В ладонях альфы

Утро в доме Хуа Чэна не принесло того облегчения, на которое оба надеялись. Солнечный свет пробивался сквозь шторы, высвечивая пылинки в воздухе, но в гостевой комнате царила гнетущая тишина. Хуа Чэн заглянул в дверь, уже одетый в простую черную рубашку. — Цин, идем завтракать, — позвал он, стараясь придать голосу бодрости. Тишина. Му Цин даже не шевельнулся. — Ци-и-ин? — Хуа прошел вглубь комнаты. Снова тишина. Омега лежал на кровати, всё еще замотанный в одеяло, но теперь его взгляд был прикован к потолку. В этом взгляде не было ни слез, ни злости — только пугающее, абсолютное безучастие. Казалось, из него выкачали всю жизнь, оставив лишь оболочку. — Ну что ж ты будешь делать... — Хуа Чэн остановился у края кровати. — Цин? — Я уберусь, обещаю, — бесцветно произнес омега, не переводя взгляда с потолка. Его голос звучал так, будто он зачитывал параграф из скучного учебника. — Да черт с ней, с уборкой, — Хуа раздраженно дернул плечом. — Кушать иди. У меня там омлет остывает. — Не хочу. — Так... ты тут давай, — Хуа Чэн скрестил руки на груди, пытаясь сдержать подступающую тревогу. — Голодать — не выход. Это ты так себя наказываешь или меня? Идем, надо поесть. Тебе силы нужны. Му Цин никак не отреагировал. Он просто проигнорировал слова Хуа Чэна, словно тот был фоновым шумом радио. В его сознании сейчас не существовало ни еды, ни альфы, ни завтрашнего дня. Был только вчерашний вечер и холодный визг шин уезжающей машины. Хуа Чэн долго смотрел на него, и в груди у него закипала смесь жалости и бессильной ярости на Фэн Синя. Этот ублюдок не просто бросил омегу, он сломал в нем механизм желания жить. — Ну мне тебя, что, с ложечки кормить? — вздохнул Хуа, надеясь на какую-то эмоциональную реакцию, хотя бы на протест. — Потом поем, — едва слышно отозвался Цин и закрыл глаза, давая понять, что разговор окончен. Хуа Чэн постоял еще минуту, сжимая и разжимая кулаки. Он понимал: если сейчас начать давить и заставлять силой, он станет для Цина очередным надзирателем. А если оставить как есть — парень просто угаснет. — Ладно... ладно, как хочешь, — сдался Хуа. — Захочешь — всё на столе. Я ухожу в кабинет работать. Коробки в подвале подождут, пока ты не придешь в себя. Он вышел из комнаты, плотно закрыв дверь. На кухне он в одиночестве съел свой завтрак, который теперь казался ему абсолютно безвкусным. Хуа Чэн понял одну важную вещь: Му Цин не просто расстроен. Он вошел в состояние «сбережения энергии», которое часто бывает у тех, кто пережил тяжелую травму. Он отключился от мира, чтобы не чувствовать боли.

***

Хуа Чэн зашел в гостевую уже в пальто, готовый к выходу. Вид у него был решительный и мрачный. Увидев, что Му Цин всё так же лежит пластом, он присел на край кровати. — Цин-а? — позвал он мягче, чем обычно. Омега медленно перевел на него пустой взгляд. В нем не было искры, только бесконечная усталость. — Я ухожу на работу... — Хуа Чэн помедлил, а затем заговорил о деле, которое не давало ему покоя всю ночь. — Расскажешь, что там с воспитательницей? Цин на мгновение задумался и кивнул. Он попытался приподняться, но Хуа аккуратно надавил ему на плечо, заставляя остаться в горизонтальном положении. — Лежи, просто так расскажи. Она вас била? — Да, — коротко ответил Цин. — Чем? — Розги в основном... иногда просто пощечину, если лицо не жалко. — Доказать можно? — Хуа прищурился. Ему нужны были факты, чтобы стереть эту женщину в порошок законными (и не очень) методами. — Под лестницей в жилом здании... — Цин прикрыл глаза, словно снова оказываясь в том сыром месте. — Там комната спрятана. За шкафом. Там все инструменты. Хуа Чэн приподнял брови. Скрытое помещение прямо под его носом. Злость внутри него начала трансформироваться в холодный расчет. — Еще что-то? Цин долго молчал, перебирая край одеяла. — Можно ноги проверить, — наконец прошептал он. — Ноги? — Хуа недоуменно нахмурился. — Покажешь? Цин нехотя высвободил стопы из-под одеяла. На первый взгляд они казались обычными, бледными и тонкими. Но когда омега по просьбе Хуа выпрямил стопу, натягивая кожу, под светом лампы отчетливо проступили старые шрамы — ровные темные и светлые полосы, идущие вдоль и поперек подошвы. Хуа Чэн округлил глаза. Он осторожно взял ногу омеги, едва касаясь бледной кожи. Его палец прошелся по одной из линий. Это были следы методичных, жестоких ударов, которые наносятся так, чтобы их не было видно, когда человек стоит или идет в обуви. — И это у всех так? — голос Хуа сорвался на шепот. Он взял вторую ногу, поглаживая проступающие рубцы большим пальцем. Омега кивнул и снова шмыгнул носом. Хуа поднял взгляд — Цин уже вовсю мочил подушку новыми слезами. Глядя на эти шрамы, Му Цин плакал не только от физической памяти о боли... — Ну всё, всё, не плакай... — Хуа Чэн провел ладонью по его голени, пытаясь передать хоть немного тепла. — Хотя, ладно, ничего. Плачь. Но знай: больше никто не тронет ни тебя, ни кого-либо другого. Мгм? Цин кивнул, хотя по его глазам было видно, что розги — это лишь часть беды. Хуа Чэн встал, поправляя воротник. Он уже знал, что устроит в борделе кровавую баню для руководства. — Я ушел. Если вернусь и увижу, что ты не поел — буду кормить силой. Не хочешь омлет — в холодильнике суп. Выбирай сам, но чтобы тарелка была пустой. Он вышел, и через минуту послышался рев мотора. Му Цин остался в тишине, глядя на свои ноги. Ему впервые за долгое время было не только страшно, но всё еще невыносимо одиноко.

***

Хуа Чэн вырулил со двора, одной рукой сжимая руль, а другой прижимая телефон к уху. Внутри него всё кипело, но голос оставался ледяным. Он набрал номер своего старого друга из школы. — Алло? Чего надо? — раздался в трубке вечно недовольный, хриплый голос Хэ Сюаня. — Проверь стопы Цинсюаня. Пожалуйста, — без лишних предисловий бросил Хуа. На том конце воцарилась тяжелая пауза. Хэ Сюань, который обычно не отличался эмоциональностью, явно опешил. — Чего? Ты упал откуда-то? Головой приложился? — Пожалуйста. Просто сделай это. Сейчас. Я подожду. Хуа услышал в трубке тяжелый вздох, шорох одежды и удаляющиеся шаги. Затем донеслись обрывки разговора в комнате Хэ: — Цинсюань, иди сюда... Ну иди... Не спрашивай... Дай ногу... Нет, я не сошел с ума, просто дай ногу... Послышалось какое-то копошение, приглушенный смех Ши Цинсюаня, который быстро сменился коротким вскриком и тишиной. Хуа Чэн сжимал трубку так, что пластик жалобно поскрипывал. — Хуа... тут ничего... — сначала неуверенно пробормотал Хэ Сюань, но потом его голос изменился. — Подожди... Какого хрена?! Хэ Сюань снова вернулся к телефону, и его дыхание в трубке стало тяжелым и прерывистым от ярости. — Это что, блядь, такое? — Секретик, о котором я узнал только что, — процедил Хуа Чэн. — Бьют по подошвам, чтобы со стороны всё выглядело идеально. Чтобы товар не портился. — Блядь... Это кто? Кто посмел?! — Хэ Сюань уже не скрывал бешенства. На заднем плане послышался всхлип Цинсюаня и встревоженный голос Хэ: «Почему ты не сказал?.. Конечно, это важно, рыбонька моя... Э...» Сюань снова рявкнул в трубку: — Я, блядь, еду в бордель. Прямо сейчас. — Ага, — Хуа Чэн нажал на газ, и машина сорвалась с места. — Я тоже. Увидимся на месте. Хуа отключил вызов. Теперь он был не один в этой войне. Если раньше это было просто «плохое управление персоналом», то теперь это превратилось в личную вендетту. Два влиятельных человека в теневом секторе города ехали сносить голову той, кто годами калечил их омег под маской строгого воспитания.

***

Когда Хуа Чэн и Хэ Сюань вошли в здание борделя, охрана на входе буквально вжалась в стены. От обоих альф исходила такая тяжелая, удушливая аура, что воздух, казалось, искрил. Хэ Сюань выглядел как грозовая туча, готовая разродиться молниями, но Хуа Чэн шел расслабленной, почти ленивой походкой, придерживая друга за локоть. — Спокойнее, Хэ, — негромко произнес Хуа. — Лишний шум вредит репутации. Мы здесь просто проводим «ревизию». Они без стука вошли в кабинет старшей воспитательницы. Женщина, собиравшая бумаги, вскочила, натянув привычную маску вежливости, но увидев лица директоров, побледнела. — Хуа Чэнчжу... Господин Хэ... Какая честь, — пролепетала она. — Сядьте, — мягко, почти ласково сказал Хуа Чэн, указывая на кресло. Он не кричал. Он присел на край её стола, рассматривая свои идеальные ногти, в то время как Хэ Сюань встал за спиной женщины, тяжело опираясь руками на спинку её кресла. От этого жеста воспитательница сжалась. — Мы тут зашли обсудить... методики воспитания, — продолжил Хуа Чэн. — Знаете, я всегда ценил порядок. Но мне донесли, что вы увлекаетесь «подвальной геометрией». Рисуете полосы на стопах моих омег. — Это... это для их же блага! — пискнула она. — Дисциплина... — Дисциплина — это когда тебя слушают из уважения, — перебил её Хуа Чэн, и его голос стал на тон ниже, отчего у женщины поползли мурашки по коже. — А когда детей бьют по подошвам, чтобы скрыть следы от покупателей — это воровство. Вы портили мой товар и скрывали это от меня. Вы обманывали меня годами. Хэ Сюань за её спиной издал низкий, рычащий звук. Его пальцы так сильно впились в кожаную обивку кресла, что она треснула. Хуа Чэн предостерегающе поднял руку, не давая другу сорваться на физическую расправу. — У вас есть десять минут, чтобы собрать свои вещи, — спокойно произнес Хуа Чэн, доставая из папки заранее подготовленные бумаги. — Вы уволены по статье о превышении полномочий и нанесении тяжких телесных. Но это не всё. Сумма штрафа за «порчу репутации заведения» и компенсации пострадавшим такая, что ваших сбережений как раз хватит, чтобы не оказаться в тюрьме. Вы останетесь ни с чем. И если я еще раз увижу вас в радиусе ста километров от любого омеги... Он не закончил фразу, но его глаза сверкнули такой первобытной яростью, что женщина просто судорожно закивала, не в силах вымолвить ни слова.

***

Хуа Чэн почувствовал легкое облегчение, заметив идеальный порядок и чистую тарелку. Он действительно поверил, что Му Цин нашел в себе силы поесть, не подозревая о маленькой хитрости омеги. Но когда он вошел в комнату и увидел это опухшее, почти неживое лицо, сердце снова сжалось. Он сел на край кровати, чувствуя, как от Цина веет холодом и бесконечным одиночеством. — Ну что ты? Разобрались. Мы её уволили, больше она к тебе и пальцем не прикоснется, — тихо сказал Хуа, надеясь, что эта новость принесет омеге хоть немного покоя. Му Цин безучастно кивнул. Для него сейчас любые новости из внешнего мира были словно шум дождя за стеклом. Хуа Чэн мягко провел рукой по его плечу, проверяя, не лихорадит ли парня. — Голова не болит? — Н-н... — Хорошо поел? Цин снова кивнул, пряча взгляд. Ложь далась легко, потому что сейчас он не чувствовал даже голода — только огромную дыру в груди, которую не заполнить никаким супом. — Долго плакал, бусинка? — ласково спросил Хуа, сам не заметив, как старое детское прозвище сорвалось с губ. Цин замер. Он округлил глаза и впервые за вечер посмотрел на Хуа Чэна с искренним удивлением. Это слово прозвучало так... по-настоящему. Не как «золотце» или «игрушка» для услады глаз, а как что-то из того времени, когда они были просто детьми. — Скажи еще? — прошептал он. — Что? Бусинка? — Хуа Чэн чуть смутился, но тепло улыбнулся. Глаза Цина снова предательски заблестели. — Э-эй, ну ты чего? Я же просто... Ух ты ж боже, — Хуа примирительно поднял руки. — Так, отставить слезы. У меня для тебя сюрприз. Цин шмыгнул носом, в его взгляде промелькнула искра любопытства, смешанного со страхом. — У нас гости будут, — объявил Хуа. — ...Убраться? — Му Цин по привычке дернулся, готовый вскочить и начать натирать полы. — Не-е-ет, я не к этому! — Хуа Чэн придержал его за локоть. — Да и вообще, и так чисто. В общем, вытирай слезки и идем в зал. Когда они вышли в гостиную, Му Цин замер как вкопанный. Возле дивана стоял Ши Цинсюань — всё такой же яркий, порывистый, как весенний ветер. — Цин-а? — голос Ши дрогнул. — Цин... сюань? — Му Цин не верил своим глазам. Цинсюань не стал ждать приглашения. Он в два прыжка преодолел расстояние между ними и буквально врезался в друга, стискивая его в крепких, почти удушающих объятиях. Это стало последним барьером. Му Цин, который весь день пытался быть «сильным» и «послушным», вдруг надрывно завыл, утыкаясь лицом в плечо друга. — Я так по тебе скучаааал! — кричал он сквозь рыдания, вцепившись в одежду Ши так, словно тот был его единственным спасательным кругом. Брат Цинсюаня, Ши Уду, всегда был категорически против их общения, считая Му Цина «дурным влиянием» или просто опасным напоминанием о прошлом, которое он хотел вычеркнуть из жизни брата. Несколько лет разлуки пронеслись перед глазами. — Бедненький мой, — Цинсюань сам едва сдерживал слезы, поглаживая Му Цина по растрепанным волосам. — Давай присядем. Ну всё, всё... какой-то придурок тебя обидел, мне так жаль, Цин-Цин! Мы теперь рядом. Хэ Сюань стоял чуть поодаль, мрачно глядя на эту сцену, но в его глазах читалось молчаливое одобрение. Хуа Чэн же прислонился к дверному косяку, скрестив руки. Он видел, как из Цина наконец-то выходит эта мертвая апатия, сменяясь живой, очищающей болью. — Ты не представляешь, что Хэ-сюн сделал с той ведьмой, — зашептал Цинсюань, усаживая друга на диван и вытирая ему щеки рукавом. — Больше никакой боли, слышишь? Мы с Хуа-сюнем тебя в обиду не дадим. Цин шмыгал носом, глядя на своих старого друга. — Ты... ты правда приехал ко мне? — не веря, спросил он. — А к кому еще? — фыркнул Цинсюань, поудобнее устраиваясь рядом. — Сейчас будем пить чай и ты мне всё-всё расскажешь. И про своего придурка тоже — Хэ-сюн говорит, что он просто тупой, а я думаю, что он еще и слепой, раз такое сокровище потерял!

***

Вечер выдался тяжелым. Му Цин выплакал, кажется, все слезы, что накопились в нем не только за этот месяц, но и за годы в борделе. Под конец он просто заснул от истощения, вцепившись в руку Ши Цинсюаня. Тот, не желая оставлять друга, уснул рядом, свернувшись калачиком. Хуа Чэн и Хэ Сюань стояли на балконе. Ночной воздух был прохладным, а город внизу переливался огнями, равнодушный к чужим драмам. Хэ Сюань, который за маской вечного недовольства и холода скрывал диплом омежьего терапевта и глубокое понимание психологии травм, медленно курил, глядя вдаль. Он, как никто другой, разделял взгляды Хуа Чэна: омеги были для него не ресурсом, а живыми душами, часто искалеченными такими «правильными» альфами, как Фэн Синь. — Ему плохо, Хуа, — глухо произнес Хэ Сюань, стряхивая пепел. — И дело не только в разбитом сердце. Психика омеги после резкого разрыва с альфой, к феромонам которого он привык, начинает разваливаться. Это биологический десктоп. Он сейчас как оголенный провод. Хуа Чэн молчал, сжимая перила. — Послушай меня, — Хэ Сюань повернулся к другу, и его взгляд стал профессионально-серьезным. — Для него, да и для тебя самого, лучшим выходом было бы... если бы вы сошлись. По-настоящему. Хуа Чэн издал короткий скептический смешок. — О чем ты говоришь, Хэ? Я его работодатель. Ну... типо. К тому же мы с детства знакомы. — Именно поэтому, — отрезал Хэ Сюань. — Ты его не обидишь. Ты понимаешь его шрамы, потому что видел, как их наносили. Ему нужен твой запах, твоя стабильность, чтобы перекрыть тот яд, который оставил Фэн Синь, тем более ты доминантный альфа. А тебе... тебе давно пора остепениться и перестать жить только работой. Женитьба на омеге, которого ты уважаешь — не звучит прям так глупо не считаешь? Хуа Чэн сначала активно отмахивался. Сама мысль о том, чтобы «использовать» состояние Му Цина для брака, казалась ему кощунственной. Он привык защищать, а не претендовать на что-то большее. — Это звучит абсурдно, — наконец произнес Хуа, глядя на отражение луны в стекле балконной двери. — Он меня боится. Или просто благодарен. Это не любовь. — Любовь у таких, как он, рождается из безопасности, — возразил Хэ Сюань. — Подумай об этом. Если ты его не «застолбишь», система или очередная сволочь вроде Синя рано или поздно снова предъявят на него права. А так — он будет под твоим именем. Навсегда. Сча-астлив — Хэ Сюань, намеренно протянул последнее слово, выделяя его для Хуа Чэна. Хуа Чэн долго смотрел на закрытую дверь спальни, где спали двое омег. Слова Хэ Сюаня, при всей их кажущейся абсурдности, попали в самую точку его тайных опасений за будущее Цина. — Я подумаю, — нехотя ответил Хуа, чувствуя, как внутри что-то меняется. — Но я не буду на него давить. — Ты и не сможешь, — хмыкнул Хэ Сюань, туша сигарету. — Ты слишком добренький для этого. Просто дай ему понять, что твой дом — это не временная остановка, а его берег. — Допустим... но я не понимаю как ему помочь, он буквально от всего рыдает Хэ Сюань вздохнул. — Ожидаемо. Ну для начала, узнай что делал тот альфа, особенно то, что Цину нравилось. Если там ничего такого, делай так же. А вообще то, ты умеешь заботиться, используй свои навыки. У него сейчас психика нестабильно из-за разрыва с феромонами альфы, так что он подсознательно, а может и сознательно будет искать его запах. И плакать от всего, что напоминает об этот козле... можно будет, отдыбать одежды того альфы и по носить, чтоб смешать запахи и сменить фокус на себя. Так омега может привязаться к тебе. — Ты предлагаешь мне выпрашивать одежду этого выродка? — возмутился Хуа Чэн. — Только если ты сам будешь уверен, что сможешь полюбить омегу. Иначе, ты просто снова сделаешь ему больно. — И добью. — Ну да... — Я боюсь что он полезет в петлю, — Хуа Чэн провел ладонью по лицу. — Омеги нежные и любят ласку... используй. — Спасибо за совет, — немного саркастично сказал Хуа. — Всегда пожалуйста, — ответил Хэ в том же тоне.