эскапизм

6 мая 2025 года.  13:37 Дорога до дома казалась долгой и невыносимой. В наушниках играла какая-то песня, текст которой Чанёль даже не пытался разобрать. В его голове всплывали фрагменты ночи с Бэкхёном и это ужасно отвлекало от реальности. Закрыв за собой дверь квартиры, парень прижался к ней спиной и скатился вниз, усаживаясь на пол. Он долго смотрел в одну точку и пытался прийти к конечному выводу в своей голове, но мысли путались. Телефон завибрировал. Пак медленно достал его из кармана ветровки и перевел взгляд на экран: «Ты доехал?». Хмыкнув, он пишет в ответ, что да, доехал, и вновь возвращается к своим мыслям.  Экран погас, и в квартире стало слишком тихо – так тихо, что собственное дыхание показалось ему чужим и громким. Он сидел не двигаясь, позволяя времени тянуться сквозь пальцы, пока воспоминания медленно раскладывались внутри на неровные, болезненно-тёплые фрагменты: кожа к коже, полумрак, уверенные руки, ощущение нужности, которое теперь отзывалось пустотой. Мысли ходили по кругу, снова и снова возвращаясь к одному и тому же – к тому, как легко было там и как тяжело стало здесь. Он закрыл глаза, упёрся затылком в дверь и понял, что впервые за долгое время ему страшно не от одиночества, а от того, насколько сильно он уже не хочет быть в нём один. Всё, что было сказано раньше, вдруг потеряло важность. Как и слова о том, что он не нуждается в любви. Возможно, доля правды в этом и осталась, ведь теперь Чанёль нуждается только в любви Бэкхёна.  Он влюбился. И теперь его беспечность и желание кому-то что-то доказать для него обернулись катастрофой.  10 мая 2025 года.  В квартире Сехуна было тихо. Не та неловкая тишина, которая требует разговоров, а домашняя, вечерняя – с мягким светом из кухни, с редким гулом машин за окном и запахом дешёвого кофе, который он варил всегда слишком крепким. На полу валялись чужие кроссовки, на столе остывал забытый чай Чанёля, и всё это выглядело так обыденно, что ему казалось почти невозможным произнести здесь что-то важное. Он сидел на полу у дивана, спиной опираясь о его край, и рассеянно крутил в пальцах шнурок от капюшона худи, будто это поможет упорядочить мысли. Сехун какое-то время возился на кухне, нарочно не торопясь, давая другу время собраться, а после плюхнулся на пол напротив.  – Что с лицом? У тебя будто умер кто-то. Чанёль скривился, смотря куда-то в пол.  – Ну почти.  Старший пожал плечами и достал из кармана электронную сигарету со вкусом вишни, которую он курит от скуки.  – Поверить не могу, мне из тебя по слову вытягивать?  Пак чувствовал, как слова застряли где-то в груди, тяжёлые и неуклюжие, будто любое из них, вырвавшись наружу, сразу разрушит привычный порядок вещей.  Сехун сделал затяжку и медленно выдохнул в сторону окна, наблюдая, как пар растворяется в тёплом воздухе кухни. – Это про него, да?  Кивнув головой, блондин прикусил нижнюю губу до боли. Вздохнув, он поджал колени в груди.  –  Я всё делал правильно. Не торопился, не лез, не придумывал будущего.  Сехун слушал, не перебивая. – А потом однажды понял, что просыпаюсь и первым делом проверяю телефон. Не потому что жду сообщений. А потому что боюсь их не увидеть. Он усмехнулся: коротко и без радости. – Я начал бояться вечеров, в которые он не пишет. Начал злиться на себя за каждую мысль о нём. Начал ловить себя на том, что строю планы, в которых он уже есть. Злюсь, потому что расслабляюсь от его поцелуев и у него дома чувствую себя лучше, чем где-либо.  Он наконец поднял глаза. — Я влюбился, Сехун. Слова прозвучали не как признание, а как диагноз. – Я знаю. – спокойно отвечает брюнет и откидывает электронную сигарету на стол неподалёку.    – Это было очевидно.  – Я даже голос его в голове берегу. – признался он почти шёпотом.  – Иногда ловлю себя на том, что думаю, как бы он отреагировал на какую-то мелочь. Как бы посмотрел. Как бы сказал. Сехун не сразу ответил. Он поднялся, прошёлся по комнате, машинально убирая кружку с пола на подоконник, будто ему нужно было занять руки, прежде чем лезть в эту тему по-настоящему. Потом снова сел напротив, ближе, чем раньше. – А ты уверен, что влюбился в него, а не в его нормальное человеческое отношение к тебе?  – О чём ты?  – Понимаешь ли, Чанёль. – брюнет поправил воротник домашней рубашки.  – Ты всю жизнь соглашаешься на меньшее, чтоб тебя принимали таким, какой ты есть. Ничего не требуешь взамен. Терпишь, ждёшь. Весь такой верный и хороший. К тебе легко хорошо относиться, потому что ты добрый и не показываешь никому, что действительно чувствуешь. Людям это нравится, ведь ты не напрягаешь никого.  Сехун говорил спокойно, без упрёка, но каждое слово било туда, где болело больше всего. Не со зла. А чтоб отрезвить.  – А потом появляется человек, который просто не делает больно. – продолжил он. – Который не кричит, не обесценивает, не исчезает резко, не насилует тебя морально. И тебе кажется, что это уже любовь. Хотя, возможно, это просто первый раз, когда к тебе относятся нормально. Чанёль медленно выдохнул. – Ты хочешь сказать, что я путаю? – Я хочу сказать, что ты всю жизнь защищаешься и не знаешь, как это, когда к тебе относятся без предвзятости. – Сехун посмотрел на него прямо.  – И сейчас впервые оказался рядом с тем, кто от тебя ничего не требует.  Он сделал паузу. – Это очень легко перепутать с любовью. Младший опустил взгляд на свои руки. – Но мне больно от одной мысли, что он может уйти. – Конечно больно. – кивнул Сехун.  – Ты же к этому теплу прижался, как к последнему. Будто это единственное, что тебя держит в этом мире.  – Ну нет..  – Оглянись вокруг. У тебя была возможность войти в нормальные отношения много раз. Ты ничего не чувствовал к этим людям и это нормально. Я тебя не осуждаю. Но ты выбрал худшее. И это не про Бэкхёна и его отношение к тебе, а про ваши договоренности, за которые ты зацепился как за соломинку и теперь сидишь у меня дома слёзы пускаешь.  Блондин молчал, кусая щеки изнутри.  – Я не пытаюсь тебя сейчас убедить, что ты не влюблен. Я к тому, что ты очень уязвим. Слишком.  – А вдруг он моя последняя надежда на хоть какую-то любовь? Пусть даже вот так, без обязательств.  – Он действительно может остаться твоей последней любовью, пока ты как ребёнок ищешь себе защиту, а не равного. В отношениях не должно быть родителя и ребёнка. Не должно быть спасателя и утопающего. В отношениях все равны.  Сехун говорил это уже тише, без прежней резкости, будто понял, что зашёл слишком далеко, но остановиться было поздно. Тема уже раскрыта.  Чанёль поднял на него глаза: красные, уставшие и полны слез, которые он героически пытался сдержать.  – А если я просто.. не умею иначе? – вырвалось у него с дрогнувшим голосом. – Если я правда не знаю, как быть в отношениях, где не нужно заслуживать? Сехун на секунду закрыл глаза. – Вот именно поэтому я за тебя и переживаю. – сказал он после паузы. – Потому что ты сейчас готов назвать любовью всё, что хоть немного похоже на дом. Он потёр ладонями лицо. – Ты же даже не спрашиваешь себя, счастлив ли ты. Ты спрашиваешь только одно: не бросят ли тебя. –  Мне всё равно, как это называется. – наконец ответил Чан.  – Я просто.. не хочу его терять. Сехун посмотрел на него устало, но очень по-доброму. – Тогда запомни одну вещь. Он наклонился ближе. – Самый быстрый способ потерять человека – это сделать его единственным смыслом своей жизни. Чанёль медленно кивнул. Не потому что согласился. А потому что слишком хорошо понял, во что именно ввязался.  16 мая 2025 года.  Смена оказалась ужасно тяжелой. Войдя в квартиру, первое, что сделал Чанёль – это принял душ. Горячая вода стекала по плечам, смывая запах чужих духов, офисной пыли и усталость, которая за день успела въесться в кожу. Он стоял под струями дольше, чем нужно, упираясь ладонями в кафель и закрывая глаза, будто надеялся, что вместе с водой уйдёт и это глухое, липкое чувство внутри – когда сил уже нет, а покой всё не приходит. В комнате было полутемно. Только настольная лампа у кровати горела тёплым жёлтым светом, делая стены мягче, чем они были на самом деле. Он прошёл босиком по холодному полу, бросил телефон на тумбочку и сел на край кровати, медленно выдыхая, словно весь день носил в груди лишний воздух. По стеклу окна стучали редкие капли дождя, от чего хотелось спать ещё сильнее.  Чанёль лёг, уткнулся лицом в подушку и на секунду позволил себе просто не думать. Ни о работе. Ни о завтрашнем дне. Ни о чем, кроме того, как сладко он будет спать.  Телефон завибрировал. Рука потянулась к нему. Он даже не стал включать экран сразу – просто держал его в ладони, чувствуя знакомый вес, как якорь, который удерживает на плаву. Потом всё-таки разблокировал. Бэкхён: Ты дома?  Пак посмотрел на время, потом на потолок, потом снова на экран.  Чанёль: Дома.  Бэкхён: Мы можем встретиться через полчаса? Я подойду к твоему дому.  Блондин несколько секунд смотрел на это сообщение, не двигаясь. Экран уже начал тускнеть, а он всё ещё держал телефон в руке, будто боялся, что если отложит его сейчас, то вместе с ним исчезнет и это приглашение, и сам вечер, и что-то очень важное, что только начинало в нём оживать. Он посмотрел на остывший чай, на часы, на пижаму, подумал о своей усталости и всё это – резко перестало иметь какое-либо значение.  Чанёль: Я выйду.  Пак отправил сообщение и только тогда понял, как быстро у него забилось сердце. В комнате снова стало слишком тихо. Тишина больше не успокаивала – она подталкивала. Он поднялся, надел черную футболку и тон в тон кофту на змейке, черные спортивки, натянул кроссовки на уставшие ноги и на секунду задержался у двери, словно проверяя себя на честность: действительно ли хочет выйти. Не из вежливости, не потому что не может отказать. Но его чувства стояли выше всяких размышлений.  Он закрыл дверь подъезда за спиной и на секунду задержался на ступеньках, позволяя глазам привыкнуть к темноте. Дождь уже почти прекратился, оставив после себя тяжёлый, влажный воздух и зеркальные лужи под фонарями. Блондин уже хотел достать телефон, когда заметил его у противоположной стороны улицы. Бэкхён стоял у ограждения, спиной к дороге, глядя в тёмное небо, будто искал там ответы. Куртка была накинута небрежно, воротник поднят, руки в карманах. Он выглядел так, словно пришёл сюда не на встречу, а просто потому что больше некуда было идти. Чанёль пошёл к нему медленно. Шаги глухо отдавались по мокрому бетону, и каждый из них отзывался внутри слишком отчётливо. Бэкхён обернулся, услышав звук, и на мгновение замер. Слегка улыбнулся и посмотрел в глаза напротив.  – Ты правда вышел. – тихо сказал он. – Я же написал. – Я не был уверен. Он усмехнулся, но в этой усмешке было больше усталости, чем шутки. Они стояли в паре шагов друг от друга, не приближаясь. Словно между ними была невидимая граница, которую страшно пересечь. – Зачем ты меня позвал? – Чан слегка наклонил голову в вопросе и спрятал руки в карманы кофты.  – Не знаю. Решил, что нам надо встретиться. – пожав плечами, Бён кивнул в сторону парка.  – Идём?  Младший лишь кивнул головой в ответ.  Они пошли рядом, не касаясь друг друга, будто оба боялись спугнуть этот вечер лишним движением. Дорожка вела вдоль тёмных деревьев, фонари отражались в мокром асфальте длинными жёлтыми полосами, и парк казался пустым, как будто город нарочно оставил им это пространство на двоих. Чанёль шёл рядом и чувствовал, как усталость постепенно отступает, уступая место странному, болезненно-сладкому чувству. Всё вокруг казалось чуть приглушённым, словно мир сам понизил громкость, оставив только ритм шагов и дыхание рядом. Он ловил себя на том, что идёт медленнее, чем нужно, будто боялся, что этот путь закончится слишком быстро. Влажный воздух холодил щёки, прилипал к коже, и в этом ощущении было что-то отрезвляющее. Он вдруг понял, что весь вечер держится не на силах, а на одном-единственном желании – остаться в этом моменте, в котором нету места правде.  Бэкхён шёл рядом, иногда чуть впереди, иногда чуть позади, и это простое присутствие ощущалось сильнее любых прикосновений. Его силуэт в свете фонарей казался слишком знакомым, почти родным, и от этой мысли внутри поднималась тревога, смешанная с теплом. Он ловил себя на том, что следит за чужой тенью краем глаза. За тем, как она иногда касается его собственной, сливаясь на секунду, а потом снова расходясь. Эти случайные совпадения казались слишком интимными для простых друзей и слишком осторожными для тех, кто уже перешёл грань. Шаг за шагом вечер становился всё более тихим. Тишина между ними наполнялась не пустотой, а ожиданием – вязким, тёплым, опасным. Чанёль чувствовал, как внутри поднимается страх: не перед тем, что будет дальше, а перед тем, что это может закончиться именно так – недосказанно, без формы, без решения. Ему вдруг стало ясно, что в этом молчании они оба делают одно и то же: откладывают момент, когда придётся быть честными: с собой, с другим, с тем, что уже давно вышло за рамки.  Пак резко остановился посреди тропинки и поднял голову вверх – темное в тучах небо сгущалось над ними, капли падали на лицо и волосы, медленно стекая вниз. Он вдохнул свежий воздух полной грудью и улыбнулся небу – горько, больно, будто ударили в рёбра. Бэкхён остановился в паре шагов позади. Не подошёл. Не коснулся. Только остался там, где был, будто интуитивно почувствовал, что младшему нужно немного времени. Блондин опустил голову и медленно выдохнул. Грудь болела так, словно внутри разрасталось что-то слишком большое для него одного. Он вдруг ясно понял: всё, что он чувствует, уже не умещается в привычные слова, в осторожные жесты, в молчаливые прогулки. Ему хотелось откашляться, но в горло будто впились шипы, поэтому, он молча посмотрел на Бёна и пальцами поправил влажные волосы.  [Chris Grey - DIFFERENT] – Хорошая ночь.  Бэкхён кивнул в ответ почти незаметно. Не улыбнулся, только чуть опустил плечи, будто это короткое признание совпало с его собственными мыслями. Он посмотрел в сторону аллеи, где фонари терялись в тумане, и медленно сделал шаг вперёд, как будто предлагая идти дальше, не задерживаясь на этом мгновении слишком долго. Дождь усилился, стал плотнее, тяжелее, и вскоре вещи начали темнеть от влаги. Чанёль чувствовал, как холод медленно пробирается под ткань, но это было даже приятно – физическое ощущение возвращало в тело, помогало не утонуть в том, что происходило внутри. Он шёл, глядя себе под ноги, на отражения фонарей в лужах, на собственные шаги, которые казались слишком громкими в этой тишине. Дойдя до конца тропинки, Бэкхён повернулся к младшему и зачем-то пристально всматривался в его уставшее лицо, будто изучая или запоминая.  – Я проведу тебя. Уже поздно.  – Нет, всё хорошо, тебе ведь в другую сторону. – снова натянул улыбку Пак и попытался обнять себя мокрыми от дождя руками.  – Я не могу тебя оставить, Чанёль.  И этого оказалось достаточно, чтоб парень замолчал и позволил сделать то, что другим не позволял в силу своей самостоятельности и самодостаточности.  Отмеряя шаг за шагом, Чан считал минуты и секунды до разлуки, нехотя поднимая глаза на дорогу. Он хотел остаться в этом моменте, быть со старшим, промокнуть до нитки и замерзнуть до костей. Главное с ним.  Подойдя к подъезду, Бэкхён встал напротив и продолжал смотреть в глаза Пака, будто пытаясь что-то сказать. Будто слова застряли у него в горле и он был не в состоянии их озвучить. Вместо этого он лишь прижал Чанёля к себе в крепких объятиях. Сначала тело напряглось по привычке – как всегда, когда кто-то подходил слишком близко, слишком внезапно, слишком по-настоящему. Но дождь, холод и усталость сделали своё дело: сопротивляться не осталось сил. Он медленно опустил руки, позволив им лечь на спину Бэкхёна, неловко, почти неуверенно, словно не был до конца уверен, что имеет на это право. Куртка старшего была холодной и мокрой, ткань липла к ладоням, но под ней ощущалось тепло – живое, настоящее. Дождь бил по их спинам, по волосам, по плечам, и мир будто сжался до этого узкого пространства между двумя людьми, между дыханием и недосказанностью. Он слышал, как у Бэкхёна медленно и глубоко поднимается грудь. Чувствовал, как тот чуть сильнее сжимает руки, будто на секунду забыв, где они находятся и зачем вообще сюда пришли. Чанёль закрыл глаза. В этом объятии не было обещаний. Не было будущего. Не было даже надежды в привычном смысле. Он не знал, сколько они простояли – несколько секунд или целую вечность. Но когда Бэкхён всё-таки медленно отстранился, делая это так осторожно, будто боялся нарушить равновесие, Чанёль почувствовал внутри пустоту ещё до того, как между ними появился воздух. Они стояли под навесом подъезда, промокшие, молчаливые, слишком близко для случайных людей и слишком далеко для тех, кто имеет право на большее. Пак поднял руку, будто хотел что-то сказать, но вместо этого лишь провёл пальцами по мокрому рукаву Бэкхёна – случайно, почти незаметно. В душе стало вдруг слишком пусто. И Бэкхён первым сделал шаг назад.  Дверь подъезда за спиной закрылась мягко, почти бесшумно. И уже поднимаясь по лестнице, Чан понял одну простую, пугающую вещь:  У Бэкхёна много недостатков, и, возможно, Чанёль его уже достал, но он не готов прощаться. Ни сегодня, ни завтра, ни когда-либо.  «Baby, I won't break Give me your worst, but you're still the only one I crave You don't love me right, but I still want it anyways I'm addicted, need a fix, and you're the drug I take Drug I take» 25 мая 2025 года.  Чанёль откинулся на спинку заднего сидения такси и прикрыл глаза. Майское солнце уже грело кожу, а теплый ветер приятно обдувал лицо, врываясь в приоткрытое окно и путая волосы. Город за стеклом проносился пятнами света и тени, но он не следил за дорогой, ведь ехал в до боли знакомое место. Телефон в руках завибрировал, чем вывел юношу из мыслей. Открыв чат, он приподнял бровь в удивлении, ощущая, как в душе плющом расползается тревога. Сынри: Привет, давно не общались.  Немного помедлив, Пак поджал губы.  Чанёль: Привет. Ты что-то хотел?  Сынри: Вообще, да. Я хотел извиниться.  Парень молчал, не зная, что ответить.  Сынри: Глупо тогда получилось. Я не хотел так поступать с тобой, я не осознавал своих действий. Прости меня.  Пальцы мелко задрожали.  Чанёль: Я бы мог понять, если бы у тебя случайно вырвались обидные слова в мою сторону и ты через время извинился за это. Я бы правда понял и простил за всё-всё. Но ты говорил всё осознанно, наверняка прокручивал у себя в голове мою реакцию и ответ. Ты осознанно пытался настроить остальных против меня, ожидая подтверждения своих слов и действий, но все отказались как либо влезать и, уж тем более, поддерживать тебя.  Сынри: Да, ты прав. Но я больше не хочу ссориться и держать обиды.  Чанёль: Боюсь, что тебе нет на что обижаться в этой ситуации. Только если на себя самого.  Сынри: А ты меня прощаешь?  Блондин вздохнул. Вся ситуация, что произошла зимой, была отвратительной. Он в слезах, на морозе, в тонкой зимней куртке, промерз до костей. День казался самым ужасным в его жизни, но если бы не он, то Чан бы никогда не сблизился с Бэкхёном. И это было его точкой спасения.  Чанёль: Ситуация уже изжила себя. Так что да, прощаю.  Сынри: Это всё, что я хотел услышать.  Экран погас, и вместе с ним что-то внутри Чанёля тоже будто притихло. Не исчезло, но определенно перестало шуметь. Он убрал телефон, положив его рядом, и снова откинулся на спинку сиденья. В груди не было ни облегчения, ни злости, ни удовлетворения, ни боли. Лишь странная пустота – не сжирающая, не пугающая, а ровная, спокойная, как выжженное место, где больше нечему гореть. Он прислушался к себе и с удивлением понял, что воспоминания больше не впиваются в тело так, как раньше. Они проходили сквозь него, не задевая, не цепляясь. Не потому что стало неважно – а потому что он больше не находился в том же месте, что и тогда. Чанёль медленно выдохнул. Он не чувствовал, что его «простили» или что он «закрыл гештальт». Это не было принятием ситуации. Скорее тем, что та история больше не определяла его целиком. Она осталась частью пути – неровного, болезненного, но пройденного. Без оправданий, красивых слов и выводов.  Машина медленно сбавляет скорость и останавливается возле знакомого подъезда. Расплатившись с водителем, Пак подходит к двери и вводит код. Домофон запищал и автоматический замок открылся, впуская гостя к себе. С каждым шагом к квартире сердце стучало всё быстрее и быстрее, от чего было ощущение, что оно встало уже где-то в горле. Постучав, дверь открыли не сразу. Внутри было слышно, как кто то шуршит тапочками по паркету и подходил ближе, проворачивая ключ в замочной скважине. За эти жалкие секунды Чану стало плохо несколько раз. Так его накрывало каждый раз, когда он приезжал к матери, и, как бы он не старался, изменить это он не в силах.  – Чанёль, у тебя что, своего ключа нет? Зачем стучать?  Четырнадцатилетний Бомгю, младший брат Чанёля, недовольно закатил глаза, ведь брат отвлек его от игры на телефоне. – Тебе полезно вставать с дивана. – Блондин хмыкнул и прошел внутрь.  Дома, как и всегда, вкусно пахло едой и чистотой; в комнате брата круглосуточный беспорядок, а окно балкона было открыто на проветривание, ведь мама так любит. Чанёль разулся и поставил кроссовки аккуратно у стены носками ровно, как приучили. Это движение было почти автоматическим, выученным телом раньше, чем головой. Он прекрасно помнил, сколько родители ругали его за криво стоящую обувь – вернее, мама ругала, отец лишь потакал всему, что она скажет, будто его мнение не имело веса против слова жены. Из кухни доносился стук посуды и негромкий звук телевизора – какой-то сериал фоном, как белый шум. Всё было на своих местах, до предсказуемости правильно. И от этого правильного порядка внутри поднималась тревога, знакомая и щемящая под ребрами.  Он прошёл дальше, стараясь не шуметь, хотя знал: его присутствие уже заметили. Здесь всегда замечали. Не потому что ждали – потому что любое отклонение фиксировалось. Он чувствовал, как плечи сами собой напрягаются, как дыхание становится поверхностным, будто тело заранее готовится оправдываться, даже если никто ещё ничего не спросил. Чанёль сел на край стула у кухни, не решаясь занять больше пространства, чем нужно. Стол был накрыт аккуратно, салфетки сложены ровно, как по линейке. Он провёл пальцами по холодной поверхности столешницы и поймал себя на странной мысли: здесь всё по-прежнему, а он – нет. И от этого несоответствия внутри возникало не облегчение и не злость, а пустоватое, глухое чувство.  – Привет, мам.  Женщина повернулась лицом к сыну не сразу. Она доделывала то, чем занималась – скорее всего, это был пирог с яблоками. Пак терпеть не может пироги с яблоками и от этого губы невольно поджались. Незначительный жест, но в нём всё, что не произносят вслух.  – Ты же говорил, что приедешь к трём.  Чанёль кинул взгляд на настенные часы, которые показывали почти шесть вечера.  – Дела были. Не успел.  – Какие дела? Безделье? – женщина усмехнулась и взяла пульт в руки, прикрутив на нём звук.  – Дела – значит дела, мам. Давай не будем ссориться, итак редко видимся.  – Я и не ссорюсь. – она наконец-то будто бы сменилась в лице.  – Как твои дела?  Вопрос был сложнее, чем должен быть. Он открыл рот, закрыл, потом всё же выдохнул: – Нормально. Слово упало между ними тяжело и глухо, не имея ни формы, ни веса. Он сам услышал, насколько оно пустое, но другого не нашёл. Нормально – это безопасно. Нормально не требует пояснений. Нормально не тянет за собой следующий вопрос.  Мама кивнула, принимая этот ответ без уточнений, будто именно его и ждала. Она вернулась к плите, помешала что-то в миске и на секунду задержала взгляд на руках – тонких, аккуратных, уверенных. Чанёль вдруг поймал себя на том, что внимательно следит за каждым её движением, как делал это в детстве: по этим жестам всегда можно было понять, в каком она настроении. Сейчас – спокойная, сдержанная, не злая. Возможно даже немного рада присутствию сына. Это немного расслабляло, но не до конца. – Ты выглядишь плохо. – сказала она без злости.  – Уставший какой-то. И кожа какая-то.. Ты вообще за собой следишь? Чанёль едва заметно напрягся. Спина выпрямилась сама, будто тело заранее знало: сейчас будет. – Всё нормально. – ответил он тихо. – Нет, не нормально. – отрезала она.  – У тебя круги под глазами, лицо серое. Ты что, опять ночами не спишь? Или ешь что попало? Чипсы и прочую ерунду?  Она развернулась к нему уже полностью, вытирая руки полотенцем, и продолжила, не давая вставить ни слова: – Ты жалуешься на вес, но именно твой образ жизни тебя губит. Ты, кстати, набрал. Не критично, но заметно. В твоём возрасте это уже плохо. Потом будет только сложнее.  Слова ложились ровно, методично, без эмоций – именно так, как когда-то ложились оценки, сравнения, замечания. Чанёль кивнул. Один раз. Потом ещё. Не потому что соглашался, а потому что так было безопаснее. Он смотрел куда-то мимо неё – на край стола, на трещинку в плитке, на всё, что угодно, лишь бы не встречаться взглядом. Внутри что-то сжималось, но не резко, не взрывом. Скорее привычным, тупым давлением, как старая травма, которая ноет на погоду. – Мам, давай есть. Я очень голоден. – перевёл тему Пак.  Вечер шел медленно, обволакивая город сначала золотым закатом, после – легкой майской прохладой. В квартире шли оживленные разговоры, в которые постоянно вмешивался Бомгю со своим непрошеным мнением. Пак Сохи значительно изменилась в тоне и была очень добродушной, от чего Чанёль успел даже расслабиться. Воздух в квартире был тёплый, густой, пропитанный запахами еды, моющего средства и чего-то неизменного, знакомого с детства. Он чувствовал этот запах особенно остро – он будто оседал на коже, на одежде, проникал глубже, чем хотелось. Здесь всё дышало прошлым: шорохи, звуки, даже паузы между фразами. В этом доме время не шло вперёд – оно ходило по кругу. Мама смеялась над чем-то в сериале, обсуждала соседей, делилась бытовыми мелочами, будто предыдущий разговор был всего лишь необходимым вступлением, а не чем-то, что оставляет след. Бомгю спорил, перебивал, громко доказывал свою правоту, и ему это сходило с рук. Чанёль ловил себя на том, что смотрит на брата не с завистью и не с раздражением – скорее с отстранённым любопытством, как на человека, выросшего в совсем другой версии этой семьи.  Кофта с плеча Чанёля упала вниз во время очередного маминого рассказа о том, какой Бомгю молодец и как он выиграл в каком-то школьном конкурсе. А взгляд Сохи упал на плечо старшего сына. Она сначала молчала несколько секунд, а после, сжав ладони, посмотрела в глаза Чану.  – Новая татуировка?  Парень сглотнул и надел кофту обратно, будто закрываясь от всего мира.  – Да.  – Вот как. И сколько стоила? – Я был как модель. Друг предложил оплатить только за материалы.  Женщина хмыкнула. Было видно, что она не поверила, хотя блондин говорил абсолютную правду. Но какая разница, если в её голове уже есть своя версия, в которую она успела поверить?  – Чанёль, а это больно? – подсел ближе Бомгю, откладывая телефон на стол.  – Смотря где. – Пак пожал плечами.   – На плече не больно. Хочешь покажу видео процесса?  Младший увлеченно смотрел на экран телефона брата и задавал наводящие вопросы из интереса. Но Чан чувствовал, как горит его кожа от пристального взгляда матери. Он слегка съёжился и выключил телефон, когда брат потерял интерес и ушел к себе в комнату.  – Интересно получается. – начала женщина.  – Ты говоришь, что мало зарабатываешь, не покупаешь себе необходимые вещи, но на татуировки и сигареты деньги у тебя находятся.  – Снова лазила по карманам моего рюкзака? – парень без эмоций улыбнулся в пустоту, чайной ложечкой помешивая остатки чая в кружке.  – Не «снова лазила», а случайно увидела. И ты не ответил на вопрос.  – Ты начинаешь разговор, который может плохо закончиться. Давай не портить вечер.  Мама выпрямилась, скрестила руки на груди. В её взгляде мелькнуло раздражение – не громкое, не взрывное, а холодное. Такое, от которого в детстве хотелось провалиться сквозь землю.  – Ты уж определись: ты бедный и несчастный или просто финансово неграмотный.  Чанёль почувствовал, как внутри что-то дёрнулось. Старый рефлекс – объяснить, сгладить, сказать «нет-нет, ты не так поняла». Он сделал вдох.  – Я считаю, что имею право распоряжаться деньгами так, как мне комфортно и не отчитываться.  – Да что ты? Только прекращай тогда всем рассказывать о временах, как ты якобы голодал. Вечно меня позоришь. Нет, чтоб попросить помощи, раз сам не справляешься, вечно молчишь и показательно драматично страдаешь. Почему ты постоянно хочешь вызвать у других жалость?  Последние слова повисли в воздухе, тяжёлые, липкие, будто осели на коже. На кухне вдруг стало тесно, хотя никто не двигался. Даже сериал на фоне показался громче, чем был секунду назад, его смех – неуместным, почти издевательским. Чанёль медленно положил ложку в кружку. Звук был тихий, аккуратный, но именно он почему-то резанул сильнее любого повышенного тона. Он не смотрел на мать. Смотрел на стол, на крошку возле тарелки, на ровно сложенную салфетку, на собственные пальцы, которые начали едва заметно дрожать, да куда угодно, только не ей в глаза.  – Я не «страдаю». – сказал он спокойно. Слишком спокойно. Она сразу это почувствовала. – Вот опять. – в её голосе появилась резкость, не громкая, а колючая. – Ты всегда так. Сидишь с этим лицом, будто ты выше нас всех. Будто мы тебе враги. Он поднял взгляд. Всего на секунду. И тут же опустил. – Я просто не хочу продолжать. Эта фраза сработала как спусковой крючок. – Конечно не хочешь. – она усмехнулась. – Когда тебе неудобно – ты сразу закрываешься. А потом рассказываешь всем, какая я плохая мать. – Никому я ничего не рассказываю. – блондин устало вздохнул.  – Это ты сейчас сидишь и считаешь мои деньги. Почему каждый раз, как мы видимся, ты не можешь удержаться, чтоб не поссориться? Не знаю, найди себе подруг, потому что есть ощущение, что ты потихоньку сходишь с ума.  Сохи медленно выпрямилась. Не резко, не с криком. В этом движении было что-то холодное, собранное, опасное. Как будто она наконец получила разрешение перейти грань. – Ты сейчас серьёзно? – её голос стал тише, но именно это делало его тяжелее. – Думаешь, нашел себе пару знакомых и можешь позволить со мной так разговаривать?  Слова начали накапливаться, накрывать волнами. Не громко. Методично. Как когда-то в детстве – без пауз, без возможности вставить хоть что-то своё. – Ты живёшь как попало, выглядишь вечно уставшим, молчишь, не рассказываешь ничего, тратишь деньги на чёрт знает что, а потом ещё смеешь обвинять меня. – А ты хоть раз меня спросила, почему я «такой»? – внезапно вырвалось изо рта парня и он рефлекторно сжал руки в кулаки.  – Ты хотя бы один раз, вместо того, чтоб устраивать скандалы, спросила у меня: «Чанёль, что с тобой?».  Чанёль почувствовал, как внутри всё сжимается в тугой узел. Руки похолодели, дыхание стало поверхностным. Сердце билось слишком быстро, не в такт происходящему. Хотелось исчезнуть.  – А как я должна тебе помочь, если ты ничего не говоришь. – методично отвечает женщина.  – Не говорю. – тихо согласился парень.  – А знаешь почему? Потому что любая моя проблема обесценивалась тобой. С самого детства. Я так старался тебе соответствовать, что в какой-то момент перестал понимать, где настоящий я, а где тот, кто пытается тебе угодить. Кто угодно был лучше меня: сын подруги, одноклассники, Бомгю. Все хорошие, молодцы, но я – я всегда буду для тебя не таким, каким ты хочешь меня видеть.  – Ты..  – Не перебивай. – спокойно отрезает Чанёль.  – Помнишь, как в свой день рождения, ты призналась своим гостям, что когда родила меня, то ты ожидала от меня так много. Пыталась подогнать под свои стандарты, а я в них не вписывался. Ты сама сказала, что была разочарована, что я не такой, как ты представляла. Я помню каждое слово, мам. Помню всё с самого детства. И как ты ругала меня за уроки и оценки, как позволяла отцу ударить меня, как издевалась надо мной психологически. Не отрицай, это было и уже поздно что-то менять. Да, я сделал тату. Да, я плачу за них деньги. Да, я покупаю сигареты. Но помимо этого я ещё работаю не покладая рук и живу самостоятельно, стараясь не напрягать тебя.  – Ты не имеешь права говорить со мной так. – продолжала она, уже жёстче. – После всего, что я для тебя сделала. Вот оно. Фраза, после которой спор становится невозможным. – Я не спорю, мам. Я благодарен тебе за всё, что ты для меня сделала. Но пожалуйста, прекрати влезать в мою жизнь и мои решения. Я итак дышать самостоятельно только учусь, а ты мне вечно перекрываешь воздух своими упреками.  – Вот значит как. – Сохи усмехнулась, но в этой усмешке не было ни капли тепла. – Теперь я ещё и «душу» тебя? Прекрасно. Очень удобно – обвинить мать во всех своих неудачах. Она сделала шаг вперёд. Чанёль не отступил, но внутри всё сжалось до боли. Колени предательски дрогнули, будто тело хотело выдать его раньше, чем он сам. – Ты думаешь, ты особенный? – продолжила она, понижая голос. – Думаешь, у других не было трудного детства? У всех было. Но не все потом сидят и разыгрывают из себя жертву. Он почувствовал, как холод поднимается от живота к груди. Знакомое состояние: когда слова уже не доходят, когда остаётся только выдержать. Он кивнул.  Не в знак согласия – в знак того, что услышал. Что пропустил через себя, как пропускал сотни раз раньше. Это движение далось тяжело: шея будто наливалась свинцом, а в груди что-то сдавливало так, что дыхание приходилось буквально проталкивать внутрь. – Возможно. – сказал он тихо. Голос прозвучал ровно, но внутри всё дрожало, будто он стоял на краю и удерживал равновесие только силой привычки. – Возможно, у всех было трудно. Он сделал паузу. Не потому что подбирал слова, а потому что перед глазами становилось мутно.  – Я не говорю, что у меня было хуже, чем у других. – продолжил он всё так же спокойно. – Я говорю только о себе. О том, как это было для меня.  Сохи сжала губы. Её раздражало именно это – отсутствие оправданий, отсутствие слёз, отсутствие привычной покорности. Его спокойствие звучало для неё как вызов. Чанёль посмотрел на свои руки. Пальцы побелели от напряжения, но он не разжал их. Пусть дрожат – это можно пережить. Главное не сорваться. – Я никогда не просил у тебя помощи, потому что не хотел обременять. Я не хотел потом слушать, какой я несамостоятельный и не в состоянии справиться с проблемами. У меня действительно было время, когда мне не за что было купить еду, но я это пережил. Я хотел сам пройти этот путь, не впутывая других в эти проблемы. – он облизал пересохшие губы.  – Я даже сейчас пытаюсь быть лучше в твоих глазах и не просить тебя ни о чем. Но даже так я не соответствую твоим требованиям и ожиданиям.  В кухне стало тихо. Даже сериал будто отступил куда-то на второй план. В этом молчании было слишком много всего: недосказанного, непрожитого, застрявшего между ними на годы. – Я пойду.  Чанёль встал с места и взял телефон со стола. Стул тихо скрипнул, когда он отодвинул его и встал. Звук показался оглушающим в этой тишине, но никто не сделал замечания. – Какой взрослый поступок. – Сохи отвечала резко, не пытаясь подобрать слова.  – Ты всегда уходишь, когда слышишь правду. Когда тебе показывают, какой ты есть на самом деле. Он кивнул. Не в знак согласия, скорее автоматически. – А знаешь что? Я ведь тоже могу как ты. – она подошла к парню, пока он собирал свои вещи в рюкзак и посмотрела прямо в глаза.  – Мой психолог сказал мне, что ты манипулятор. Он сказал, что ты своими выходками пытаешься вызвать во мне чувство вины.  Грудь сдавило так, будто кто-то наступил сверху и медленно надавливал, проверяя, сколько он выдержит. – Что ты на меня так смотришь? С самого детства ты делаешь всё, чтоб довести меня до смерти. Всю жизнь обвиняешь и ждёшь, что всё будет по-твоему. А всё потому что ты манипулируешь. Энергетический вампир. Ты всю энергию из меня высасываешь, потому что тебе нравится делать других несчастными.  Он не ответил сразу. Слова будто ударяли не по ушам, а куда-то глубже – в то место, где давно уже было больно, но он научился туда не смотреть. Они ложились тяжело, одно за другим, и каждое находило в нём что-то знакомое, старое, заранее подготовленное для удара. Пак почувствовал, как дрожь поднимается от колен вверх, как пальцы на ремне рюкзака сжимаются слишком сильно, до боли. Кожа на ладонях вспотела, дыхание сбилось, но лицо оставалось неподвижным. Слишком спокойным.  – Понял. – сказал он наконец. – Ты даже сейчас молчишь. – продолжала она, и в этом было почти торжество. – Вот видишь? Именно так ты и манипулируешь. Делаешь из себя жертву. Он опустил взгляд, чтобы не сорваться. Чтобы не сказать лишнего. Чтобы не дать ей того, чего она ждала – реакции. – Мне жаль, что ты так это видишь.  Он сделал шаг к двери. Сердце колотилось так, будто вот-вот вырвется из груди. В ушах шумело, в глазах снова темнело, но каждый шаг был осознанным. Он уходил не в порыве, не из злости – он уходил, потому что оставаться дальше не имело никакого смысла.  Дверь закрылась тихо. Почти бесшумно. На улице стало прохладно и он впервые пожалел, что не взял куртку. Воздух ударил в лицо резко, отрезвляюще. Он сделал шаг, потом ещё один – и только тогда понял, что дышит слишком быстро. Зажигалка чиркнула между пальцев и никотиновый дым заполнил легкие. Наконец-то. Колени всё ещё подрагивали. Не так заметно, чтобы кто-то со стороны обратил внимание, но достаточно, чтобы он сам это чувствовал – каждую микроскопическую волну напряжения, прокатывающуюся по телу. Сердце не спешило успокаиваться, будто не верило, что опасность действительно позади. Он присел на холодную лавочку и закрыл глаза. В темноте под веками вспыхивали обрывки фраз, интонации, взгляды – всё то, что годами врезалось в память и отзывалось в теле быстрее, чем в голове. Хотелось сесть прямо на асфальт, сжаться, переждать. Но он остался сидеть. Это тоже было частью пути – не падать, даже когда внутри всё требует именно этого. Сигарета тлела между пальцев, оставляя на коже едва ощутимое тепло. Он смотрел, как пепел медленно осыпается вниз и поймал себя на мысли, что ему не обидно и не грустно. Ему пусто. И это ощущение было более болезненным, чем раздирающая душу боль.   Он сделал ещё одну затяжку и выпрямился. Чанёль был всё ещё тем самым травмированным ребёнком рядом с матерью – с дрожью в теле, с комом в горле и с желанием исчезнуть.  Но теперь он мог себе позволить уйти, потому что было куда и это чувство оказалось весьма вдохновляющим.   Детские травмы – самые болезненные, но именно они определяют будущее представление о жизни и способ выживания.