В ладонях альфы

Утром Фэн Синь проснулся в отличном расположении духа. Ночные страхи испарились, оставив лишь приятное ощущение тепла от сопевшего под боком омеги. Синь потянулся и решил, что пора освобождать своего «пленника» из одеяла, но стоило ему потянуть за край, как «шаурмяо» протестующе промычала и, смешно перекатившись, укатилась на другой край огромной кровати. — Что, понравилось? — хохотнул Синь, глядя на этот копошащийся сверток. Ответа не последовало, но то, как Му Цин поглубже зарылся носом в складки одеяла, говорило само за себя. Ему было слишком уютно, чтобы возвращаться в реальный мир. — Ты у меня такой милый, котичка, — нежно протянул Синь, подползая ближе. — Котичка-танцулька. — Почему танцулька? — из-под одеяла показался один любопытный глаз. — Ну ты же танцевал там, — Синь махнул рукой в неопределенном направлении, — вот и танцулька. Цин на секунду задумался, принимая это новое «имя» как должное. — А-а... — только и выдохнул он. — Ну всё, иди сюда, дай затискаю сладульку! — Синь больше не мог сдерживаться и принялся шутливо тискать омегу прямо через слой ткани. — М-м-м... мхмхм... ахахаха! — Му Цин не выдержал и звонко рассмеялся, извиваясь под руками альфы. — Щекотно! Фэн Синь, перестань! — И не подумаю! — Синь начал тискать его еще активнее, наслаждаясь этим чистым, беззащитным смехом. — Ахахаха! Синь наконец остановился, тяжело дыша и глядя на раскрасневшегося омегу. — Ты очень мило смеешься, — искренне заметил он. — Разве? — Цин смущенно пригладил растрепанные волосы. — У нас не поощряли громкий смех... — Глупости. У тебя отличный смех. Вот у меня он не очень, — Синь самокритично хмыкнул. — Ты еще не слышал Цинсюаня, — вдруг мягко произнес Му Цин, и его взгляд потеплел. — Он иногда так смеялся, что начинал хрюкать. Мы из-за него всей комнатой по полу валялись от хохота. Правда, потом все без ужина сидели, потому что няни злились на шум. — Да уж, голодом мучили котиньку, — Синь сочувственно покачал головой и ласково погладил Цина по макушке. Он улыбнулся, когда почувствовал, как омега, словно кошка, сам приластился к его ладони, подставляясь под ласку. — Бедненький... Ну, сегодня у нас на завтрак блинчики, так что голодным точно не останешься. Он помолчал секунду, переваривая услышанное. — А этот Цинсюань... кто он? — Мой друг, — голос Му Цина стал капельку грустным. — Его выкупили раньше. Я не знаю, где он сейчас и как он... Но мы были очень близки. Он часто пугался по ночам и приползал в мою постель, а мы потом всем миром прятали его от няни, чтобы не влетело. — Ох ты, вот как... — Синь задумчиво прикусил губу. В его голове на мгновение промелькнула мысль о том, что у Му Цина была целая жизнь, привязанности и люди, которые ему дороги. Но это мимолетное осознание быстро сменилось привычным чувством: «Теперь у него есть я, и никаких нянь с розгами больше не будет». Фэн Синь, забавляясь реакцией омеги, снова «напал» на него, осыпая быстрыми поцелуями щеки и виски, отчего Му Цин заливисто захихикал, пытаясь увернуться. Но внезапно омега затих и смешно надул губы, глядя на альфу снизу вверх. — Что? — Синь остановился, приподняв бровь. — Ты меня любишь? — вопрос прозвучал так искренне и по-детски, что Синь на пару секунд запнулся. Для него «любовь» была понятием растяжимым. Но глядя в эти выжидающие глаза, он ответил без колебаний: — Люблю. — Сильно-сильно? — допытывался Цин. — Конечно. — А как? — М-м-м... ну, представь себе самую максимальную степень любви, какую только можно. Вот так, — Синь развел руками, показывая масштаб своего покровительства. Цин понимающе замычал, а потом сам широко-широко расставил руки, едва не задев спинку кровати. — Вот так? — Именно, — кивнул Синь, чувствуя себя невероятно благородным. — М-х-м... много, — выдохнул омега. — Очень много, — Синь ласково погладил его по плечу. — Этого... хватит, чтобы не отдать? — вдруг спросил Му Цин, и в его голосе прорезалась та самая старая тревога. — Куда отдать? — не понял Синь. — Не знаю... обратно. — Я не собираюсь тебя отдавать. Никогда не отдам, — Синь произнес это с такой уверенностью, что сам себе поверил. — Мне... и раньше так говорили, — Цин опустил взгляд. — Мне нужно письменное подтверждение. Синь невольно вздохнул. Ему не хотелось возиться с бумагами, да и звучало это странно. — А поцелуй считаться будет? — М-м-м... я не умею, — Цин смущенно прикусил губу. — А тебе и не надо уметь. Я могу просто сделать вот так... — Синь наклонился и нежно чмокнул его в лоб. Цин два раза быстро моргнул и несмело улыбнулся. — Так считается? — вкрадчиво спросил альфа. — М-м-м... всё еще не верю. — Хитрюшный какой, — Синь усмехнулся и добавил еще два «чмока» в обе щеки. — А так? — М-м-м, ну не знаю... Синь, видя, что омега напрашивается на ласку, с радостью принял вызов и снова засыпал его «целовашками». — А так?! — допытывался он, щекоча дыханием шею Цина. — М-х-м-м! — Цин смеялся, извиваясь. — На пятьдесят процентов! — О боги, ну ты и вымогатель, — притворно возмутился Синь. Он на мгновение замер, глядя на розовые губы омеги, и мягко, но уверенно поцеловал его по-настоящему. Му Цин выпучил глаза, замерев в его руках, словно натянутая струна. Если бы у него сейчас был хвост, он бы, наверно, выбивал дробь по матрасу от избытка чувств. Его мир снова перевернулся — так просто, так тепло. — Ну теперь-то поверил? — спросил Синь, отстранившись и любуясь ошарашенным видом «котиньки». Цин часто закивал и поспешно устроился поудобнее в кольце его рук, пряча лицо на груди альфы. — Можно я каждый день буду не верить? — прошептал он в футболку Синя. — Я могу просто тебя целовать, мгм? — Синь прижал его к себе крепче. — Мгм... Синь закрыл глаза, наслаждаясь моментом. Он чувствовал себя героем, который не просто спас омегу, а подарил ему целый мир.

***

На кухню они добирались долго: Му Цин всё еще был частично замотан в свое одеяльное «шаурмяо», а Синь принципиально отказывался его разворачивать, заявляя, что «еда должна сама прийти к плите». В итоге на кухне образовалась живописная картина: Синь, в одних домашних штанах, бодро орудовал половником у плиты, а Цин, окончательно выпутавшийся, но всё еще сонный, сидел на высоком стуле, поджав под себя ноги. — Так, Танцулька, смотри и учись, — провозгласил Синь, с ловкостью фокусника подбрасывая блин на сковородке. Блин сделал в воздухе кривое сальто и с влажным шлепком приземлился точно на тарелку перед Цином. — О-о-о! — Цин восхищенно вытянул шею. — А можно мне попробовать? Синь на секунду задумался. Он хотел сказать, что это опасно и омега может обжечься, но азарт победил. — Ну давай, только аккуратно. Он встал сзади, накрыв ладонь Му Цина своей, помогая держать тяжелую ручку сковородки. От близости альфы и запаха жареного теста у Цина кружилась голова. Когда пришло время переворачивать, Синь резко дернул рукой — и блин, вместо того чтобы изящно перевернуться, шмякнулся прямо на край плиты. В кухне повисла тишина. Цин испуганно втянул голову в плечи, ожидая, что за испорченные продукты сейчас прилетит выговор. — Э-э... — Синь посмотрел на несчастный комок теста, а потом на Му Цина. — Кажется, этот блин решил покончить жизнь самоубийством. Цин недоверчиво хмыкнул, а потом, увидев, что Синь не злится, а лишь забавно кривит рот, прыснул в кулак. — Ты его... ты его недокрутил. — Я?! — Синь притворно возмутился и, подцепив пальцем немного муки из миски, мазнул Му Цина по щеке. — Это ты сбил мне прицел! — Эй! — Цин, задохнувшись от такой наглости, не остался в долгу. Он макнул палец в миску с медом и, извернувшись, поставил липкую точку на носу Синя. — Ах так?! Война?! Следующие десять минут кухня превратилась в поле боя. Они носились вокруг стола, Синь пытался поймать «свою добычу», а Му Цин, оказавшийся на удивление юрким, уворачивался, вооруженный ложкой с вареньем. В какой-то момент Синь всё же сгреб его в охапку, и они оба повалились на мягкий кухонный уголок, тяжело дыша и перепачканные в муке и сладком сиропе. — Ну ты и... — Синь со смехом вытирал мед со своего носа. — Настоящий партизан. Му Цин лежал, прижатый весом альфы, и его сердце колотилось где-то в горле. Он был весь в муке, его футболка (вернее, футболка Синя) была безнадежно испорчена липкими пятнами, но он чувствовал себя таким... живым. — Вкусно? — спросил Синь, слизывая капельку варенья с уголка губ Му Цина. — Очень, — прошептал Цин, жмурясь от удовольствия. Синь смотрел на него сверху вниз, и в его глазах снова мелькнуло умиление. Ему нравилось, что Му Цин такой растрепанный, такой... неопрятный. Это делало его еще более домашним и беззащитным. — Ладно, — Синь нехотя поднялся, помогая встать и Цину. — Блинчики мы, конечно, почти все извели на спецэффекты, но парочка выживших осталась. Ешь, котинька. А потом пойдем отмывать тебя от этого сладкого безобразия. Цин уселся за стол, уплетая остатки завтрака, а Синь, прислонившись к столешнице, смотрел на него и думал: «Никуда я его не отдам. Моя сладость». Синь оглядел кухню, которая теперь больше напоминала кондитерский цех после взрыва, и перевел взгляд на Му Цина. Омега выглядел очаровательно нелепо: мука на ресницах, пятнышко джема на щеке и совершенно растрепанные волосы. — Так, — Синь решительно подхватил его под мышки, снимая со стула. — В таком виде я тебя в гостиную не пущу. Ты же весь липкий. Идем, буду тебя отмывать. Му Цин послушно поплелся следом, чувствуя, как мед на коже начинает неприятно стягивать лицо. Когда они зашли в ту самую огромную белую ванную, Синь первым делом включил воду. Он долго настраивал температуру, пробуя струю локтем, пока не убедился, что вода идеально теплая — не горячая, чтобы не обжечь нежную кожу, но и не прохладная. — Раздевайся, — скомандовал Синь, уже вовсю взбивая в воде пушистую гору пены с ароматом персика. Цин замер. Одно дело — прыгнуть в кровать в одеяле, и совсем другое — стоять нагим перед альфой под ярким светом ламп. Он начал медленно стягивать испачканную футболку, пряча взгляд. Фэн Синь, заметив эту внезапную скованность, лишь мягко хмыкнул. Он подошел сзади и помог стянуть ткань через голову, попутно невесомо коснувшись губами лопатки. — Да брось ты, котинька. Я тебя вчера в одеяло заворачивал, сегодня разворачиваю. Всё честно. Когда Цин наконец забрался в ванну, скрывшись по самые плечи в пене, Синь закатал рукава и уселся на невысокий стульчик рядом. — Сиди смирно, — прошептал он, беря мягкую губку. Он начал аккуратно смывать остатки муки с плеч и шеи омеги. Движения Синя были на удивление осторожными, почти благоговейными. Он вытирал липкие пятна так тщательно, словно отмывал ценную статуэтку из хрупкого фарфора. Му Цин прикрыл глаза, чувствуя, как теплые руки альфы и мягкая пена расслабляют каждую мышцу. В борделе мытье было процедурой — быстрым приведением «товара» в надлежащий вид. Здесь же это ощущалось как какой-то ритуал заботы. — Щекотно... — пробормотал Цин, когда Синь начал намыливать ему за ушами. — Терпи, — притворно строго отозвался Синь, но сам при этом улыбался. Когда дело дошло до головы, Синь заставил Цина откинуться назад, придерживая его за затылок. Он медленно втирал шампунь в темные пряди, массируя кожу головы. Му Цин издал тихий звук, похожий на вздох облегчения, и окончательно обмяк в руках альфы. — Хорошо? — негромко спросил Синь. — Очень... — выдохнул Цин, не открывая глаз. Синь смыл пену из ковшика, следя, чтобы мыло не попало в глаза его подопечному. Он смотрел на мокрого, распаренного и совершенно расслабленного Му Цина и чувствовал странную смесь гордости и нежности. Этот омега теперь пах его шампунем, жил в его доме и полностью доверял ему свое тело. — Ну вот, чистый котинька, — Синь выключил воду и накинул на плечи Цина огромное, пушистое полотенце, тут же выуживая его из воды и прижимая к себе прямо через ткань. Му Цин, закутанный в полотенце как в кокон, прижался лбом к плечу Синя. От него пахло персиками и чистотой. — Спасибо, Фэн Синь, — прошептал он. Синь поцеловал его в мокрую макушку. Фэн Синь усадил Му Цина на пуфик перед зеркалом, а сам достал фен. Омега сидел тихо, завернутый в полотенце по самые уши, и только влажные пряди волос выбивались из-под махровой ткани. — Сиди ровно, сейчас будем делать из тебя пушистое облако, — весело пробасил Синь, включая прибор на малую мощность. Воздух был теплым и ласковым. Синь запустил пальцы в густые, черные волосы Цина, перебирая их и направляя поток воздуха. Ему очень нравилось это ощущение: волосы были на ощупь как дорогой шелк, прохладные у корней и постепенно согреравшиеся под его руками. Му Цин сначала сидел напряженно, но мерный гул фена и мягкие, массирующие движения пальцев Синя действовали гипнотически. Его голова начала потихоньку клониться вниз, а плечи расслабились. — Тебе не горячо? — заботливо спросил Синь, специально приглушив голос. — Нет... очень приятно, — едва слышно отозвался Цин. Синь продолжал возиться с его прической с таким усердием, будто от этого зависела судьба мира. Он аккуратно распутывал каждый узелок, стараясь не потянуть ни одного волоска. В зеркале он видел отражение Му Цина: разомлевшего, с розовыми после ванны щеками и полуприкрытыми глазами. «Надо же, какой он сладкий», — подумалось Синю. Ему доставляло почти физическое удовольствие видеть, как этот гордый и умный омега превращается в податливый воск в его руках. Это было чувство правильности: он, сильный альфа, заботится о своем маленьком сокровище, а сокровище в ответ лишь тихо «урчит» от удовольствия. Когда волосы стали окончательно сухими и рассыпчатыми, Синь отложил фен и еще раз провел ладонью по макушке Цина. — Ну вот. Теперь ты не просто шаурмяо, а очень пушистое шаурмяо. Му Цин поднял на него глаза — в них была такая бездонная, детская благодарность, что Синь на мгновение почувствовал себя настоящим богом. — Спасибо, Фэн Синь. Мне... мне никто никогда не сушил волосы. Обычно мы просто ложились спать с мокрыми, если не успевали высохнуть до отбоя. — Ну, теперь забудь про это, — Синь легонько щелкнул его по носу. — Пока ты со мной, я сам буду следить, чтобы ты был сухим, сытым и затисканным. Понял? Му Цин согласно кивнул и потерся щекой о руку Синя, которая всё еще лежала на его плече.