эскапизм

7 февраля 2012 года.  Чанёлю уже целых 8 лет. В целом, он был хорошим ребёнком. Он учится на отлично, у него много кружков и сам по себе он очень смышленый. Сдружившись с несколькими ребятами из класса, они постоянно гуляли на детской площадке, играя то в догонялки, то в прятки. У него любящая семья. Они празднуют каждый Новый год вместе, каждый день рождения и для Чанёля всегда есть подарки. Он первенец, такой желанный и долгожданный. Любовь родителей к нему была настолько безмерной, что даже несмотря на бедность и недостаток денег, маленький Чан этого совсем не чувствовал. Но всё изменилось в сентябре прошлого года, когда родился брат Чанёля – Бомгю. Малыш родился с болезнью, названия которой даже врачи не могли сказать. Все специалисты разводили руками и радость от рождения ребёнка превратилась в кошмар для всех. Мама отчаянно прятала младшего от чужих глаз, ни с кем не разговаривала и только плакала. То, что произошло, было ударом, в особенности для Чанёля, который все еще нуждался в материнской любви, но старшие лишь говорили не лезть и не трогать, потому что ей нужен покой.  Мама почти не выходила из комнаты. Раньше она всегда звала его к себе: показывала что-то, спрашивала, как прошёл день, гладила по голове, пока он рассказывал про школу. Теперь дверь была закрыта. Иногда – приоткрыта на пару сантиметров, и тогда Чанёль останавливался в коридоре, затаив дыхание. Он видел лишь край кровати. Белое одеяло. И спину мамы. Она сидела, сгорбившись, и качала маленький свёрток на руках. Иногда тихо что-то шептала. И плакала так, будто пыталась делать это без звука. Чанёль стоял, не решаясь войти. Он не понимал, почему теперь нельзя, ведь раньше можно было всегда. Один раз он всё-таки открыл дверь чуть шире. – Мам.. – тихо позвал он. Она даже не обернулась. – Не сейчас, Чанёль. Голос был сухим и уставшим.  Чан замер. – Я просто..  – Сказала же, не сейчас. – Идём, Чанёль. – отец взял сына под локоть и оттащил от двери, устало её прикрыв.  – Я ведь тебе говорил, что маме сейчас нужен отдых. У нас ты теперь не один и малыш требует много внимания и любви.  – Но, пап.. – он вцепился в края своей домашней кофты и оттянул слегка вниз.  – Я ведь тоже ваш сын. Он же ещё маленький, зачем ему столько внимания, если он только спит и ест?  Мужчина вздохнул и потёр переносицу.  – Понимаешь, Бомгю родился немного нездоровым. Мы ищем врачей, которые могли бы ему помочь. И сейчас для нас с мамой это приоритет. Если мы ему, такому маленькому, не поможем, то кто тогда поможет?  Блондин покачал головой и молча ушел к своему рабочему столу, доставая тетради с учебниками.  3 апреля 2012 года.  – Я больше так не могу, я не хочу жить. Позаботься о детях. В родительской комнате стоял шум. Чанёль проснулся от того, как плачет мама и как её трясет папа. Он испугался и привстал с места, пытаясь понять, что происходит.  – Зачем ты это делаешь? У тебя младенец, старший ребёнок, мы должны бороться, понимаешь?  – А я устала бороться. Каждый день я трясусь над его кроваткой и проверяю, дышит ли он. Я устала жить в таком режиме, Джихун, я не выношу этого. Я хочу умереть!  Шума стало больше. Маленький Бомгю заплакал, но Сохи не спешила его успокаивать. Она лишь истошно плакала и держала в дрожащих руках блистеры с таблетками, пока её муж разрывался между женой и младшим ребёнком.  Чанёль поднялся с места и подошел ближе к двери, боясь даже дышать. Он не понимал, что именно происходит, но сердце стучало так, словно он сделал что-то плохое. Ему стало не по-детски страшно.  – Просто дай мне умереть. Дай мне закончить это всё наконец!  – Хватит. Прошу тебя, успокойся. – Джихун одной рукой держал ребёнка, второй же пытаясь отобрать у женщины лекарства, которые она хотела принять все сразу для летального исхода.  – Ты всё равно меня не остановишь. Если ты заберешь это у меня сейчас, я найду время и место, чтобы повеситься. Я устала от такой жизни, от вечных детских криков, от обязанностей, от беготни по врачам, которые ничем помочь не могут. Зачем мне такая жизнь?  – Зачем ты говоришь такие вещи? Ты не осознаешь, что ты делаешь, Сохи. И, прошу, будь тише, Чанёль спит.  – Да мне плевать, пусть слышит. Он меня тоже доводит. Вечно ему что-то от меня надо: уроки проверь, рубашку в школу погладь, новые кроссовки купи. Чанёль замер. Это мама о нём так говорит? Неужели он и вправду такой надоедливый?  Медленно открыв дверь, он очутился в комнате родителей – с застывшими на глазах слезами, босыми ногами и поджатой губой.  – Мам..  – Уходи.  – Мам, я.. – Я сказала тебе уйти!  Женщина, что не контролировала себя, взяла первое что попалось под руку и швырнула прямо в дверь. Чан успел выбежать, но что-то внутри него сломалось. Он не знал, как объяснить это чувство, но ему стало искренне страшно разочаровать маму.  И с того дня он пытался быть идеальным. 11 ноября 2012 года.  Бомгю уже год. Он прекрасный ребенок, пусть и с особенностями здоровья. Он заливисто смеялся, тянул ручки к родителям и брату. Чудо, а не малыш. Его любили и очень сильно, от чего Чану казалось, что он такой любви и не чувствовал никогда.  – Мам, я дома. – Пак входит в дом, оставляя портфель на полу.  Из кухни доносился ароматный запах супа и тихий звук телевизора. Маленький Бомгю сидел в манеже, пока мама нарезала овощи для салата и лепетал что-то на своём языке.  – Мам. – протянул Чанёль, надеясь быть услышанным.  Сохи повернулась к сыну, вытирая руки кухонным полотенцем.  – Ну и чего ты кричишь. Я услышала что ты пришел. Садись есть.  Кивнув головой, он побежал быстро переодеться и помыть руки, пока мама не наругала.  По телевизору шел какой-то комедийный сериал, который Чанёль уже знал наизусть. Мама постоянно его смотрит. Раз за разом. По кругу.  – А у нас сегодня скорость чтения проверяли.  – Надо же. – женщина перевела на него оценивающий взгляд.  – И на каком ты месте?  – На втором. – пожав плечами, Пак потянулся за салфеткой.  – То есть как? А на первом кто?  – Мм.. Минсо. – Этот выскочка? – с явным раздражением в голосе проговаривает Сохи.  – Тебе что, мозгов не хватило прочитать быстрее?  – Ну, мам, у нас разница всего в два слова, какая разница?  Она резко поставила нож на разделочную доску. – Разница есть, Чанёль. Он потом поступит в хороший университет, а ты что? Будешь дворы мести? – Из-за чтения? Мам, ты преувеличиваешь.. – расстроившись, Чан отложил ложку.  – Это не так сложно. Я всё детство с тобой провозилась: читать ты по слогам уже с 5 лет умеешь, сколько стихов ты знал, алфавит, считать тоже. Я что, зря тратила время? – Нет, конечно нет..  – Тогда пойдешь завтра к учительнице и будешь умолять пересдать чтение.  – Она сказала, что пересдавать никто не будет..  Сохи усмехнулась, но в этом звуке не было ничего весёлого. – Значит, будешь просить так, чтобы разрешили. Чанёль сжал пальцы на краю стола. – Мам, это же.. это странно. Я и так нормально прочитал. – Нормально – это не результат. – перебила она, даже не дав договорить. – Ты должен быть лучшим. Или хотя бы не хуже какого-то Минсо. Он опустил глаза. Слова застряли где-то в горле. Ему хотелось объяснить, что он правда старался, что он не ленился, что разница всего в пару слов это не провал. Но говорить было бесполезно. Он это уже понял. – Хорошо. – тихо сказал он. – Не «хорошо», а сделаешь. – уточнила она. – И без этих твоих «не получится». Чанёль кивнул. Он снова взял ложку, но аппетита уже не было. Суп казался безвкусным, как вода. Он ел механически, не поднимая головы, стараясь поскорее закончить. Бомгю в манеже громко рассмеялся, хлопая ладошками по бортику. Сохи сразу отвлеклась, подошла к нему и наклонилась. – Что ты там смеёшься, а? – голос её смягчился, стал почти ласковым. – Мой хороший, такой чудесный ребёнок.  Она взяла его на руки, прижала к себе, поцеловала в макушку. С Бомгю мама становилась такой теплой и ласковой, аж до болезненного скрипа в груди. Он ловил каждую интонацию её голоса, каждое мягкое слово, каждое аккуратное касание, будто пытался вспомнить – было ли это когда-то и для него, или ему просто показалось. Иногда он останавливался в дверях и смотрел, как она улыбается. По-настоящему. Не устало, не сквозь силу, а легко, как раньше. И от этого становилось ещё хуже. Потому что он точно знал: дело не в том, что мама разучилась любить. Просто эта любовь больше не принадлежала ему. И чтоб заслужить её, ему надо постараться.  22 сентября 2025 года.  Врач слушал не перебивая. Он обращал внимание на психосоматику тела Чанёля и время от времени что-то записывал в блокнот. Когда он наконец-то закончил отвечать на вопрос, специалист не сразу поднял взгляд.  – Скажите, Чанёль, что происходило, когда Вы не соответствовали ожиданиям своих родителей?  Блондин усмехнулся.  – Я чувствовал, что мама во мне разочарована. Возможно, она не всегда говорила это прямо, но я чувствовал это в каждом взгляде.  Он сказал это спокойно, почти буднично, будто речь шла о чём-то очевидном. Врач внимательно наблюдал за ним, не перебивая. – И в такие моменты Вы пытались стать удобнее? – уточнил он. – Я пытался сделать всё, чтоб мама мной гордилась. Даже если это стоило мне многого.  – Почему Вы не упоминаете отца? Он тоже был Вами недоволен или был безучастным?  Пак сглотнул и опустил взгляд.  – Он начал меня игнорировать, когда мне исполнилось где-то 10 лет. Он не ругался со мной, не кричал, не требовал. – он невесело улыбнулся воспоминаниям.  – Иногда я чувствовал, что меня просто не существует.  – Как это проявлялось?  – Вот именно, что никак. Живя под одной крышей, мы даже не здоровались. Вернее.. – Чан сжал пальцы в замок.  – Он со мной не здоровался.  Он на секунду замолчал, будто сам удивился тому, как спокойно это прозвучало. – Это такое странное чувство, когда тебя не существует для кого-то, кто очень важен и был центром Вселенной.  – И что Вы делали с этим чувством? – уточнил специалист.  – Однажды я понял, что лучше перестать сопротивляться, потому что от этого только хуже.  – Получается, что отец не участвует в Вашей жизни?  – В последние пару лет мы общаемся чаще и теплее, чем раньше. Но я по прежнему не могу делиться с ним сокровенным. Не потому что он плохой, просто так сложилось.  Врач что-то записывал в свою тетрадь.  – Да и мама у меня хорошая. Сколько вложила в меня: любовь, заботу, надежду, ожидания. Она просто.. сломалась. Ей было тяжело и так случилось. Я наоборот должен её поддержать, а я сижу здесь, как дурак, и жалуюсь на самых близких мне людей.  Чанёль опустил взгляд, сжимая пальцами колени и злился сам на себя. Он чувствовал, как под кожей закипала кровь за потраченное время, ведь он всегда справлялся сам и сейчас мог бы сделать то же самое.  – Вы здесь, потому что Вам нужен кто-то, кто не будет оценивать, а выслушает.  Он отложил ручку и внимательно посмотрел на своего пациента.  – А я тот, кто верит Вам и будет на Вашей стороне до самого конца.  Пак дернул уголком губ, но это больше напоминало защитную реакцию, чем улыбку. – Давайте мы с Вами на этом прервемся и встретимся на следующей сессии. Врач медленно закрыл свой блокнот и поднял спокойный взгляд на Чана.  – Я хочу, чтоб Вы подготовились к тому, что в этом кабинете придётся перестать быть сильным и умным. Здесь достаточно быть живым.  2 октября 2025 года.  День с самого утра не задался. Сначала Чанёль проспал, опоздал на работу, потом обжегся кофе из автомата и выслушивал претензии клиента, который после яростно просил книгу жалоб.  Пак не был каким-то особенно конфликтным, он всегда старался усмирить то, что вертится на языке, особенно, когда это касалось работы и его прямых обязанностей. Но у жизни на этот день были совершенно другие планы и, вместо того, чтоб ругаться или выяснять отношения, у него просто задрожали губы, от чего он не мог сказать ни слова.  Сехун пытался подбодрить и пошутить что-то в стиле: «Да он просто старый мужик, у которого не все в порядке в жизни», но это совершенно не помогало. Чувство чего-то гадкого оставалось в груди и блондин был вынужден оставаться с ним большую часть дня, пока не пришла вторая смена.  [Faouzia - UNETHICAL] Поднявшись с места, его резко затошнило. Голова закружилась и всё, что он успел сказать, это тихое «простите» коллегам, которым должен был передать документацию.  Заперевшись в туалетной кабинке, Пак упал на колени перед унитазом и, кашляя, пытался выжать из себя все, что имелось в желудке – утренний кофе и страх, который таился глубоко в сердце перед происходящим в его жизни.  Когда уже даже желчи не осталось, он сплёвывал кровью, будто все его органы кричали о помощи.  Смыв за собой, Чанёль медленно встал на ноги и посмотрел на себя в зеркало – бледный, с кругами под глазами и стеклянными глазами, в которых сидел самый настоящий испуг.  Он вышел в зал, пытаясь отдышаться. Людей вокруг почти не было, значит, можно не волноваться о своем внешнем виде слишком сильно.  – Чанёль, у тебя всё в порядке? Ты какой-то бледный. – Кёнсу положил руку на плечо младшего, пытаясь понять, что происходит.  Перед глазами резко всё помутнело. Ноги и кончики пальцев начали неметь.  – Звони охране. Срочно.  А дальше всё как в очень плохом кино. Чунмён пытался докричаться до Чанёля, у которого в ушах стоял лишь писк. Легкие обжигало, дышать становилось всё труднее с каждой секундой. Всё тело онемело и дрожало от страха, который даже сам Пак был не в состоянии описать. Рот и губы онемели, слёзы катились градом по бледному лицу, но стоило Чунмёну положить его на пол на спину, он тут же начинал задыхаться; пальцами, которых практически не чувствовал, хватался на рубашку старшего и кричал не своим голосом:  – Я не могу.. – голос сорвался, превращаясь в хрип.  – Я не могу дышать.. Грудную клетку словно сдавили изнутри. Воздух не заходил, сколько бы он ни пытался вдохнуть глубже. Каждый вдох обрывался на полпути, превращаясь в судорожный, рваный звук. – Чанёль, смотри на меня. Слышишь? Не закрывай глаза. – голос Чунмёна пробивался сквозь гул в ушах, но слова распадались, не доходя до сознания. Перед глазами всё плыло. Лица, свет, потолок – всё смешалось в одно бесформенное пятно. Сердце билось так быстро, что казалось, оно вот-вот разорвёт грудную клетку. – Чанёль, дыши со мной. Вдох.. Выдох.. –голос стал ближе, чётче. Чунмён держал его за плечи, не давая провалиться куда-то глубже. Он периодически слегка хлопал младшего по щеке, проверяя, насколько тот всё ещё чувствует своё тело.  Сердце колотилось в горле, в висках, в ушах. Всё тело трясло, как в лихорадке. Холод и жар сменяли друг друга так быстро, что он не успевал понять, что происходит. – Я умру. – сквозь слёзы и рваные вдохи вырвалось у Чанёля.  Весь его мир сузился до ощущения приходящего конца. Он осознал, насколько ему страшно смотреть смерти в глаза, не чувствуя ни сантиметра своего тела – конечности, спина, грудь, голова, буквально всё онемело и больше не ощущалось как единое целое. Распадаясь на куски и материю, он переставал даже рыдать, от чего вокруг всё внезапно стало тихо.  Приоткрыв глаза, он заметил мутные силуэты двух людей. С ним пытались говорить, но Чан не слышал. Всё его сознание было заполнено… пустотой. В голове был просто белый шум, который начал прекращаться только тогда, когда ощутилось что-то холодное в районе, кажется, шеи.  – Да, вот так. Сейчас ему будет полегче.   Ким всё ещё придерживал того за плечи, пока Кёнсу держал упаковку со льдом на затылке их младшего коллеги.  – Что с ним? В скорую надо звонить?  – Нет, это паническая атака. Врач здесь ничем не помог бы. Максимум укол успокоительного и побольше свежего воздуха. – Чунмён поджал губы.  Пальцы свело. Он попытался разжать их, но не смог – кисти выгибало, будто тело перестало его слушаться. Ноги тоже не чувствовались, только странное покалывание, как тысячи иголок под кожей. – Мне плохо.. – выдавил из себя Чанёль и сжал зубы.  – Хочешь воды? – мягко заботясь о нём, спрашивал Кёнсу.  – Жарко..  – Я дальше сам. Иди работай. – Ким встал на ноги и помог подняться Чану, что совсем перестал ощущать своё тело.  Пака все еще тошнило и трясло. Он шёл, но сам не понимал как, ведь его тело было как один огромный синяк. Его посадили на лавочку на улице. Октябрьский холодный ветер резко обдул лицо, будто пытаясь привести в чувства. Он наклонился вперёд, упираясь локтями в колени, и уставился в пол.  Дышать всё ещё было тяжело. Не так, как несколько минут назад, когда он был уверен, что умирает, но каждый вдох всё равно давался с усилием, будто лёгкие забыли, как это делать правильно. Сердце всё ещё не успокаивалось. Оно било где-то слишком высоко, в горле, отдавая в виски тупой болью. – Ты меня слышишь? – голос Чунмёна был рядом, спокойный, ровный. Чан кивнул.  – Это хорошо. Во всяком случае, лучше, чем ничего. – он слегка улыбнулся, оценивая внешний вид Пака.  Его лицо потихоньку приобретало краски и уже не было таким болезненно белым. То, что сам Чан всё ещё выглядел плохо это факт, но это лучше, чем бездыханный Чанёль на полу в коридоре.  – Я не чувствую пальцев. – Пак поднял глаза на Кима.  – Лицо.. Его тоже не чувствую..   – Это нормально. Тебе нужно время.  – Я некрасивый сейчас?  – Почему ты вообще переживаешь о таких пустяках, когда тебя 20 минут назад наизнанку выворачивало?  Чанёль на секунду завис, будто сам не понял, что только что спросил. Голова всё ещё была тяжёлой, как после удара. Мысли цеплялись друг за друга и тут же рассыпались. Он рассматривал свои руки, пытаясь пошевелить пальцами, но не мог. Слегка поджав сухие губы, Пак приподнял плечи.  – Холодно..  – Это хорошо. Посидим ещё, пока твоё давление не придёт в норму.  Ветер снова прошёлся по улице, холодный, но уже не такой резкий. Чанёль глубже вдохнул, и на этот раз воздух прошёл чуть легче. – Смотри на меня. – уже тише сказал Чунмён. – Всё. Самое хреновое уже прошло. Понял? Пак медленно кивнул. – Давай, ещё пару нормальных вдохов. Без этих твоих «умираю прямо сейчас». Чанёль послушно вдохнул. И действительно, с каждой минутой становилось легче. Ноги уже ощущались, пусть и с дрожью, руки тоже, только пальцы и лицо оставались неощутимыми. Грудь всё ещё сжимало, но уже не так сильно.  – Вот. – одобрительно сказал Чунмён.  – Уже не дата твоей смерти, а просто плохой день. Младший прикрыл глаза на секунду. – Худший. – Ну, не обольщайся. – спокойно ответил Ким.  – У тебя ещё вся жизнь впереди, чтобы побить этот рекорд. Пак фыркнул, качнув головой. – Ты вообще умеешь нормально поддерживать? – Нет. – честно ответил Чунмён.  – Зато смотри, ты уже возмущаешься. Значит, это работает.  Чанёль усмехнулся, но устало. Секунду они сидели молча. Ветер шуршал где-то в листьях, редкие машины проезжали мимо, и этот обычный, живой шум постепенно возвращал ощущение реальности. – Слушай. – Чунмён слегка повернул голову к нему.  – Если ещё раз накроет, не геройствуй, ладно?  – Я и не геройствовал. – Ну да, конечно. – фыркнул Ким.  – Ты просто решил красиво умереть посреди смены. – Очень смешно.  Сердце уже не било в горле, но всё ещё отзывалось тяжестью в груди. Дыхание выравнивалось, медленно, с усилием, будто он заново учился делать что-то элементарное. – Это из-за работы? – всё же спросил Чунмён, не глядя на него. Чанёль не ответил сразу. Пальцы снова сжались, но уже не от паники – от чего-то другого, более вязкого, липкого. – Не только. – тихо сказал он. Ким кивнул, будто и не ждал подробностей. – Ладно. Значит, разберёшься. Только не один. Чанёль скосил на него взгляд. – Это ты сейчас тонко намекаешь? – Это я сейчас максимально прямо говорю. – фыркнул Чунмён.  – Я не умею намекать. – Спасибо тебе. Если бы не ты..  Слёзы снова застыли на ресницах, от чего Ким слегка улыбнулся и похлопал того по плечу.  – Главное, что ты живой. И впервые вижу, чтоб ты плакал. Должно быть, произошло что-то, что выходит за рамки того, что ты мог бы потерпеть.  Он покачал головой.  – Ты можешь на меня положиться, Чанёль. Если тебе нужно, то серьезно, не играй в героев, иначе действительно будем видеться только у тебя на могиле. Сегодня Чанёль встретился лицом к лицу со смертью, буквально посмотрел в её пустые глаза и вдруг понял, что не готов уйти вот так.  Ему придётся побороться за место под солнцем, но зато фотография на могиле не будет подписана дешевым шрифтом «помним, любим, скорбим» и дата не оборвется на 2025.