В ладонях альфы

Прошел месяц, и для Му Цина это время слилось в одну бесконечную, теплую золотистую ленту. Его жизнь теперь была похожа на тихую гавань после сокрушительного шторма. Будни действительно стали однообразными: завтрак, поездка в машине в объятиях Синя, уютный уголок с пледом и зайцем в офисе, вкусные обеды от поваров и тихие вечера дома, когда Фэн Синь нежно «разматывал» его из одежды или одеяла. Но для Цина это однообразие было благословением. В борделе каждый новый день приносил страх — страх перед новым клиентом, перед гневом няни, перед наказанием за не ту складку на одежде. Здесь же «однообразие» означало безопасность. Он просыпался и знал: его не ударят. Он шел на кухню и знал: его накормят досыта. Он смотрел на Синя и знал: этот человек его не отдаст. Разве можно хотеть больше? Цин часто ловил себя на этой мысли, когда лежал в своем уголке, наблюдая за работающим Синем. Ему казалось, что он уже достиг потолка человеческого счастья. Его нежили, как самое дорогое существо на свете, его баловали сладостями, ему позволяли быть маленьким и несамостоятельным. Для кого-то другого такая жизнь могла бы показаться страной, но для Му Цина, чья воля годами методично ломалась, эта странность была самым уютным местом во вселенной. Он добровольно сложил свои крылья у ног Синя, и каждый раз, когда альфа называл его «котичкой» или «танцулькой», Цин чувствовал, как внутри разливается спокойное, умиротворенное тепло. Он научился предугадывать настроение альфы по тому, как тот ставит чашку или как вздыхает над монитором. И если Синь был доволен — Му Цин был абсолютно счастлив. Вечером того дня, когда исполнился ровно месяц их совместной жизни, Синь вернулся из душа и застал Цина на кровати. Омега не читал и не спал, он просто ждал его, сложив руки на коленях. — О чем задумался, золото моё? — спросил Синь, присаживаясь рядом и привычно притягивая его к себе. — О том, что мне очень повезло, — прошептал Цин, доверчиво утыкаясь носом в его плечо. — Что ты тогда зашел в ту комнату и забрал меня. Синь довольно зажмурился. Он слышал это не в первый раз, но каждый раз эти слова подпитывали его гордость. — Ты заслужил это, котинька, — ответил Синь, поглаживая его по спине. Му Цин закрыл глаза, окончательно растворяясь в руках своего альфы. В этот момент он был готов прожить так вечность — маленьким, защищенным и бесконечно любимым в руках большого и сильного человека.

***

Синь задержался на совещании. Цин долго сидел в своем уголке, пытаясь сосредоточиться на книге, но в животе предательски заурчало — он пропустил полдник. Обычно Синь сам приносил ему что-то вкусное, но сегодня время шло, а дверь не открывалась. «Я просто дойду до автомата или столовой... я быстро.», — подумал Цин, обувая мягкие тапочки. Он помнил наказ Синя «не выходить», но голод и желание поскорее увидеть альфу перевесили страх. Он шел по коридору, когда услышал голоса за поворотом, возле панорамного окна. Один голос был до боли знакомым — глубокий, уверенный. Голос его альфы. Му Цин хотел было радостно выскочить навстречу, но замер. Фэн Синь стоял у окна, а в его объятиях была женщина. Она была ослепительно красива: дорогая укладка, строгий, но подчеркивающий фигуру костюм, на запястье поблескивали часы, цена которых, вероятно, равнялась стоимости небольшого особняка. Она выглядела как человек его круга — независимая, успешная и уверенная. Синь не просто стоял рядом. Он целовал её. Так же уверенно и властно, как целовал Цина по утрам. У Му Цина потемнело в глазах. Воздух в коридоре вдруг стал густым, как смола, его было невозможно вдохнуть. Внутри что-то с оглушительным треском лопнуло. Всё, во что он верил этот месяц — «я тебя не отдам», «ты моё золото», «ты единственный» — рассыпалось дешевой бижутерией. Он был не «единственным». И возможно не "сокровищем". Вообще даже не любимым. Цин не помнил, как развернулся. Он не помнил, как бежал обратно, едва касаясь пола ногами, чтобы не шуметь. Он проскользнул в кабинет, плотно закрыл дверь и прислонился к ней спиной, тяжело дыша. В груди жгло так, словно он снова обжегся о ту злосчастную плиту, только теперь изнутри. Горло сдавило судорогой, к глазам подступили обжигающие слезы, но Му Цин резко вскинул подбородок. — Нет, — прошептал он в пустую комнату. Голос дрожал, но взгляд стал ледяным. — Плакать нельзя. В борделе за слезы наказывали. Слезы — это слабость. Слезы делают тебя дешевым. Он вспомнил, как няня говорила: «Омега должен уметь держать лицо, даже если ему вырывают сердце». Он заставил себя дойти до своего «уголка». Сел на диван, идеально выпрямив спину. Сложил руки на коленях — забинтованная кожа на ладонях еще слегка ныла, напоминая о его беспомощности. Он смотрел в одну точку на стене, задыхаясь от собственной гордости, которая вдруг проснулась в нем после месяца спячки. Ему хотелось кричать, сорвать эти чертовы пледы, выбросить плюшевого зайца и уйти босиком в ночь. Но он сидел неподвижно. Когда через десять минут дверь кабинета открылась, и на пороге появился сияющий, как ни в чем не бывало, Фэн Синь, Му Цин даже не вздрогнул. — Котинька, заждался? — бодро спросил Синь, подходя к нему. — Прости, дела затянулись. Пойдем домой? Я такую пиццу заказал, закачаешься. Цин медленно поднял на него глаза. В них больше не было того нежного восторга. Только холодная, зеркальная пустота. — Да, — спокойно ответил он, голос был ровным, как натянутая струна. — Пойдем домой, Фэн Синь.

***

Дорога домой прошла в ледяном молчании. Синь несколько раз пытался накрыть ладонь Цина своей, но омега каждый раз мягко, но решительно убирал руку, пряча её в складках одежды. В машине повисло такое напряжение, что, казалось, воздух можно было резать ножом. Дома Синь швырнул ключи на тумбочку и, не снимая куртки, преградил Цину путь в гостиную. — Да в чем дело? Что за концерт ты устроил в машине? — в голосе альфы начало закипать раздражение. Му Цин остановился, глядя в пол. Его плечи мелко дрожали. — Ты меня не любишь, — произнес он надтреснутым, бесцветным голосом. — Что? — Синь опешил. — С чего ты это взял? Я тебе целый месяц только это и доказываю! — Я тебя видел, — Цин поднял на него глаза, и в них была такая мука, смешанная с разочарованием, что Синь на секунду забыл, как дышать. — Где? — С той девушкой... — выдохнул омега. Синь мысленно сматерился. Черт. Глупо. Нелепо. Он ведь был уверен, что Цин сидит в своем «коконе» и не высунет носа. — Цин... — начал он, пытаясь подобрать слова, которые обычно срабатывали на работе или с партнерами. — Зачем ты меня забрал? — Цин сделал шаг вперед, его голос дрожал от сдерживаемого крика. — Всё было вранье, да? Все эти «котички», «люблю», «не отдам»? — Захотел и забрал! — рявкнул Синь, теряя терпение. Его задели за живое, ударили по его праву владеть ситуацией. — Ты сказал, что любишь меня! — Я... любовь — понятие растяжимое! — Синь всплеснул руками. — Если вы живете вместе, целуетесь, говорите, что любите друг друга... что это может еще значить?! — Цин сорвался на крик, и эта первая его истерика была страшнее любого безмолвия. — Не кричи на меня! — Синь шагнул к нему, возвышаясь над ним всей своей массой. — Ты... ты... для чего я тебе? — Му Цин задыхался, его мир окончательно рассыпался прахом. — Просто за-хо-тел! — Синь чеканил слова, словно забивал гвозди в крышку гроба их идиллии. — Я могу захотеть тебя выкупить? У меня есть на это деньги и право! — Я тебе вещь, что ли?! — выкрикнул Цин, и по его щеке всё-таки скатилась одна-единственная, обжигающая слеза. — Я что, сказал — вещь? — Хорошо... игрушка? Питомец? — Му Цин замер, глядя прямо в глаза Синя, требуя правды. — Ответь мне! Синь промолчал. Это молчание было громче любого подтверждения. Он смотрел на Цина и видел не личность, а свою «удачную покупку», которая вдруг взбунтовалась. — Я возвращаюсь, — Му Цин вытер слезу тыльной стороной забинтованной ладони. — Обратно. В бордель. Синь тяжело вздохнул, скрестив руки на груди. В нем боролись желание извиниться и гордость альфы, которому бросили вызов. Гордость победила. — Ну, раз это твой выбор, — холодно бросил он. Цин ушел в комнату. Он метался по спальне, открывая шкафы, но с каждым рывком его сердце сжималось всё сильнее. Всё, что его окружало, — от шелковых пижам до мягких носков — было куплено Синем. На нем даже сейчас была футболка Синя. Брать это с собой казалось унизительным. Он нашел свою старую, поношенную сумку, с которой приехал месяц назад, и кинул туда только пару смен белья. Он бросил последний взгляд на кровать. Там сидел огромный плюшевый заяц. Тот самый, который должен был защищать его от ужастиков. Цин сглотнул ком в горле, развернулся и вышел в зал. Он дошел до входной двери, открыл её... и замер. Холодный ветер с улицы ударил в лицо. Му Цин осознал, что у него в кармане нет ни копейки. Он не знает адреса борделя. Он не знает города. Он не знает ничего, кроме этого дома. Он медленно закрыл дверь и вернулся в зал. Синь стоял на том же месте, неподвижный, как скала. — Фэн Синь? — позвал Цин шепотом. — Мм? — альфа даже не повернулся. — Последняя просьба... Отвези обратно. Пожалуйста. Синь посмотрел на его маленькую сумку, на его дрожащие забинтованные руки и коротко кивнул, доставая ключи от машины. — Ладно. Поехали. Дорога казалась бесконечной. В салоне дорогого авто пахло всё тем же знакомым парфюмом Синя и кожей, но теперь этот запах душил Му Цина. Он сидел, вжавшись в пассажирское сиденье, и до боли, до металлического привкуса во рту кусал губы. Он запретил себе плакать. Если он разрыдается сейчас, он окончательно превратится в ту самую «зверушку», которую Синь в нем видел. А Цин хотел уйти хотя бы с остатками собственного достоинства. Сердце стучало в висках: «Ну же, скажи что-нибудь... Ну пожалуйста...» Каждый светофор, каждая пробка давали Синю шанс. Цин до последней секунды, до самого последнего поворота надеялся, что альфа резко ударит по тормозам, прижмет машину к обочине и начнет оправдываться. Что он скажет: «Прости, это была ошибка, это просто бизнес, это ничего не значит, я люблю только тебя». Что он извинится за ту фразу про «захотел и купил». Но Синь молчал. Он смотрел только на дорогу, его пальцы на руле были побелевшими от напряжения, но гордость не давала ему произнести ни слова. Он был зол на Цина за этот бунт, за то, что «идеальная картинка» испортилась. Машина плавно остановилась у тяжелых ворот борделя. Тех самых, которые месяц назад казались Цину входом в ад, а теперь стали единственным доступным прибежищем. Му Цин помедлил, глядя на профиль Синя. Он ждал хотя бы прощального взгляда. Но Синь смотрел прямо перед собой, не глуша мотор. Цин резко толкнул дверь и вышел. Хлопок получился громким, оглушительным в ночной тишине. Как только дверь закрылась, Синь, не дожидаясь, пока омега хотя бы отойдет от дороги, резко нажал на газ. Визг шин разрезал воздух, и габаритные огни машины быстро скрылись за поворотом, оставив после себя лишь облачко выхлопного газа. Ни «прощай», ни «береги себя». Ничего. Му Цин остался стоять перед воротами. Сумка с парой смен белья казалась неподъемной. Ветер трепал его тонкую одежду — ту самую, которую выбирал Синь. Волосы, которые Синь так заботливо сушил феном всего несколько дней назад, теперь лезли в глаза. Он стоял и смотрел в пустоту, туда, где исчезла машина. Внутри была выжженная пустыня. На обожженных ладонях под бинтами снова заныло, но теперь эта боль казалась правильной. Она напоминала ему о реальности.

***

Хуа Чэн сидел в своем кабинете, утопая в ворохе документов. Владелец самого элитного заведения города редко занимался бумагами лично, но сегодня был именно такой день. В дверь робко, почти неслышно постучали. — Заходите, — бросил он, не отрывая взгляда от отчета. Послышались тихие шаги. Прошло несколько секунд, но вошедший молчал. Хуа Чэн, нахмурившись, наконец поднял голову и замер. Посреди роскошного кабинета стоял Му Цин. В той самой одежде, в которой его месяц назад увозил «счастливый» покупатель, но сейчас он выглядел так, будто прошел через мясорубку. — Му Цин? — Хуа Чэн отложил ручку, в его глазах промелькнуло искреннее недоумение. — Ты что тут делаешь? Тебя же выкупили. Омега не отвечал. Он стоял неподвижно, глядя в пустоту остекленевшим взглядом. Хуа Чэн поднялся, подошел к нему и помахал рукой перед самым лицом: — Эй, ты здесь вообще? Это движение стало последней каплей. Му Цин вдруг резко дернулся, из его горла вырвался громкий, надрывный всхлип, и он рухнул на колени, намертво вцепившись в брюки Хуа Чэна. — Хуа Чэнчжу-у-у! Простите меня-а-а! — завыл он, захлебываясь слезами. Хуа Чэн, который за свою жизнь видел многое, на этот раз не на шутку перепугался. — Эй, эй! Ты что творишь? — он попытался отцепить пальцы омеги от своих штанов. — Вставай немедленно! Зачем на колени-то? Он попытался поднять Му Цина за локти, но тот словно превратился в свинец, решив, что на полу ему самое место. — Да тише ты, тише! Что случилось? Почему ты вернулся? Фэн Синь тебя выкинул? — Хуа Чэн начал быстро соображать, попутно пытаясь успокоить бьющегося в конвульсиях омегу. — Хуа Чэнчжу-у-у! — Му Цин продолжал выкрикивать его имя, уткнувшись лбом в его колени. — Да я это, я, услышал уже! — Хуа Чэн присел на корточки перед ним. — Что дальше-то? — Я... я... я... Простите меня-а-а! Я ошибся... он... он... — слова застревали в горле, у Му Цина начиналась настоящая, неконтролируемая истерика. Он начал задыхаться, хватая ртом воздух. — Еб твою налево... — прошептал Хуа Чэн, понимая, что дело плохо. — Ну ну, тише, тш-ш-ш... Он аккуратно, почти опасливо погладил омегу по плечу, но тот, почувствовав прикосновение, завыл еще громче, сжимаясь в комок. — Господи, да что ж с тобой делать... Ну, ну, дыши! Сейчас же откинешься прямо тут. Тихо! Давай вместе. Вдох! Му Цин, повинуясь властному голосу, судорожно втянул воздух. — Выдох! — скомандовал Хуа Чэн. Цин прерывисто, с икотой, выдохнул. — Вот молодец. Давай теперь с пола встанем и... — Нет! — перебил его Му Цин, вскидывая заплаканное лицо. — Я виноват... не... не бейте меня-а-а! Пожалуйста! Хуа Чэн на секунду замер, и в его глазах вспыхнул опасный огонек. — Чего?.. — он внимательно осмотрел забинтованные руки омеги и его испуганный вид. — Не собирался я тебя бить. Я омег не обижаю, ты же знаешь. Хуа Чэн наконец с силой, но бережно приподнял Му Цина и усадил его в глубокое кожаное кресло для посетителей. — Так. Сиди. Дыши. Сейчас тебе принесу воды, и ты расскажешь всё по порядку. Хуа Чэн смотрел, как Му Цин пытается пить — стаканчик ходил ходуном в его забинтованных руках, вода заливала футболку, а из горла вырывались эти страшные, судорожные звуки, больше похожие на икоту умирающего. В кабинете самого влиятельного человека в городе повисла тяжелая тишина. — Господи, что ж с тобой сделали-то... — негромко произнес Хуа, и в его голосе впервые прозвучало не раздражение, а глухое, тяжелое сочувствие. Лицо Цина распухло, глаза превратились в узкие щелочки, а кожа была ярко-красной. Он выглядел как человек, чей мир взорвали изнутри. — Так... — Хуа Чэн присел на край стола, стараясь выглядеть максимально спокойным. — Давай я буду задавать вопросы, а ты отвечать только по одному слову. Хорошо? Как по слогам. Цин мелко, прерывисто кивнул. — Он тебя бросил? — Не... нет, — выдавил омега. — Ты сам ушел? Цин снова кивнул. — Почему? Он что... бил тебя? — Хуа Чэн невольно сжал кулаки. Цин мотнул головой, и Хуа на мгновение зашел в тупик. Если не бил и не выгонял, то что могло довести до такого состояния? — А что тогда? — Он... с... другой... девушкой... — Цин произнес это так, будто вытолкнул из себя кусок стекла. — Понятно... — Хуа Чэн помрачнел. — Ну, что и стоило ожидать от такого человека, как он. Ты сам-то не подозревал? — Не-е-ет! — Му Цин всхлипнул, и в этом звуке было столько детской, незаслуженной обиды. — Он говорил, что любит меня! — Придурок... — Хуа Чэн вздохнул, имея в виду Фэн Синя. — Ну, значит, либо разлюбил, либо соврал. Цин снова протяжно захныкал, и Хуа Чэну стало по-настоящему не по себе. Он привык иметь дело с расчетом, деньгами и силой, но эта чистая, незащищенная боль его обезоруживала. — Ладно, всё, всё. Послушай... Деньги он обратно не требовал, так что юридически ты свободен. — Но мне некуда идти! — вскрикнул Цин, вцепляясь в обивку кресла. — И то верно... А на старую работу не хочешь? — НЕТ! Нет, нет, пожалуйста! — Цин едва не сорвался обратно на пол. — Только не туда! Они продадут меня, сделают проституткой, мне уже девятнадцать! — Я скажу, чтоб не продавали... — НЕТ! Она не слушает! Она нас бьет! Не хочу, не надо к ней, прошу! Хуа Чэнчжу, пожалуйста, не отдавайте-е-е! Хуа Чэн внутри похолодел. Его взгляд стал острым и колючим. — В смысле — бьет? — переспросил он очень тихим, опасным голосом. Цин шмыгнул носом, удивленно замирая. — Г... в... вы не знали? — Впервые слышу... —Хуа Чэн медленно выдохнул через нос. — Давай-ка подробнее... Он посмотрел на Му Цина — тот едва держался, его трясло от истощения. Хуа понял, что сейчас никаких внятных показаний он не добьется. — Хотя ладно... Давай потом. Хорошо, не буду я тебя отдавать, окей? Только ты не плачь так сильно, а то сейчас задохнешься. Давай, приляг. У меня смена закончится, и решим, что делать. А ты пока отдохни. Цин, не веря своему счастью, покорно кивнул. Хуа Чэн помог ему перебраться на мягкий диван в углу кабинета, накрыл темным пледом и выключил основной свет, оставив только лампу на столе. Цина практически «вырубило» в ту же минуту. Психика просто не выдержала нагрузки и отключилась. Хуа Чэн вернулся за стол, но смотреть на документы больше не мог. Он закурил, глядя на свернувшийся под пледом комочек. «Господи боже...» — думал он. — «Что ж так внезапно-то? Ну почему люди такие скотины? Один — самовлюбленный индюк, возомнивший себя богом, вторая — садистка, которая бьет детей под моим носом...»

***

Хуа Чэн смотрел на него с какой-то странной, непривычной для «хозяина игорного дома» мягкостью. Он застегнул пиджак и аккуратно потрепал спящего омегу по плечу. Цин вздрогнул, резко открывая глаза. Сонное оцепенение тут же сменилось гримасой боли — он прижал ладонь к виску и зажмурился. — Что, голова болит? — вздохнул Хуа. Му Цин лишь слабо кивнул. После такой истерики и рыданий казалось, что череп сейчас просто расколется изнутри. — Тут у меня таблеток нет... но есть предложение, — Хуа Чэн выдержал паузу, глядя на омегу. Цин вопросительно посмотрел на директора. В его глазах всё еще плескался страх. — Вообще сначала я сомневался, — продолжил Хуа, поправляя манжеты. — Но мы все росли вместе. Я тебя тут еще пятилетним мальчишкой помню, совсем шпингалетом... Так что я подумал и решил, что дома мне не хватает помощи. Взгляд Цина стал еще более растерянным и вопросительным. — Мой дом большеват для меня одного, а с уборкой я не справляюсь. Времени нет. Если захочешь жить со мной — будешь помогать по хозяйству, а я буду тебе платить. Идет? Му Цин сглотнул. Предложение звучало слишком нереально. — Я... я не умею готовить, — прохрипел он, вспоминая пепелище, которое он устроил на кухне Фэн Синя. — Я в курсе, — усмехнулся Хуа Чэн. — Готовить не надо, я сам себе повар и довольно неплохой. Убираться надо. А это я знаю, ты умеешь хорошо. Цин медленно кивнул. Идея звучало не так уж плохо, главное чтоб его не трогали. — Ну вот и всё... Согласен? — Хуа Чэн протянул ему руку, помогая подняться с дивана. Цин кивнул еще раз, на этот раз увереннее. Его руки всё еще были забинтованы, а сердце разбито, но в голосе директора не было той снисходительной жалости, которая теперь так пугала его в Фэн Сине. — Идем тогда. Машина ждет. Путь к выходу лежал через длинный коридор, где у тяжелых дверей их встретила та самая воспитательница. Увидев Му Цина рядом с Хуа Чэном, она не скрыла своего удивления, которое тут же сменилось привычной ледяной строгостью. — Му Цин? — она сложила руки на груди, буравя омегу тяжелым взглядом. — Вернулся? Что-то натворил, не оправдал надежд? Хуа Чэнчжу, мне его наказать? Цин вздрогнул, инстинктивно пытаясь спрятаться за спину Хуа Чэна. Этот голос, обещающий боль и унижение, действовал на него как удар током. Хуа Чэн остановился. Он не стал орать или размахивать руками, но атмосфера в коридоре мгновенно стала такой тяжелой, что воспитательнице захотелось сделать шаг назад. Он медленно повернул голову к женщине. — Воздержитесь... — голос Хуа был тихим, но в нем отчетливо слышался лязг металла. — И до меня тут кое-какие слухи дошли. Я тут подумал, что больно пугливые у вас омеги стали в последнее время. Что же это вы с ними делаете, раз они от собственной тени шарахаются? Женщина на секунду побледнела, но быстро взяла себя в руки, натянув фальшивую, заискивающую улыбку. — Ой, что вы, директор... Просто Цин у нас всегда пугливый был, — она бросила на Му Цина еще один предупреждающий взгляд. — М-м... правда? — Хуа Чэн приподнял бровь, и этот жест не предвещал ничего хорошего. — Ладно. Я с этим разберусь позже. Цин, идём. Цин послушно пошел следом, но его буквально трясло. Он кожей чувствовал на своей спине колючий, ненавидящий взгляд воспитательницы. Он знал этот взгляд — он означал, что если Хуа Чэн хоть на минуту оставит его одного, она припомнит ему этот «донос». Когда они вышли на свежий воздух и двери за ними закрылись, Му Цин наконец смог вздохнуть. Хуа Чэн молча открыл перед ним дверь своего автомобиля — черного, массивного, похожего на бронированный танк. — Она меня... — начал было Цин, когда машина тронулась. — Она тебя больше не тронет, — перебил его Хуа, глядя в зеркало заднего вида. — И завтра у неё будет очень длинный и неприятный разговор с моей службой безопасности. Цин кивнул, глядя в окно. Город проносился мимо огнями, и среди этих огней где-то был и дом Фэн Синя, где на кровати всё еще сидел забытый плюшевый заяц. Но теперь это казалось другой жизнью. Настоящая жизнь начиналась сейчас — в холодной машине директора, который не называл его «котинькой», но зато обещал, что его не будут бить. — И вообще, — Хуа Чэн крутанул руль, выруливая на широкое шоссе, — ты свободный человек. И... мой товарищ? — Товарищ? — Му Цин даже отвлекся от созерцания ночных огней и недоуменно повернулся к нему. Это слово из уст Хуа Чэнчжу звучало почти сюрреалистично. — Ну а кто? В детстве со мной только вы с Цинсюанем и общались, — Хуа пожал плечами, словно это была самая очевидная вещь в мире. — Пока меня не перевели в среднюю школу. — Это было так давно... — Му Цин опустил взгляд на свои забинтованные ладони. — Мы уже не играем вместе. Мы выросли, и... всё изменилось. — Да... лет так с одиннадцати? — Хуа Чэн усмехнулся, вспоминая их общие прятки в пыльных углах приюта. — Но суть не в этом. Суть в том, что я больше не твой хозяин. — Вы директор, — упрямо возразил Цин. Для него иерархия была единственным способом выжить, он не понимал, как существовать вне её. — Не-а... Возможно, работодатель, — поправил его Хуа. — Но я не хочу, чтобы в моем доме ко мне кто-то официально обращался. Это давит на уши. Так что... давай как раньше? Просто Хуа Чэн. Без титулов. Цин надолго замолчал, переваривая эту мысль. В мире, где его покупали и продавали, равенство казалось опасной ловушкой. Но взгляд Хуа был твердым и честным. — ...Мгм, — наконец едва слышно выдохнул он. Машина летела по трассе. Хуа Чэн изредка бросал взгляды на омегу: Му Цин сидел неподвижно, его лицо в свете уличных фонарей казалось фарфоровой маской. Он смотрел в окно безучастно, словно всё, что происходит сейчас, его уже не касается. — Слушай... — Хуа Чэн посерьезнел. — Я всё понимаю. Обида, предательство, весь этот бред... Но ты же не собираешься убиться, нет? Му Цин вздрогнул. — ...Н-н... — звук получился каким-то невнятным, застрявшим в горле. — Что-то как-то неуверенно это прозвучало! — Хуа Чэн резко прибавил громкость музыки, чтобы разогнать эту гнетущую тишину. — Предупреждаю сразу: я тебя с собой на работу таскать буду и к батарее привязывать, если вздумаешь с крыши прыгать из-за какого-то бизнесмена. Мне трупы в доме не нужны, ясно? Цин наконец-то посмотрел на него. В его глазах на мгновение промелькнула искра прежнего, живого Му Цина — того самого, который умел язвить и спорить. — Не буду я прыгать. — Держу на слове, — Хуа Чэн удовлетворенно кивнул. — И запомни: за разбитое сердце не умирают. От него просто становятся злее. А злость — отличное топливо, чтобы начать всё сначала.

***

Дом Хуа Чэна действительно разительно отличался от хайтек-крепости Синя. Здесь не было панорамных окон в пол, автоматических штор и сверкающих поверхностей, в которых отражалась каждая пылинка. Всё было просто: дерево, кожа, много книг и какой-то рабочий беспорядок, который делал это место живым, а не выставочным залом. Здесь не пахло стерильностью — пахло старой бумагой, хорошим табаком и немного дождем. Цин медленно шел за Хуа, озираясь. После глянцевого мира Синя эта пустота и простота казались ему странными, почти непривычными. Здесь не было золота, которое стоило бы «как человек», и это почему-то приносило болезненное облегчение. — Так, ну... вот, собственно, мой дом, — Хуа бросил ключи на деревянный столик у входа. — Все комнаты открыты, ходи где хочешь. Твоя — гостевая. Спальни у нас на втором этаже. Он остановился посреди гостиной и обернулся к омеге. — Задание на завтра... Надо будет разобрать вещи в нескольких комнатах и сложить в коробки. Кое-какой хлам завалялся. Сможешь? Цин кивнул. Механическая работа — это было именно то, что ему сейчас нужно, чтобы занять руки и не дать мыслям снова вернуться к сцене у окна в офисе. — Отлично. Только сам их не поднимай, тяжелые. Просто оставь там, я потом сам перенесу в подвал. Сделаешь завтра, а сегодня отдохни. Сейчас сварю ужин. — На меня не готовь, — негромко произнес Цин, не глядя на Хуа. — Чего это? — Хуа Чэн нахмурился, стягивая пиджак. — Не хочу. — Ты помереть с голоду решил? — в голосе альфы прозвучала резкая нотка, но в ней не было злости, скорее ворчливое беспокойство. — Нет... просто не хочу. Я пойду к себе? Хуа Чэн долго смотрел на его понурую фигуру, на эти тонкие плечи под чужой (всё еще синьской) футболкой. Он понимал, что заставлять сейчас — только делать хуже. Ему нужно было время переболеть. — Да... — вздохнул Хуа. — Первая дверь по коридору. Цин коротко кивнул и начал подниматься по лестнице. Каждый шаг давался ему с трудом, словно он был сделан из свинца. А внизу, на кухне, Хуа Чэн достал сковороду, но так и не зажег плиту. Он слушал тихие шаги наверху и думал о том, что завтра ему придется не только разбирать коробки, но и по кусочкам собирать этого омегу, пока тот окончательно не превратился в тень. Дверь гостевой комнаты закрылась с тихим щелчком. Цин замер на пороге, и эта звенящая тишина ударила по нему сильнее, чем крики Синя. Здесь не было ничего знакомого. Ни пушистого ковра, ни тарелки с печеньем, ни — самое главное — огромного плюшевого зайца, которого он привык обнимать по ночам, представляя, что это Синь. Комната была чужой, холодной и абсолютно пустой. Она была точным отражением того, что осталось у него внутри. Му Цин сделал пару шагов к кровати, его губа снова задрожала. Он попытался сглотнуть ком, но тот застрял в горле, мешая дышать. Ощущение брошенности, ненужности и осознание того, что его просто использовали как красивый аксессуар, накрыло его с головой. Он рухнул на кровать прямо в одежде и уткнулся лицом в подушку. Первый всхлип был тихим, но за ним последовал другой, надрывный и тяжелый. Он рыдал в голос, сотрясаясь всем телом, кусая наволочку, чтобы не закричать. Ему было невыносимо больно от того, что его так легко «вернули», как бракованную вещь, и что человек, которому он доверял больше жизни, даже не обернулся на прощание. Хуа Чэн, проходивший мимо по коридору с чашкой чая, остановился у двери. Он слышал этот приглушенный, полный отчаяния вой. Другой бы на его месте зашел, начал утешать или предлагать помощь, но Хуа Чэн знал Му Цина слишком долго. Он понимал: сейчас никакие слова не помогут. Эту боль нужно было просто выплакать, выплеснуть до самого дна, чтобы завтра встать и начать работать. Хуа постоял у двери еще несколько секунд, глядя на полоску света из-под нее, тяжело вздохнул и пошел к себе, стараясь шагать как можно тише. Му Цин шмыгнул носом и попытался завернуться в одеяло, но руки, все еще скованные бинтами и дрожью, не слушались. Ткань соскальзывала, оставляя его беззащитным перед холодом пустой комнаты. Тогда он просто скомкал одеяло в руках, вытер им мокрые глаза и, едва переставляя ноги, пошел по коридору. Он тихо постучал в дверь Хуа Чэна. — Заходи, — раздалось изнутри. Цин переступил порог. Лицо его снова опухло и покраснело, глаза блестели от слез, а вид был такой потерянный и жалкий, будто он — ребенок, которого родители бросили обрушив мин вокруг и отдали чужим людям. Хуа Чэн, сидевший на кровати с планшетом, в очередной раз за вечер тяжело вздохнул и отложил гаджет. — Ну что такое? — спросил он, глядя на это воплощение скорби. Цин шмыгнул носом и пролепетал совершенно разбитым голосом: — Заверни... пожалуйста. Хуа Чэн замер, пытаясь осознать просьбу. — Хочешь, чтобы я тебя в одеяло закатал? Цин часто-часто закивал, едва сдерживая новый приступ рыданий: — Это... мх... «шаурмяо». Хуа приподнял бровь, и на его лице отразилась смесь недоумения и легкого шока: — «Шаурмяо»? Серьезно? Цин снова кивнул и тихо всхлипнул, пряча подбородок в воротнике футболки. — Это он так делал? — голос Хуа Чэна стал опасно тихим. Омега подтвердил это очередным кивком. Хуа Чэн про себя выругался так виртуозно, что стены могли бы покраснеть. «Говнюк, — подумал он о Фэн Сине. — Напрочь лишил парня воли, превратил в комнатное растение, а потом выставил на мороз». — Ладно, идем, — Хуа поднялся, стараясь не выказывать своего бешенства. Они вернулись в гостевую. Хуа Чэн взял одеяло и, несмотря на всю свою внутреннюю колючесть, сделал всё максимально бережно. Он плотно обернул Му Цина мягкой тканью, создав тот самый тесный защитный кокон, к которому тот привык. Омега сразу как-то обмяк, притих и, глубоко вздохнув, уткнулся лицом в складку одеяла, вдыхая запах свежего хлопка вместо привычного парфюма Синя. Хуа Чэн посмотрел на этот сверток, из которого торчала только макушка и кончик носа, и в сотый раз за вечер вздохнул. — Ну всё... отдыхай. Он вышел, тихо прикрыв дверь, и еще долго стоял в коридоре, сжимая кулаки. Ему стало понятно: выбить из Цина эту привычку быть «шаурмяо» и вернуть ему человеческий облик будет гораздо сложнее, чем просто разобрать коробки в подвале. Хуа Чэн стоял в темном коридоре, прислонившись спиной к закрытой двери гостевой комнаты. Внутри было тихо — Му Цин, убаюканный своим коконом-«шаурмяо», наконец-то уснул. А Хуа Чэн достал из кармана зажигалку, щелкнул ею, просто глядя на огонек, и нахмурился. «Блять, почему я об этом думаю?» — раздраженно пронеслось в голове. Его собственное детство было странным пазлом. С одной стороны — богатые, вечно занятые родители, которые видели в сыне лишь наследника корпорации, проект, в который нужно инвестировать. С другой — изнанка их бизнеса, те самые бордели, где он проводил время, пока отец подписывал контракты. Его родители презирали тех, кто там работал. Они считали омег расходным материалом, «грязными людьми» или просто дорогой мебелью. Но маленький Хуа видел другое. Он помнил мягкие руки парней и девушек в вызывающих нарядах, которые тайком от надзирателей подкармливали его сладостями. Помнил, как они читали ему книжки, прижимая к себе, и в этом было больше искреннего тепла, чем во всех дежурных поцелуях его матери перед очередной командировкой. Для него эти «падшие» люди были единственными, кто видел в нем ребенка, а не «будущего директора». Став хозяином этой империи, Хуа Чэн не стал «святошей» — он понимал законы бизнеса. Он не мог просто распустить всех, потому что знал: многим из них некуда идти, мир снаружи еще жестче. Но он вычистил ряды охраны, ввел запреты на насилие и, самое главное, наложил вето на покупку детей. Он вспомнил Му Цина. Маленький, вечно напуганный ребенок с огромными глазами. Хуа Чэн тогда искренне надеялся, что Фэн Синь — тот самый шанс для парня. Синь казался надежным, порядочным, даже благородным. «Нормально же всё выглядело», — злился Хуа, вспоминая уверенное лицо того альфы. — «А в итоге... Омега обманулся, обрадовался, раскрылся... и его просто раздавили сапогом». Хуа Чэну было тошно. Он уважал омег своего заведения именно за их стойкость, за то, как они выживали в этой грязи, сохраняя крупицы достоинства. А Му Цина сейчас лишили даже этого. Фэн Синь не просто его предал, он превратил его в эмоционального инвалида, который не может уснуть, пока его не завернут как личинку. Он убрал зажигалку и потер переносицу. «Ладно», — подумал он. — «Разгребем. Если он выжил в борделе ребенком, то и сейчас выживет. Только не надо из него делать комнатное растение. Завтра никаких одеял. Завтра — тряпку в руки и вперед. Труд облагораживает, а жалость убивает».