эскапизм

2 апреля 2025 года.  Новая страсть Чанёля – это татуировки. Он давно о них мечтал, лет с 12, но позволил себе разрисовывать тело только сейчас, будучи взрослым. В январе набил одну, в марте еще три и вот, в апреле, он набивает еще – на пояснице. Красивые узоры, что покрывают кожу черной краской и остаются на коже рисунком, смысл которого понятен только самому Чану. А может в ней и смысла то особого нет и она лишь для его личной эстетики, – неважно, ведь тату больше не были бунтом. Не были протестом или попыткой доказать что-то миру. Они стали важными напоминаниями о том, что он живой, что он может выбирать, что прошлое больше не должно влиять на его решения.  Родительские запреты на самовыражение всегда были для него ключевым моментом, почему он так хотел быть другим, но был либо слишком послушным, либо слишком трусливым. Любое его «я» аккуратно подрезалось, как лишняя ветка, чтобы дерево росло ровным, удобным, предсказуемым. Родители называли это заботой. А он долго называл это нормой. И ещё долго жил в непринятии того, что у кого-то было совсем не так. Чанёль научился быть удобным рано. Улыбаться тогда, когда внутри пусто. Кивать, даже если не согласен. Прятать желания под слоем «потом», «когда-нибудь», «не сейчас». Большинство его желаний и мечт либо называли подростковыми увлечениями, либо высмеивали, что постепенно выжигало на нём клеймо обузы собственных родителей. Пак не был слишком успешен в школе, не выглядел так, как его мама ожидала от него, поступил не туда, куда мечтал отец и навсегда разбил вдребезги представление родителей о первенце. Он был желанным и долгожданным, поэтому все вокруг из его семьи лепили из него того, кем он не являлся, игнорируя самое главное – его самого.  Он был хорошим сыном – настолько, что постепенно перестал понимать, где заканчиваются их ожидания и начинается он сам. Иногда злость поднималась волной – резкой, горячей. Накрывало с головой так, что в висках пульсировало до боли. В такие моменты он почти решался: сказать, сделать, выйти за рамки. Но страх всегда оказывался быстрее. Страх потерять одобрение. Страх разочаровать. Страх быть отвергнутым теми, кто должен был любить без условий. Он имитировал очень много в своей жизни: радость от подарков, которые его не радовали, ведь подарок должен быть полезным, а не для эмоций; спокойствие во время родительских скандалов из-за очередной двойки в школе; контролировал боль, даже когда хотелось спрятаться под стол и плакать, умывая колени. Мама называла его бездушным и безразличным ко всем, а Чан лишь кивал головой, соглашаясь и не переговариваясь. В его семье было сложно: если молча соглашаешься – ты бесишь, ведь молчишь и игнорируешь старших, но если скажешь что-либо в ответ – не имеешь права не собственное мнение.  Он видел других – свободных, громких, настоящих. Тех, кому разрешали ошибаться, искать, пробовать. И вместо недоумения чувствовал злость. Потом – зависть. Потом – стыд за эту зависть. Ему казалось, что с ним что-то не так, раз у него «иначе», раз его путь всё время сопровождается чувством вины. И когда он пытался время от времени поговорить с мамой, вылить ей душу о своих переживаниях, он слышал лишь одно: «Зато другие видят тебя и говорят, какой ты молодец. Все замечают, какой ты спокойный, а они пусть тратят время впустую. Пусть будут идиотами». И сначала Пак действительно думал, что веселье – это удел слабых и глупых. Он фыркал на всех, кто мог спокойно танцевать на улице и называл это глупостью, ведь он такой взрослый и осознанный в свои двенадцать. Он был из той семьи, где никогда не оценивался высоко, но всегда хвастались его достоинствами. В попытках не разочаровать всех вокруг, он потерял себя настоящего, от чего в свои взрослые тринадцать пытался умереть.  Нелюбовь к себе не пришла внезапно, она была выученной и логичной в его голове. Он слишком рано решил, что если ему больно – значит, заслужил. Что если плохо — значит, так и должно быть. Он стал своим самым строгим судьёй, самым жестоким взрослым в собственной голове. Безразличие родителей к его внутреннему «я» и крику о помощи взрастили в нём дикую ненависть к себе. Мысли о смерти приходили как шёпот; сначала по ночам, после настигали даже в школе, в которую он даже ходить боялся, потом – как привычка. Не истерика – холод. Усталость от себя самого настолько глубокая, что даже страх исчезал. Он думал: если онисчезнет, всем станет проще. Меньше разочарований. Меньше ожиданий. Меньше ошибок. Он думал, что если бы не он, то его мама была бы счастлива. Если бы его не существовало, отец бы не был таким нервным.  Его мама должна была стать известной телеведущей страны, но забеременела им и каждый раз, когда Чанёль не оправдывал её ожиданий, она вспоминала ему, что жалеет о том, что выбрала его, а не карьеру. Он извинялся. Годами. Кричал, плакал, бился головой о стену. Потом замолчал и лишь кивал головой на ранящие душу фразы, а после и вовсе сказал, что лучше бы он тогда умер, чем был их сыном. Пощечины и удары по спине были болезненными. Синяки могли не сходить ещё несколько дней и каждый раз, принимая душ, следы были напоминанием о том, что он лишний. Что он все испортил. Он разрезал тонкую кожу на запястьях и предплечьях осколком зеркала, задыхаясь от плача и истерики, ведь больно было не от свежих ран - а от ран на сердце. После вспышек истерики приходила пустота. Глухая, вязкая. Он сидел на полу ванной, прислонившись к холодной плитке, и думал, что, возможно, именно так и выглядит его настоящее место – тихое, незаметное, где он никому не мешает. Он учился исчезать: в комнате, в школе, за столом, в разговоре, в собственной голове.  Он перестал плакать при них. Слёзы стали чем-то постыдным, опасным. Он складывал их внутрь, аккуратно, слой за слоем, пока внутри не образовался плотный ком, который невозможно было ни проглотить, ни выплюнуть. Он жил с ощущением, что любое его чувство – избыточно. Что даже боль он чувствует «слишком». Фраза, брошенная в отчаянии – что лучше бы он не рождался, – долго эхом жила в нём самом. Он повторял её мысленно, как приговор, как объяснение всему. Если он плохой сын, значит, он просто плохой человек. Если его можно было ударить, значит, он заслужил. Эта логика казалась железной и спасительной – она снимала с него необходимость защищаться. Наверное поэтому он не чувствовал сильной ненависти к парню из старших классов, когда тот хотел его изнасиловать. Он дрожал от страха, умолял его не трогать и боялся даже передвигаться по школе и улице один, но ненависти не чувствовал – в ней не было необходимости, ведь родители поверили этому старшекласснику, а не своему родному сыну. Его заперли на домашний арест на неделю за клевету на такого хорошего мальчика и Чанёль быстро усвоил новый урок: если с тобой сделали что-то плохое, значит, ты сам дал повод. Значит, ты неправильно посмотрел, не так сказал, не туда пошёл. Эта мысль легла ровно, почти органично, потому что идеально вписывалась в уже знакомую схему – с ним всегда что-то не так. Он смотрел на себя в зеркало и видел не жертву, а источник проблемы. Хотел стереть себя, уменьшить, сделать незаметным, безопасным для окружающих. Он рос с ощущением, что его границы – это каприз. Что «нет» – недостаточно весомое слово и за своё нежелание нужно оправдываться.  Самое страшное было не то, что он хотел уйти. А то, что он искренне верил, что мир без него будет лучше. Раны затянулись, шрамы не так заметны, особенно под слоем черного пигмента – он выжил.  Но цена этого выживания была слишком высокой.    6 апреля 2025 года.  Бэкхён ненавидит свой день рождения.  Он ненавидит утро – слишком тихое, будто город нарочно затаил дыхание, ожидая от него радости. Ненавидит уведомления, всплывающие одно за другим, одинаковые слова, разные имена. Пролистывая одно за другим его тошнит, ведь если для других это праздник, торт и свечи, то для него – повод задуматься и подвести итоги: о чем мечтал, сколько потерял и сколько не сбылось. Его раздражают эти неискренние улыбки в этот день и пожелания «всего наилучшего», будто делают одолжение. Внешне он как всегда спокоен и коротко принимает поздравления, но внутри – у Бёна океан чувств. Он терпеть не может эту приторность до такой степени, что чувствует, как его начинает тошнить. Он и Чанёлю сказал, что любой день рождения для него не играет роли. Даты он не запоминает, поздравить кого-то, кроме мамы, важным не считает, да и, если быть уж до конца честным, то и на мамин день рождения он ставит напоминание каждый год, ведь забудет с вероятностью в 100%.  Пак не обижался. Он понимал и принимал старшего таким, какой он есть, со всеми тараканами в голове и установками. Улыбнувшись, он говорил лишь «я тоже свой день рождения недолюбливаю», но внутри чувствовал, как безбожно врал. Он его не недолюбливал, скорее боялся из-за того, что его мечты и желания регулярно не учитывались, превращая праздник в родительские посиделки с родственниками, которые маленькому Чанёлю даром не сдались; но ещё и из-за того, что его день припадал на один из самых важных праздников в году - Рождество. И все поздравляли его с именно с ним, а не с днем, когда он стал на год старше. Поэтому в глубине души он ждал свой день рождения, думая, что все изменится, но чуда не случалось.  И, наверное, именно поэтому Чанёль так старательно запоминал даты. Все. Чужие, свои, случайные. Он помнил дни рождения коллег, руководства, давних знакомых, а если не мог удержать в голове – обязательно записывал и следил за тем, чтоб обязательно поздравить. Помнил, потому что однажды решил: если уж его собственный день постоянно теряется среди гирлянд и чужих праздников, то он не позволит потеряться другим. Бэкхёну он об этом, конечно, не говорил. В тот апрельский день Чанёль проснулся раньше обычного. Не из-за будильника, а из-за странного, щемящего чувства в груди, будто он что-то должен. Он знал: Бэкхён снова скажет, что это обычный день. Снова отмахнётся, снова закроется в себе и скажет, что праздник дерьмо. И Чанёль снова сделает вид, что верит.  Он долго сидел на краю кровати, глядя в пол, прокручивая в голове десятки вариантов: написать – не написать, прийти – не прийти, нарушить границы или уважить их. Он слишком хорошо знал, как Бэкхён ненавидит, когда его «спасают», но его душило собственное желание утолить жажду бытия хорошим мальчиком. Он написал длинное и по особенному личное поздравление, в котором вспоминал мимолетно много моментов, которые Бэкхён доверил именно ему. Писал о том, как всегда рад ему, как хочет чаще видеть как он хотя бы чуть-чуть улыбается и смешно морщит нос, когда смеётся. Он не писал банальностей и не желал обычного «счастья, здоровья и успехов в личной жизни», он написал что-то более глубокое, что могло бы сложиться и в несколько самых важных слов, но блондин был из тех, кто любит растянуть и добавить немного романтизма в свои слова. Он, безусловно, переживал. Отправлять или нет? В голове был образ Бэкхёна, который на вопрос «что будешь делать в свой день рождения?» отвечал коротким и сухим «ничего» и это заставляло сердце биться сильнее.  Он перечитывал написанное снова и снова, будто искал в тексте запрещённые слова – те самые, после которых Бэкхён мог закрыться, отстраниться, сделать шаг назад. Но там не было давления. Только бесконечная благодарность за присутствие и напоминание, что даже если весь мир против него – Чанёль будет рядом.  И он всё-таки отправил.  Его накрыла странная смесь облегчения и ужаса. Облегчения – потому что он всё-таки сказал. Ужаса – потому что теперь Бэкхён знал. Знал, насколько он важен, насколько глубоко Чанёль позволяет себе чувствовать, пусть даже в этих аккуратно подобранных, не давящих строках. Пак чувствовал себя незрелым от того, насколько глупо себя ведет. Он откинул телефон подальше, потом взял проверить, не прочитано ли, после снова отложил. Время тянулось мучительно медленно. Каждая минута казалась доказательством того, что он перешёл грань, что сделал слишком много, слишком близко. Он ловил себя на желании написать ещё одно сообщение – неловкое, оправдательное, что-то вроде:  «прости, я знаю что ты не любишь этот день и всё же..», – но сдерживался, понимая: это разрушит всё, что он только что так бережно выложил между строк. Когда телефон наконец завибрировал, Чанёль вздрогнул так резко, что почти уронил его. Он не сразу открыл сообщение – сделал вдох, потом ещё один, будто готовясь принять удар. Плечи были напряжены, челюсть сведена так сильно, что он поймал себя на том, что стискивает зубы без причины. Разблокировав телефон, блондин нажимает на всплывающее уведомление и наконец-то выдыхает сквозь всю боль в легких.  Бэкхён: Спасибо тебе, золотце.    7 апреля 2025 года.  – Куда ты так спешишь сегодня? – лениво тянет Кёнсу, перекладывая разноцветные папки с документами с места на место.  – Домой, конечно же. – с легкой улыбкой отвечает ему Чан и застегивает молнию рюкзака.  Он старается говорить как можно спокойнее. Как будто внутри у него не салют, не бешеный отсчёт минут, не мысль «у него выходной», от которой сердце каждый раз сбивается с ритма. Как будто он не прокручивает в голове, во что Бэкхён сегодня одет, не представляет, как тот, зевая, открывает дверь, не вспоминает, что в прошлый раз оставил у него свою толстовку – и она до сих пор там. Чанёль опирается бедром о стол и проверяет что-то в телефоне. На экране всплывают сообщения от того, к кому он так спешит и незаметно прикусывает губу. Его ждут, у него спрашивают, когда он будет и просят позвонить, чтоб встретить.  – Домой.. – протягивает Сехун, не отрываясь от монитора.  – Ты что, в лотерею выиграл или у тебя дома внезапно появился бассейн с шампанским? Чанёль фыркает и закидывает рюкзак на плечо. – А то что я тут почти без выходных вкалываю это не повод спешить?  – Врёшь, – мгновенно отвечает его друг и наконец-то поворачивается к нему на кресле.  – Ты так улыбаешься только в двух случаях: когда тебе пришла зарплата и когда.. – Можно без подробностей? – отзывается Давон, сидевшая в самом углу кабинета.  – Я уже жалею, что у меня отличный слух.  Сехун усмехается и театрально поднимает руки. – А ты не подслушивай.  – Тебя даже на другом конце коридора слышно. Особенно твои тупые шутки. – девушка закатывает глаза и продолжает клацать мышкой.  – У вас здесь, так-то, бесплатный стендап. – наигранно обижается брюнет и ловит на себе взгляд своих коллег.  – Иногда мне кажется, что я в детском саду работаю. – Кёнсу вздыхает и возвращается взглядом к Чану.  – А ты если уходишь, то иди молча, не трави душу тем, кому отчет кровь из носа надо сдать.  – Я просто ухожу вовремя, – говорит он наконец.  – Иногда так можно. – Не в этом офисе. – парирует Сехун, лениво крутясь в кресле.  – За такое здесь обычно лишают уважения коллектива. А иногда и кофе-машины.  – Или начинают подозревать худшее. – продолжает Давон, не уводя взгляда от экрана компьютера.  – Например? – спокойно спрашивает Пак.  – Например, что у тебя появилась жизнь. – подхватывает Кёнсу.  Чанёль криво улыбается, делая вид, что поправляет лямку рюкзака. На самом деле просто прячет руки – слишком заметно дрожат пальцы от нетерпения. – Ну я пойду уже. – блондин поправляет воротник своего пальто и аккуратно открывает скрипучую дверь.  – Отдохни за нас всех. – Кёнсу мягко улыбается и с громким звуком закрывает очередную папку, найдя нужный документ.  Дверь за ним закрывается и офис остаётся по ту сторону: светлый, шумный, требующий. В коридоре полумрак и редкие шаги – кто-то ещё задержался, но это уже не его проблема. Чанёль идёт не оглядываясь. Рюкзак тянет плечо, пальто пахнет вишневым том фордом, а во рту остался привкус сигареты, которую он скурил час назад. Он чувствует, как с каждым шагом с него слетает рабочее напряжение, оставляя после себя легкость и ощущение конца рабочего дня.  Дорога к дому Бэкхёна тянулась будто бесконечно и за это время Пак успевал подумать о том, как пройдёт их вечер раз пятьдесят, но ни разу не передумал.  Он остановился у подъезда, будто собираясь с духом, и только тогда понял, что ладони вспотели. Смешно, ведь они виделись не раз, смеялись, спорили, сидели плечом к плечу, но сейчас всё было иначе. Слишком тихо вокруг. Слишком отчётливо слышалось собственное дыхание. Чан стоял так несколько секунд, не решаясь сделать следующий шаг, будто боялся спугнуть свою прежнюю уверенность. Воздух был прохладным, вечер медленно оседал на плечи, и город вокруг будто притих – редкие машины проезжали где-то вдалеке, окна домов смотрели равнодушно, не вмешиваясь. Он пишет короткое сообщение: «Я приехал» и ждёт, когда парень спустится его встретить. Фонарь над входом тихо гудел, отбрасывая жёлтый свет, в котором мир казался немного нереальным, словно сцена перед началом спектакля. Пак усмехнулся этой мысли. Слишком драматично, сказал бы кто угодно. Но сейчас именно так всё и ощущалось. – Чего застыл?  Послышался до боли знакомый голос и Чанёль повернулся к нему лицом: бледный, взъерошенные волосы, в домашней одежде и такой близкий. Вся неуверенность и переживания улетучились от одного взгляда и он мягко улыбнулся, подходя ближе.  – Заждался.  Вечер сразу сменил тон, стоило им оказаться рядом. Не резким жестом, не словами, а просто этим привычным, почти ленивым присутствием друг друга. Бэкхён пошел в квартиру первым, не проверяя, идёт ли Чанёль следом, будто знал: пойдёт. Квартира встретила полумраком и тихой музыкой – не громко, фоном, будто старший включил её не для ушей, а для ощущения. Пальто Чана оказалась на спинке стула, кроссовки – у стены, слишком близко к чужим тапочкам, и от этого стало странно уютно.  Между ними витало что-то неуловимое – не напряжение, скорее ожидание. Как если бы каждый знал: стоит сделать шаг и что-то изменится. Но пока шагов никто не делал. Их отношения держались на этом тонком балансе – слишком близко для друзей, слишком далеко для влюблённых. Иногда брюнет смотрел на него чуть дольше обычного, будто забывая, о чём говорил. Иногда Чанёль ловил себя на желании протянуть руку – не за чем-то конкретным, просто проверить, настоящее ли это всё. Но он не делал этого. И Бэкхён тоже. 2:17 Они разговаривали о всяком, что, возможно, было вообще неважным. По крайней мере, так казалось Чанёлю. Слова складывались в фразы и тут же растворялись не оставляя следа, потому что всё внимание уходило на другое – на дыхание рядом и на тепло, которое не объяснишь логикой. Они лежали так близко, что можно было чувствовать друг друга максимально отчётливо. Плечо Бэкхёна упиралось ему в грудь, колено почти задело бедро, и этого «почти» было достаточно, чтобы внутри что-то сжималось. Каждое движение: неосознанное, случайное ощущалось слишком ясно, будто кожа стала чувствительнее, чем обычно. Бэкхён говорил, иногда смеялся тихо, почти лениво, и его смех вибрацией отдавался Паку где-то под рёбрами. Он кивал, отвечал, иногда шутил в ответ, но ловил себя на том, что считает секунды между вдохами другого. Что запоминает, как поднимается и опускается грудь, как ладони Бэкхёна время от времени сжимаются, словно он сам не до конца понимает, куда их деть. У Чана под пальцами – разряды тока, а на дне глаз брюнета – глыбы льда, что тают при виде улыбки парня напротив. Момент пришел сам собой. Никто не давил, не пытался взять верх, лишь плотное, горячие дыхание между двумя людьми и теплые руки на крепкой шее.  Поцелуй случился негромко, без резкости – осторожный, почти невесомый. Губы коснулись губ то ли как проверка реальности, то ли как просьба на грани с мольбой. И этого было достаточно, чтобы что-то внутри щёлкнуло и сорвалось с удерживающего рычага. Слегка отстранившись друг от друга, Чанёль с болью на сердце посмотрел в глаза напротив и прижался лбом ко лбу Бёна.  – Это всё неправильно. – начинает старший и целует блондина в кончик носа.  – Ты ведь начинаешь влюбляться, Чанёль.  В животе парня все бабочки умерли разом. Он мелко задрожал и резко отстранился, пихая того в плечо. Его с головой начала накрывать злость и отчаяние. Чанёль резко сел, проводя рукой по волосам, будто пытаясь стереть напряжение, но только усиливал его. В груди кипела глухая, жгучая ярость, смешанная с разочарованием. Он вскочил на ноги, сделал пару шагов по комнате, потом развернулся обратно. – Почему? Почему именно сейчас? – голос сорвался, стал ниже, резче.  – Потому что я волнуюсь за тебя. Я не хочу, чтоб ты влюбился в такого как я.  Бэкхён тоже сел, потянулся к нему рукой, но Чан отдёрнулся, будто от ожога. – Не трогай. – резко, почти сквозь зубы. – Ты даже не представляешь, во что ты ввязываешься.  – Ты всегда так. – вырвалось. – Всегда, Бэкхён. Сначала смотришь так, будто мне места мало в твоей голове, потом целуешь по утрам, когда я выгляжу хуже некуда, но в конце концов всё это заканчивается твоей псевдо-заботой обо мне.  Он резко остановился напротив него. — Ты хоть представляешь, как это бесит? Бён тоже встаёт с постели и подходит ближе, пытается обнять, чтоб младший наконец-то успокоился. Он никогда прежде не видел, как у Чанёля трясутся от злости руки и это, честно, выглядело ужасно. Хуже было только от понимания что он – причина.  [Chase Atlantic - Friends] «April the 7th And nothing has changed It's hard to get by When you're still on my mind everyday Sometimes I question If you feel the same? Do we make stupid jokes? Trying to hide that we're both too afraid to say» Злость накрыла Чанёля не вспышкой – волной. Резкой, тяжёлой, от которой внутри всё сжималось и гудело. Воздух в комнате стал тесным, стены будто сжимались вокруг его тела и даже полумрак больше не казался уютным. В теле осталась память поцелуя – тепло губ, близость, почти растворение друг в друге и именно это ощущение теперь раздражало сильнее всего. Потому что оно никуда не исчезло, а было резко оборвано, как если бы кто-то дёрнул за стоп-кран.  – Почему ты считаешь, что я не забочусь о тебе? – Бэкхен резко подходит ближе, хватает за плечи и заставляет смотреть на себя, но Пак не слушается, уводит взгляд, кусает нижнюю губу и откидывает его руки, будто любые прикосновения были хуже ножевых.  – Я в первую очередь думаю именно о тебе, Чанёль. Ты ещё совсем незрелый и понятия не имеешь, что это такое – быть с таким как я. Да, ты мне небезразличен, но я не готов пустить тебя ближе и разбить на куски.  Бэкхён замер после этого – не отступил, но и не приблизился. Его руки повисли в воздухе на долю секунды, а потом медленно опустились, будто силы вдруг покинули их. В комнате стало ещё тише, чем прежде, и эта тишина давила сильнее любых слов. Музыка продолжала играть где-то на фоне, строчки тянулись вязко, почти болезненно точно ложась на происходящее, будто вечер сам выбрал себе саундтрек. – Просто.. Просто так нельзя. – продолжает тихо Чан и поднимает глаза, из которых уже тонкими дорожками текут слезинки.  – Если я сказал, что всё нормально и я не влюблюсь, значит не надо меня этим доставать, ясно? Меня это раздражает. – Мне не нужны проблемы. – Бён вновь пытается коснуться чужого плеча, но зря. Лучше бы он этого не делал. Чанёль стоял напротив, всё ещё тяжело дыша, будто воздух в комнате не успевал доходить до лёгких. Он бьёт брюнета по руке даже не рассчитывая свою силу, ведь сам Пак слишком зол сейчас, чтоб что-то контролировать. Сжав челюсти до боли в зубах, он ударяет старшего в плечо и подходит ближе. Его распирало от чувства обиды и тревоги до такой степени, что начинал практически задыхаться. Слёзы не останавливались, и это злило ещё сильнее – он резко смахнул их ладонью, не отводя взгляда.  – Сначала ты меня целуешь, потом якобы в шутку предлагаешь переехать к тебе, прижимаешься ближе по ночам, а потом вдруг строишь из себя умного и решаешь за меня что я выдержу, а что нет.  Бэкхён сжал пальцы, словно удерживал себя на месте. – Потому что я уже видел, как это заканчивается, – ответил он жёстче, чем собирался. – И я не хочу, чтобы ты оказался в этом вместе со мной. – Ты не имеешь права решать за меня. – Чанёль повысил голос, и он сорвался. – Я не ребёнок, которого нужно контролировать!  Комната будто застыла. Музыка тянулась фоном, но теперь звучала глухо, как из-под воды. В этом звуке было слишком много несказанного, слишком много совпадений с тем, что происходило здесь и сейчас. Всё казалось неправильным и одновременно неизбежным. Бэкхён медленно выпрямился. Его взгляд был тяжёлым, тёмным, лишённым прежней мягкости. Не злым – уставшим. Он смотрел на Чана так, будто впервые позволил себе увидеть всю картину целиком, без удобных оправданий и полутонов. Осознание пришло не резко, а давяще: он действительно зашёл слишком далеко. И уже не мог сделать вид, что это ничего не значит, иначе сам себя бы обманул.  Пак выдыхает и тянется за своим телефоном, что остался лежать на кровати. Молча открывает приложение с такси и ищет самый быстрый тариф, но старший выхватывает у него вещь и откидывает подальше.  – Куда ты собрался? – взяв за запястье задаёт риторический вопрос брюнет и подходит максимально близко.  – Домой. – без эмоций и сухо отвечает Чанёль.  – Я не хочу находиться здесь в таком настроении.  – Я хочу, чтоб ты находился здесь в любом настроении. Меня ни капли не смущают твои эмоции.  Бён выдерживает паузу и, когда шторм, кажись, миновал, он мягко прижимает младшего к себе, поглаживая пальцами по светлым волосам.  Чанёль дёрнулся в его руках почти сразу, но вырваться не получилось, не потому что Бэкхён держал крепко, а потому что сил сопротивляться вдруг стало меньше. Злость всё ещё кипела, но теперь она смешалась с печалью и глухой пустотой после всплеска. – Отпусти. – тихо, без прежней резкости. – Ты сейчас делаешь только хуже. – Нет, – спокойно, почти упрямо отвечает старший.  – Хуже было бы, если бы ты ушёл. Он прижимал его не властно, а осторожно, как будто боялся спугнуть окончательно. Ладонь медленно скользила по волосам, останавливаясь на затылке, пальцы путались в светлых прядях. Это было слишком хорошо для ссоры и слишком искренне для просто друзей. Чанёль замер. Его лоб уткнулся Бэкхёну в плечо, дыхание сбивалось, грудь судорожно поднималась. Он ненавидел себя за то, что тело откликалось первым: расслаблялось, тянулось к теплу, несмотря на всё, что только что было сказано.  – Если я влюблюсь, ты поймешь. – внезапно заговорил Пак совсем мягким и будто бы слабым после истерики голосом.  – Сначала я начну реже отвечать на сообщения. Не холодно, просто реже. Потом я пропаду с твоего поля зрения. Потом я исчезну так, словно меня и не было в твоей жизни, я не оставлю и следа, потому что я искренне боюсь влюбляться и всё, что с этим связано. Моя тревога настолько сильна, что я готов пол мира объехать, лишь бы сбежать от источника своей симпатии.  Бэкхён замер, словно каждое слово легло ему прямо под кожу. Ладонь на затылке Чанёля остановилась, но он не убрал её – наоборот, прижал ближе, осторожно, почти бережно, будто пытался удержать не тело, а признание, которое только что услышал. – Ты даже не представляешь, насколько тяжело мне влюбиться в кого-то. А знаешь почему? – он выдерживает паузу и с нервным смехом прижимается ближе к парню, будто бы боясь, что он сейчас растворится в его руках.  – Потому что меня так часто использовали, что я не верю в то, что способен искренне и без страха кого-то полюбить.  Чанёль говорил тихо, почти исповедально, а слова выходили медленно. Одно было понятно – каждое слово было выстраданным. Он дышал неровно, цепляясь пальцами за ткань на спине Бёна, как за единственное, что держит его здесь и сейчас; говорил, что влюблённость для него – не искры из глаз и эйфория, а тревога, бессонные ночи и желание сбежать как можно дальше. Что каждый раз, когда кто-то становится важным, мир сужается до одного человека – и это пугает сильнее всего. Он говорил, что Бэкхён – первый, рядом с кем он не хотел притворяться. Первый, кто видел его злым, сломанным, ревущим, некрасивым – и всё ещё стоял рядом. Чан искренне ненавидел себя за то что хотел остаться. Хотел, чтоб его удержали и не дали уйти. Он цеплялся на старшего как за тонкую ниточку спасения и весь его мир сейчас крутился только вокруг тепла его тела. Все, что было минут 15 назад, перестало иметь значение, потому что теплые объятия успокаивали и возвращали все на круги своя.  – Поэтому не переживай. – Пак нехотя отстраняется и, будто надевая маску «всё нормально» натягивает сухую улыбку.  – Если я влюблюсь, это не останется незамеченным тобой.  Бэкхён медленно выдохнул, и этот выдох был похож на капитуляцию – это было не про его собственную слабость, а о его честности перед младшим. Очень сильно он не хотел именно этого разговора, но раз уж это оказалось неизбежным, значит, пришла пора говорить то, что хотелось сказать раньше.  – Никогда не убегай от меня. Даже если обстоятельства будут другими. Останься со мной.  Чанёль снова сделал шаг ближе, почти бессознательно, будто тело само выбрало сторону. Ладонь легла Бэкхёну на грудь и объятия снова укрывали тело, согревая остатками нежности.  – А ты действительно хочешь, чтоб я остался?  Между ними снова повисла тишина, но теперь в ней было меньше страха и больше осторожной близости. Бэкхён молчал, анализируя все сказанное и прижал парня к себе ближе, будто пытаясь вжать его в свое сердце, чтоб он там прирос подобно цветку и цвёл круглый год без перерыва. Чанёль позволил себе расслабиться окончательно. Не сразу, осторожно, миллиметр за миллиметром, словно проверяя, не исчезнет ли опора. Его пальцы второй руки всё ещё цеплялись за ткань на спине старшего, но уже не отчаянно, а привычно, будто так было всегда. Тело помнило это место – между плечом и шеей, где можно спрятаться от мыслей и не бояться последствий.  – Ты нужен мне.  [Chase Atlantic - Swim]  Поцелуй произошел сам по себе. Пальцы Чанёля зарылись в темные волосы старшего и будто застряли там, притягивая его к себе ближе. Мир сузился до ощущений: тепла кожи, тихого шороха, неровного дыхания, которое они постепенно находили друг в друге. В этом сближении не было резкости – только медленное, почти трепетное узнавание, когда каждое движение отзывалось в ответ, как эхо. Бэкхён выкидывал одежду на пол, заставляя тревожного Чана смотреть на себя: никаких «но», лишь глаза в глаза и немая просьба разрешения. А Пак и разрешал. В руках брюнета он чувствовал себя куклой, которой можно руководить как захочется и это делало его по настоящему уязвимым.  Бэкхён не спешил. Его ладони вели Чанёля медленно, уверенно, словно показывая – здесь безопасно и можно быть настоящим. Он касался не так, как берут, а так, как удерживают – вниманием, теплом, взглядом, от которого хотелось опустить глаза и одновременно тянуться ближе. Блондин подчинялся не из слабости, а из доверия. Каждое движение отзывалось в нём тихим согласием, где все можно и все между ними правильно. Он чувствовал себя открытым до предела – без защиты, без привычной иронии, только кожа, дыхание и это странное, сладкое ощущение нужности. Бэкхён ловил его реакции – малейшие, почти незаметные: дрожь под пальцами, сбившийся вдох, напряжение, которое тут же смягчал новым прикосновением. Между ними не было спешки, только нарастающая плотность момента, когда пространство становится тесным, а мыслей больше нет. – Я приготовил для тебя подарок. – внезапно говорит Чанёль и обнимает Бёна за шею.  – Именно сейчас хочешь подарить? – с легкой улыбкой интересуется старший и поглаживает ладонями талию.  – Да. Он на моём теле.  Зрачки брюнета внезапно расширились. Он снова притянул Чанёля к себе, позволяя ему устроиться ближе, почти лениво. Его ладони скользили по телу не исследуя, а запоминая – так, как делают это с чем-то ценным. Ни спешки, ни цели, лишь трепетное ожидание.  Когда Чанёль чуть выгнулся, поддаваясь прикосновению, пальцы Бэкхёна опустились ниже – по позвоночнику, вдоль знакомой линии, и вдруг.. задержались. Кожа под подушечками пальцев была другой. Бён нахмурился едва заметно и провёл ладонью снова – медленнее, внимательнее. И тогда почувствовал это: тонкие линии под кожей, едва ощутимый рельеф и горячую кожу, что ещё помнила прикосновения иглы.  – Подожди.. – он выдохнул и развернул младшего к себе спиной, чтоб свет от монитора компьютера мог упасть на кожу.  Татуировка лежала низко, почти на границе – тонкая, изящная, будто нарисованная болью. Ничего кричащего: несколько линий, знак, смысл которого невозможно было прочитать сразу, если не знать, для кого он. Она не требовала объяснений, она была подарком, который нельзя снять, вернуть или забыть. Бэкхён застыл. Мир снова сузился, но теперь до этого рисунка, до чёрных линий на светлой коже, до того, как у него перехватило дыхание. Старший прижался ближе, грудь к спине, и это соприкосновение оказалось сильнее любых слов. Его дыхание касалось кожи, оставляя за собой дорожки поцелуев на чувствительной шее и плечах. Ладони скользнули выше, затем снова вниз, удерживая, направляя, собирая Чанёля в этом моменте, как нечто бесконечно ценное. Пространство между ними исчезло окончательно. И где-то между дыханием и прикосновениями, между тёплой кожей и тонкими линиями на пояснице, стало ясно: близость уже случилась. Не как вспышка, а как тихое, глубокое слияние – красивое именно своей неторопливостью и неизбежностью. Они двигались медленно, в одном ритме, словно настраиваясь друг на друга заново. Кожа к коже – без резкости, без спешки, только глубина ощущений, от которых темнело в глазах и становилось удивительно спокойно. Мир за пределами комнаты перестал существовать; остались только свет экрана, тени на стенах и два тела, нашедшие своё место. Пальцы Бэкхёна снова и снова возвращались к татуировке, но уже не как к находке – как к точке притяжения. Он касался её неуверенно лишь в первый раз, а потом – медленно, уверенно, позволяя ладоням скользить дальше, по изгибам, по чувствительной коже, оставляя за собой дрожь. Пак отзывался всем телом, не сдерживаясь: дыхание становилось глубже, плечи расслаблялись, движения – мягче, доверчивее. Близость ощущалась во всём: в том, как легко Бэкхён направлял, и в том, как охотно Чанёль позволял.  Бэкхён медленно развернул Чанёля к себе, не разрывая контакта – ладони скользнули по бокам, удерживая, словно боясь потерять равновесие этого мгновения. Их лбы соприкоснулись, дыхание смешалось, стало общим, и в этом ритме было что-то удивительно правильное. Свет касался лиц мягко, подчеркивая тени, делая черты спокойнее, ближе, а дрожь под кожей свидетельствовала только об одном – всё правильно и так должно остаться. Они не торопились. Ночь принимала их бережно, пряча от лишних мыслей. Пространство наполнилось негромкими звуками – не словами, а чем-то более честным. Чанёль чувствовал, как исчезает граница между «я» и «ты», растворяясь в этом спокойном, тёплом единстве.  Но граница их сосуществования всё ещё снежным комом лежала на реальности, в которую придется вернуться.  Но не сейчас.  Утром.