, заглядывая новому знакомому в лицо. — И, не считая того, что ты чуть меня не убил, это было круто. — Я бы не стал тебя убивать, — вздёргивает бровь Абрам. — Понятия не имею, как и куда можно спрятать здесь такой большой труп, чтобы меня не поймали по пути. — Понимаю теперь, почему ты понравился Эндрю, — хмыкает Мэтт, ничуть не испугавшись и не обидевшись, привыкший на регулярной основе слышать подобное от близнецов. — Из какой ты роты? Не припомню что-то тебя. Кстати, я Мэтт. — Абрам, — кивает ему собеседник, бросив быстрый вопросительный взгляд на Эндрю. — Теперь из моей, — отвечает тот. — Новенький. Недавно прислали. — Только один? — подозрительно щурится Мэтт, глядя снизу вверх. — Так не бывает. Да и я бы узнал, если к нам в самом деле прислали подмогу. Колись, Миньярд, что ты недоговариваешь? — Если верить Ники, ты должен чувствовать себя особенным, раз он разговаривает с тобой в принципе, — отзывается Абрам, крепко задумавшись. — Выходит, теперь особенный не я один. Даже обидно немного. — Я оставил тебе пистолет, — фыркает Эндрю. — При том, что сам безоружен. — Хм, и правда… — тянет Абрам, глядя на оружие в своих руках, будто только сейчас осознал, что оно там есть. Подумав о чём-то, поднимает выше, на уровень головы, приставляет дуло к виску, с вызовом глядя на Эндрю. — Проверим, остался ли ещё у меня инстинкт самосохранения? — Вперёд, — отмахивается тот. Абрам растягивает широкий оскал, от уха до уха, почти как у Ники. Только опаснее, пугающее. У Эндрю мурашки бегут по коже от этого зрелища, но отнимать пистолет он не спешит. Знает, что не успеет, даже если протянет руку прямо сейчас в намерении выбить на пол опасную игрушку — спусковой крючок всё равно щёлкнет раньше. А ещё уверен, что на самом деле не щёлкнет. Не после всех этих речей Абрама о том, как важна ему собственная жизнь, даже пустая, лишённая любой радости. А вот Мэтт, испуганный, подбирается разом, глаза его бегают по Абраму, а рука тянется выхватить пистолет, но тот слабо отпихивает её коленом, даже на него не глядя. Всё ещё надеясь увидеть реакцию Эндрю. — Совсем-совсем за меня не беспокоишься? — Если бы не беспокоился, не притащил бы тебя сюда и не стал бы тратить на тебя дефицитное лекарство. Просто не ведусь на дешёвый блеф. — Ты мог просто заварить мне чай. — Я уже говорил тебе, что простуда чаем не лечится. — Она лечится временем. А чай помогает переждать, — на чужой осуждающий взгляд Абрам отвечает пожатием плеч. — Не у всех есть доступ к лекарствам в любой момент, когда захочется. — А у меня есть. Так что заткнись, и не неси чепухи. — Тебе просто лень кипятить воду, да? — осмеливается встрять Мэтт. Эндрю не считает нужным отвечать. Он в принципе никогда не считал нужным отвечать на чужие глупые вопросы. Иногда — на чужие вопросы в принципе. Даже на собственное имя откликается не всегда. Исключение существует только для Аарона, что после каждого сражения осматривает его тело досконально, несмотря на то, что Эндрю сам говорит ему, где ранен. Он настаивает, что тот может просто не знать о ране, не почувствовать из-за каких-то защитных реакций организма, блокирующих боль. Или боится, что Эндрю может соврать о неналичии смертельной раны, или гноя, или яда просто из-за нежелания заставлять его без смысла тратить на него свои силы. Потому что, получи Эндрю смертельную рану, он бы так и сделал. Вернулся бы лишь затем, чтобы испустить дух у них на глазах, не давать ложную надежду на плен или пропажу без вести, не погружать в пучину безумия и догадок. Ещё для Ники. Его болтовню Эндрю с некоторых пор слушает всегда, даже если делает вид, что это не так. Ему Эндрю всегда отвечает на вопрос «больно?», когда лежит под его иглой или щипцами, которыми тот дрожащей рукой извлекает застрявшую пулю или осколок гранаты. Только врёт иногда, что не больно совсем, когда на самом деле больно, но не слишком, чтобы лишний раз не нервировать. Ещё для Абрама. Тут Эндрю не знает, почему. Просто так вышло, что за те несколько часов, что они провели вместе, Эндрю ни разу его не проигнорировал. Даже когда тот и не ждал ответа на свою боль или смутную надежду в тёмной камере, в такой же тёмной казарме, полных незнакомых людей, сверлящих его презирающим взглядом. Наверное, просто времени прошло мало. И разговаривал он тоже мало. С тех пор, как Эндрю забрал его у Ники с Аароном, приведя в казарму, и до самой ночи, произнёс лишь одно слово — простое «спасибо», когда Эндрю отдал ему половину своего пайка, чтобы тот не умер с голоду. — Значит, так и было, — сам для себя делает выводы Мэтт, поднимаясь на ноги, протягивает приглашающе Абраму руку. — Давай я тебе заварю. Мне несложно. Только сначала верни мне пистолет. — Ты вроде как должен сейчас быть на посту, — вздёргивает бровь Эндрю. — А ты вроде как должен быть в своей постели, — повторяет его жест Мэтт, сложив руки на груди. — И твои братья вроде как не должны были отдавать тебе свои ключи. — А мне вроде как пообещали чай, — Абрам наконец отнимает пистолет от виска, передавая Мэтту, не без труда поднимается на ноги. — И, если вы тут ещё долго собираетесь спорить, я сам найду, где мне его заварить. Мэтт бросает на него быстрый взгляд, кивая несколько раз с растянутой мягкой улыбкой, прежде чем вернуть своё внимание Эндрю, склоняет голову набок в явном вопросе. Эндрю лишь пожимает плечами, отталкиваясь от стены, первым выходит из комнаты, не забыв перед этим потушить свет, выжидающе смотрит на Абрама. Тот растягивает довольную улыбку, когда они следуют за Мэттом в сторону кухни. Эндрю отворачивается, зевая в кулак. По-хорошему, он мог бы уже сейчас вернуться в кровать. Он, в принципе, может доверить Абрама Мэтту, знает его года полтора, с тех пор, как их роту перебросили в эту часть после того, как прошлую сильно сократили в составе вражеские пули. Уже тогда одного из его братьев думали перебросить на поле брани, но тогда это был Аарон. Эндрю помнит, как тряслись у того руки, каким бледным, несмотря даже на свою тёмную от рождения кожу, смотрелся Ники, и как сам Эндрю был готов на месте прирезать командира, что выдвинул это предложение, чтобы другие впредь побоялись. В тот момент он совсем не думал, что его за такое пристрелят на месте, и бояться впредь будет некого. Только «АаронАаронАарон» стучало без остановки в его голове, разгоняя кровь до таких скоростей, как не удавалось даже дулу противника у виска, когда его однажды пытались взять в плен (Эндрю, кажется, сломал тому парню пару рёбер, чтобы отвлечь и избавиться от последующей погони, пока его неудавшийся пленитель будет слишком занят собственной болью). Но тогда, будто уловив страх в глазах близнецов, на его место вызвалась женщина лет тридцати, апеллировав к своему большему опыту. Эндрю навсегда запомнил её имя, её лицо, и среди всех лишь его различал потом всегда на грани сознания, когда на поле ему штопали раны. Эбигейл Уинфилд, по документам. Эбби, как называла себя она сама, все знавшие её врачи, все солдаты. Даже Ваймак, на людях придерживающийся официального тона даже со своими сыновьями. Женщина, возможно, спасшая тогда жизнь его брату. — Итак, — Мэтт, закинув угли в решётку самовара, с дружелюбной улыбкой оборачивается к ним. — Что можешь рассказать о себе, чтобы Эндрю не вскрыл тебе глотку за длинный язык? — Я начинаю думать, что ты плохой парень, — Абрам с усмешкой глядит на Эндрю, подпирающего собой стену. — Я с первого взгляда понял, что ты не слишком умный. — Со второго, — поправляет его Абрам. — Готов спорить, что с первого взгляда ты подумал, что я труп. — Что ты был недостаточно умным живым, чтобы оказаться трупом. — Хм. Имеет смысл, — Абрам всё же возвращает внимание Мэтту, складывает руки вместе, чуть наклонившись вперёд. Эндрю невольно приковывает свой взгляд к его спине, решив, что тот сейчас свалится, но, убедившись, что это не так, возвращается к разглядыванию старенького самовара. — Итак, ты уже знаешь моё имя. Думаю, мой любимый цвет не считается военной тайной, так что это серый. Терпеть не могу фрукты, но с радостью съем хоть тележку овощей. Лучше обращаюсь с ножом, чем с пистолетом… — Воу-воу-воу, — обрывает его Мэтт. — Мне кажется, разговор свернул куда-то не туда. — Ты попросил рассказать что-то о себе, — невинно пожимает плечами Абрам. — Кстати, кажется, я пропустил несколько раз твою очередь, — руки перемещаются выше, подпирая подбородок, спина снова выпрямляется, откидываясь на спинку стула. — Как-то нечестно. Что ты расскажешь взамен? — Хм, — Мэтт задумчиво опускает глаза в пол, постукивая пальцами по столешнице, вновь поднимает их к Абраму. — А что ты хочешь знать? — Когда будет готов мой чай? — Минуты через три. Следующий вопрос? — Не знаю, — признаётся Абрам, но, подумав немного, всё же спрашивает. — У тебя есть смысл жизни? — Какие-то у тебя неправильные вопросы для первого знакомства, — хмыкает Мэтт. — Начинаю думать, что до Миньярда у тебя не было друзей. Без обид, ладно? — он обеспокоенно заглядывает Абраму в лицо, но тот лишь неопределённо ведёт плечами. — Тогда я счастлив быть одним из первых, — добавляет он с улыбкой. — Если честно, никогда особо не задумывался о таком. Думаю, когда ты доволен своей жизнью, ты особо не задумываешься «есть ли в этом смысл?» или «что будет после смерти?». Ты просто… живёшь. И наслаждаешься всем, что тебе эта жизнь даёт. Абрам звучно хмыкает, оглядываясь на Эндрю с видом победителя. Тот даже плечами не пожимает. Он вбросил ту фразу просто чтобы оставить за собой последнее слово, может ещё, задеть за живое, выплеснуть так поднявшуюся злобу на то, что кто-то иной вторгся в его личное пространство, куда Абрама никто не звал. И ему не то чтобы на самом деле есть дело, если он хочет прожигать оставшиеся годы бабочкой-подёнкой. Ему просто нужна от него информация, которую можно обменять на безопасность для Ники. А Абраму от него нужна уверенность в собственной защите, выполненное обещание, и Эндрю ему это даст. Может, даже подбросит контакты того умельца, что подделывал документы Ники, чтобы смог быстрее затеряться среди однообразной людской толпы, вновь став для Эндрю не более чем фоном, прохожим, случайно попавшим в объектив камеры его памяти. И если этот прохожий видит небо зелёным, Эндрю не станет тратить свои силы на то, чтобы убедить его, что оно голубое. Хотя, сейчас скорее серое. Облака то и дело мешаются с дымом орудий, воздушных отходов заводов, где денно и нощно трудятся люди в тылу, воздух отравлен газовыми атаками и пеплом чужих сожжённых тел, что разнёс безмятежный ветер. Прошло два года, но даже если все уже приняли новый цвет, Эндрю всё ещё отчётливо помнит, что небо было голубым. Что однажды оно снова станет голубым, чистым и тихим. Однажды война кончится. Однажды они вернутся домой, все втроём. Замкнутся вновь своим маленьким кружком, залечивая душевные травмы друг друга, доверяя свои самые сокровенные тайны. Свои кошмары. Может, однажды, под голубым небом, Эндрю научится делать это. Может, однажды, смех Ники вновь станет обычным настолько, что снова начнёт раздражать, немного. Может, Аарон вновь засядет на всю ночь, почём зря портя себе зрение, но только не над аккуратными, крепкими швами при слабом свете старых ламп, а как прежде, своими умными книжками. Может, однажды, всё снова станет нормальным. Может, однажды, они снова смогут стать нормальными. Или хотя бы получат на это шанс. — Но если ты имеешь ввиду что-то, что делает мою жизнь ярче, — продолжает тем временем Мэтт, поглядывая на кипящий самовар. — То, наверное, это моя любовь, Дэн. Она просто потрясающая, — мечтательно вздыхает он, уложив локти на стол. — Знаешь, я всегда думал, что моя возлюбленная будет… Ну, не такой, как она, — неловко смеётся он, и Эндрю не удерживает себя от того, чтобы закатить глаза. — Когда мальчикам говорят, что они однажды женятся, они всегда представляют себе девушек с длинными волосами, утончённой фигурой, в дорогом платье и с тихим голосом, трудолюбивую и послушную. Но когда я увидел, как она, со стрижкой под горшок, в строгой воинской форме ударила кулаком по лицу идиота, который всё время к ней приставал… Я влюбился без памяти. И помог ей отвадить того придурка, — самовар шипит, и Мэтт отливает из краника кипятка в чашку, добавляет заварки и протягивает Абраму. — Миньярд, будешь с нами? — Пять ложек сахара, — бросает тот, взвесив все за и против. Абрам, уже отхлебнув немного чая, вновь закашливается. Эндрю сначала думает, что опять подкралась простуда, но когда в следующую секунду тот ошалело изучает его, сжимая в руке небольшую кружку, понимает настоящую причину. И его губы расползаются в довольном оскале. — Или даже шесть. — Только не говори, что ты правда это сделаешь, — едва ли не шепчет Абрам, уставившись на Мэтта, покорно отсыпающего сахар в ещё одну кружку. — У меня от одних слов зубы заскрипели. — Я уже привык, — пожимает плечами Мэтт, засыпая последнюю ложку, разбавляя эти сахарные залежи небольшой долей кипятка. — Дэн тоже сейчас ест столько сладкого, что я начинаю беспокоиться за её зубы. Или зубы нашей будущего малыша. Я же ещё должен тебе пару ответов? — играет он бровями в сторону Абрама, передавая кружку Эндрю и светясь от счастья. — Дэн беременна! Я скоро стану отцом! Абрам, едва-едва успокоившись, сделав новый глоток, снова резко закашливается, выплёвывая на пол весь остывший чай. — Не трать стратегический запас, если у тебя непереносимость, — фыркает Эндрю, сдувая пар с горячей кружки. Мэтт посмеивается дурацкой, на самом деле, шутке, пряча собственную широкую улыбку за краем кружки, когда Абрам сверлит его взглядом, требующим ответов. — Вы на войне, — говорит он всё же, так и не получив ответов. — Мы влюблены, — пожимает плечами Мэтт. — Как последние идиоты. — Я заметил, — Абрам сжимает ручку кружки с такой силой, что Эндрю в самом деле немного беспокоится, что он её отломает и посудина сорвётся вниз, ошпарив их ноги свежим кипятком, мелкими осколками прозвенев по всему полу кухни, созвав на непонятный шанс всех ближайших часовых. Наверное, тогда их высекут розгами за нарушение устава — за распитие чая в ночное время. Хорошо, что Эндрю не привыкать. Абраму, видимо, тоже. Мэтту… Мэтт не его забота. — Вы ведь понимаете, что в любой день можете умереть? — склоняет Абрам голову набок. — Что ваш ребёнок может умереть? Что вы можете умереть, а он нет? — в голосе его сквозит раздражение. Эндрю сказал бы даже злоба. — Что он может получить травму, которая искалечит его на всю жизнь? Или что его могут использовать против вас, шантажируя? — он вскакивает на ноги так резво, что, наверняка, сам жалеет, со стоном боли тут же падая обратно на стул. Мэтт срывается к нему, пока Эндрю продолжает безучастно наблюдать за этой драмой. Опускается на колено, проверить, всё ли в порядке, когда Абрам резко хватает его за грудки. И Эндрю уверен, что чужое пустое выражение ему не привиделось. — Что вы привяжете себя собственными руками, собственной необдуманной страстью? Что вынуждены будете согласиться на любое унижение или безумство, если на другой чаше весов будет жизнь вашего ребёнка? Ну, если вы его, конечно, полюбите, — добавляет он почти брезгливо, выпуская полностью выбитого из колеи Мэтта из своей хватки. — Хотя, кажется, нет. Иначе не стали бы заранее обрекать его на всё это. Ну или вы правда просто два идиота. В комнате повисает тишина настолько гробовая, что слышно, как до сих потрескивают угли в решётке самовара. И Эндрю абсолютно нарочно громко сёрбает чаем, нарушая её, демонстративно ставит на стол пустую кружку, поднимая взгляд ко всё ещё раздражённому Абраму. — Заканчивай плеваться побыстрее. Я надеялся подремать ещё пару часов. Абрам ничего не отвечает, но припадает губами к кружке, частыми короткими глотками её опустошая, смотря при этом Эндрю в глаза, наверное, не желая глядеть на Мэтта. Эндрю и не против. Глаза у Абрама правда красивые, даже несмотря на тот пронизывающий холод, что сейчас стоит в них. Да и сам Абрам на самом деле тоже ничего. Аарон не имел никакого права предполагать, что вкус Эндрю может быть хуже его собственного: убрать все эти шрамы и синяки, причесать, и получается очень даже симпатичный паренёк. В других обстоятельствах Эндрю и правда был бы не прочь позажиматься с ним где-нибудь в углу, но его жизнь не любит отступаться от своего строгого порядка. Белая полоса — чёрная полоса. Что ж, если на этот раз его чёрный это невозможность прижать Абрама к стене в глубоком поцелуе, то он согласен и отказаться от этой идеи. По крайней мере, это значит, что следом ляжет полоса белая, и в конечном итоге с Ники всё будет хорошо. Более чем равноценный обмен. — Может, ты и прав, — наконец что-то отвечает Мэтт. Голос его непривычно грубый, даже, можно сказать, злой. — Может, мы идиоты. Но мы идиоты, что хотят насладиться жизнью, которая им дана, — он опускает свою кружку на стол с такой силой, что половина чая выплёскивается наружу. Абрам вздрагивает всем телом, поворачивая к нему голову, но на чужое раздражение реагирует равнодушно, никак не изменив неприязненную гримасу своего лица. — Да, мы на войне. Да, мы можем умереть в любой момент, и не угадаешь, когда и где это случится. Можем уйти, не вкусив всего того, что даёт нам юность, не познав ни одной радости жизни, сладости любви к своим партнёрам, к своим детям. И чем дольше мы оттягиваем, тем меньше остаётся у нас шансов, — он выпрямляется, сложив руки на груди. — А я не хочу отказываться от возможности прожить эту жизнь так, как хочется мне самому, прежде чем умру от чьей-то пули. И Дэн тоже. Мы говорили с ней об этом, приняли общее взвешенное решение, оценив все риски. И ты, уж прости, новый друг, не имеешь права голоса в том, чтобы решать, как нам распоряжаться нашей же жизнью, — он резко хватает со стола полупустую чашку, залпом вливая в себя, обтирает рукавом формы пролившиеся на лицо капли, смотрит на Абрама сверху вниз взглядом человека, от начала и до конца уверенного в своей правоте. — Да, не имею, — не спорит Абрам, вновь отхлёбывая из своей кружки. — Но могу осуждать вас за то, что вы делаете, если считаю это глупым и бессердечным. А я считаю, — он отставляет пустую кружку на стол, поднимаясь на ноги, чтобы разница в росте у них с собеседником была не столь критична. Впрочем, едва ли это помогает. — Вы можете решать за свои жизни, но не за жизнь своего ребёнка. Повторю то, что сказал прежде: если он появится на свет здесь, в этой грязи, крови и боли, он не будет счастлив. Никто не может быть счастлив, когда рождается так! — последнюю фразу он выпаливает с такой яростью, что, не будь его голос таким сиплым, наверняка бы всполошил парочку часовых. — Он может умереть, вы можете умереть. Погибнуть просто под пулей или защищая его от чужого гнева, потому что сам он сделать этого не способен: слишком слаб и запуган, чтобы что-то противопоставить, — руки его сжимаются в кулаки, веки зажмуриваются так, что чудо, как не вдавливаются в глазные яблоки. — Потому что он для вас сейчас будет лишь обузой, слабостью, которую может использовать любой желающий. Балластом, что утянет вашу жизнь на дно, лишит любого шанса на светлое будущее, возможности начать всё с чистого листа… — его голос дрожит из-за с трудом сдерживаемой злости. Или слёз. Мысль приходит неожиданно, пока Эндрю продолжает смотреть на своего подопечного. И с каждой секундой, с каждым новым вылетевшим словом, с каждой новой хриплой нотой в чужом голосе он верит в неё всё больше. Убеждается в том, что чужие восклицания направлены далеко не на Мэтта, на которого он даже не смотрит. Что он клянёт про себя кого-то другого, ребёнка, который был его родителями, в отличие от этой парочки, не любим и не желан. Ребёнка, что в самом деле не знал ничего кроме крови, боли и страха. Ребёнка, судьбу которого он не пожелает повторить никому. — Как и в мирной жизни, — на удивление спокойно отвечает Мэтт. Кажется, ему тоже не по себе от позы, от интонации Абрама. — Нас может сбить машина. Зарезать случайный грабитель. Ударить током. Да хоть рыбная кость, застрявшая в горле, может нас убить. С ребёнком ещё хуже, ещё больше опасностей и непредвиденных случайностей, что могут отнять его у нас, — голос Мэтта дрожит на этих словах, он сильно сжимает себе плечо, будто правда представляя эту сцену. — Война лишь увеличивает шансы для смерти, но не является единственным её вестником. И если просчитывать каждую возможность, остаётся лишь запереться в доме, поедая маленькими порциями еду, выращенную на собственном огороде, не делая ни шагу за пределы своего забора, даже не подавая виду, что ты тут есть, чтобы случайно оказавшийся в городе маньяк не пришёл по твою душу. — И чем это плохо? — спрашивает Абрам, приподняв веки. — Зато ты в безопасности. Ты никому не причиняешь ни неудобств, ни боли. Не станешь ничьей слабостью и сам их не заимеешь. Умрёшь в одиночестве, зато тихо и спокойно, без боли и мучений. — Может и так. Но я уже сказал — это не наш путь, — Мэтт собирает чашки у них троих, заполняя новой порцией оставшегося кипятка, чтобы промыть от остатков чая. — Ты спросил, в чём смысл моей жизни. В том, чтобы прожить её так, как хочу. Чтобы любить, если хочу любить. Чтобы веселиться, находить новых друзей, вдыхать полной грудью, если хочу. Чтобы позаботиться, защитить тех, кого хочу защитить. В том числе и нашего малыша, — он заливает водой горящие угли, выбрасывая их в ведро, возвращает кружки на прежнее место. — И не важно, война за окном или мирное небо. В любом случае я его отец, и как отца мой долг оберегать его и любить. И я сделаю это, как и Дэн. Мы подарим нашему малышу лучшее детство своими силами без чьей-либо помощи. И сами будем счастливы не потому, что так сложились обстоятельства, а, если понадобится, зубами выгрызая себе право на это счастье. Потому что в этом смысл жизни — самому решать, в чём её смысл, и идти к нему уверенными шагами, не давая никому вставать у себя на пути, — последнюю фразу он произносит уже на последнем издыхании, явно устав от этого спора, бросает взгляд на Абрама. Тот отворачивается почти сразу, утыкая взгляд в пол, будто пряча лицо. Молча, не попрощавшись, бредёт к выходу. Мэтт грустно вздыхает, махнув Эндрю на прощание. Тот лишь коротко кивает и бросается вдогонку за Абрамом. Много усилий на это не требуется, и спустя несколько секунд они уже идут вровень по направлению к казарме. Ключ Эндрю решает незаметно вернуть Аарону поутру, чтобы не тревожить лишний раз, дать отоспаться перед новым сложным днём. — Ты тоже в кого-то влюблён? Как идиот, — спрашивает Абрам, прокашлявшись, когда они оказываются перед самыми дверьми их казармы, минув всех едва не засыпающих на посту, расслабленных недавней победой и, наверняка, парой стопок алкоголя, часовых. — Поэтому так ратуешь за «смысл жизни»? — По-моему, тебе ясно сказали, что смысл жизни мы определяем сами, — просто отвечает Эндрю, лениво скосив взгляд, подавив зевок в ладонь. — У кого-то это любовь. У кого-то деньги. У кого-то воинская слава. — А у тебя? — Снова делимся неочевидными фактами? — Да, — следует незамедлительный ответ, Абрам поднимает к нему лицо, и Эндрю замечает, как покраснели его глаза. В самом деле плакал? Впрочем, не Эндрю судить. — Семья, — легко слетает с губ. — Ники и Аарон. — Целых два слабых места. Расточительно. — Думай, как хочешь, — отмахивается Эндрю. Если Абрам хочет видеть небо фиолетовым, его право. — Но я выбрал их своим смыслом. Теми, кого буду защищать хоть ценой собственной жизни. — А сделают ли они то же самое для тебя? — Не сделают. Я не позволю, — Эндрю всё же поднимает взгляд к Абраму. — Моя жизнь — ничто, если они будут в порядке, — он облокачивается на дверь, ожидая, какую информацию Абрам будет согласен дать ему взамен. — «Я не боюсь расстаться с жизнью, если вышестоящие исполнят то, чего я хочу», — произносит тот тихо. — Ты хотел чего-то для своей семьи? — А ты правда неспособен связать две фразы в одну или нарочно притворяешься дураком? — Они не отпустят в тыл троих сразу, — игнорирует Абрам чужую подколку. — А ты уже пообещал жизнь мне. Так что ты лжёшь либо мне, либо себе. — Или нам обоим. — Это как? — Не знаю. Думал, мы оба просто обмениваемся чушью. Абрам несколько секунд сверлит его изучающим взглядом, но, кажется, верит. Не то чтобы Эндрю на самом деле так нужно его доверие, но просто как факт. Этот парень всегда слишком легко принимает на веру его слова, будто правда находит доказательства его честности в карих глазах и равнодушном изгибе губ. Хотя Эндрю склоняется к варианту, что он, отчаявшийся, просто цепляется за любую соломинку надежды выбраться из клетки, в которую сам себя загнал. Так что кто тут ещё больше себя обманывает. — Тогда что ты попросишь для них взамен на меня? — Твоя очередь делиться неочевидными фактами. — Я ненавижу, когда меня называют Натаниэлем, потому что это имя слишком похоже на имя моего отца. Которого я ненавижу ещё больше. — А я ненавижу, когда увиливают от ответа. — Ты сказал «неочевидный факт», я его назвал, — Абрам складывает руки на груди, но вопреки обыкновению даже не скалится победно. — Твоя очередь. — Мою мать убили, когда мне было пять. Мне было её не жаль. Врёт. Хотя ему правда хотелось бы, чтобы ему не было жаль. Чтобы, слушая всхлипы Аарона и Ники на соседней кровати в день её бесславной смерти, он лежал, тупо смотря в потолок, просто потому что ему было бы плевать. А не потому что сдерживал поток слёз, не давая ни единому истеричному хрипу вырваться из своей глотки от осознания, что мама мертва. Потому что знал, что мать из неё была отвратительная, что едва ли вообще любила их с Аароном. Что, если бы не Лютер с Марией, бросила бы их в ближайшей подворотне, такой же, где в итоге загнулась сама. Потому что не хотел принять тот факт, что всё равно любил её, хотя она этого совсем не заслуживала. Потому что хотел сам выбирать, кого любить, кого считать семьёй, исходя из собственных убеждений, а не из глупой детской привязанности. — Хочешь посоревноваться, у кого больше семейных скелетов в шкафу? — спрашивает он с нарочитой язвительностью, чтобы себя не выдать. — Я готов принять вызов. А потом ты расскажешь то, что от тебя просят. — Утром, — отвечает Абрам, помолчав несколько секунд, принимая поражение. — Отведёшь меня к вашему главному. Такое легче объяснить с глазу на глаз, — он сам открывает дверь, бесшумной змеёй проникая внутрь, наскоро скидывая с себя всю одежду, заворачивается в одеяло. Эндрю закрывает дверь за ними обоим, так же тихо стараясь дойти до своей койки, надеясь доспать под чужой тихий кашель. — Я ведь уже говорил, что научен читать ложь. Тебе было жаль. Эндрю неохотно приоткрывает один глаз, уставившись на Абрама. Тот смотрит прямо на него, подложив руку под голову. — Но это просто значит, что ты был для неё лучшим сыном, чем она для тебя матерью, — добавляет он ещё тише. — А я был плохим сыном для матери, что изо всех пыталась быть хорошей. — Всё-таки хочешь поперебрасываться скелетами из шкафов? — Нет. Дарю тебе один свой безвозмездно. Можешь просто бросить его рядом, если в твоём шкафу не хватит для него места. — Свешу его с крыши, чтобы отпугивал всех прежде, чем они доберутся до моих внутри. И привяжу покрепче, чтобы не сбежал обратно. — Это скелет. — Твой. Я бы не удивился. Эндрю кажется, что видит улыбку, проступившую на чужих губах. А может, темнота и накатывающий сон играют с ним злую шутку. И он не уверен, что тихое «спокойной ночи» не причудилось ему тоже. Знает только, что заснут и проснутся они с лицами, смотрящими друг на друга.