В ладонях альфы

Хуа Чэн вошел в комнату, когда Ши Цинсюань и Хэ уже уехали домой. Му Цин всё так же лежал на кровати, бледный и осунувшийся. — Цин? — негромко позвал Хуа. Омега с трудом оторвал взгляд от потолка и сфокусировался на альфе.В его глазах мгновенно вспыхнул привычный, вбитый годами рефлекс: «Я должен быть полезным». — Я убрался, — прохрипел он. Хуа Чэн неодобрительно вздохнул, скрестив руки на груди. — Плохо убрался? — тут же затревожился Цин, приподнимаясь на локтях. — Я переделаю, я просто... — Я разве хоть слово сказал про уборку? — перебил его Хуа. Цин медленно покачал головой. — Ну и всё. У меня есть вопрос. Хуа Чэн перевел взгляд на мокрую от слез подушку и почувствовал, как внутри всё сжимается от гнева на того, кто довел парня до такого состояния. Он сел на край кровати. — Что для тебя делал твой альфа? — Что? — Цин растерялся, даже сел, поджав под себя ноги. — Ну... твой бывший альфа. Что он делал? Расскажи мне. Му Цин замер, его взгляд затуманился воспоминаниями. — Ну... обнимал, — начал он, и голос его задрожал. — «Шаурмяо» делал, вкусняшки покупал всякие, которых я раньше никогда не пробовал. На руках носил, когда я уставал... Говорил, что я его «маленькое сокровище», «нежная куколка». Купил мне Плюшу... Цин рассказывал, и перед глазами Хуа Чэна вставала картина идеальной «золотой клетки». Фэн Синь не давал ему развиваться, он заваливал его подарками, сюсюкал, называл уменьшительно-ласкательными именами и ограждал от любой реальности. Он создал для Му Цина теплый, сахарный кокон, где омега оставался беспомощным ребенком, полностью зависящим от «папочки-альфы». — ...он говорил, что я слишком хрупкий для этого мира, — шмыгнул Цин, и слезы снова потекли по щекам. — Обещал, что всегда будет рядом, что я — его единственная радость. Хуа Чэн слушал, проклиная этого упыря в каждой мысли. Это была не забота, это была скорее дрессировка. — Так. Нам с тобой надо его забыть, — твердо сказал Хуа. Цин шмыгнул, подняв на него непонимающий взгляд. — Но ты понимаешь, что он тебя не любил? — прямо спросил Хуа. Омега посмотрел на него полными боли глазами и всхлипнул: — Любил... — Нет, Цин-а... Это не любовь. Слезы хлынули с новой силой, Му Цин затряс головой, отказываясь верить. — Ты был для него как милая игрушка, — продолжал Хуа Чэн, понимая, что эта «хирургия» необходима. — Дорогая, красивая, редкая игрушка. Которую приятно гладить, кормить с рук и показывать друзьям. Но как только игрушка стала требовать чего-то настоящего, её вернули в магазин. Это не любовь. Цин хныкнул, закрывая лицо руками. — Ты сам-то его любил? — Хуа задал главный вопрос. Омега вдруг замолчал. Он замер, и в комнате воцарилась странная тишина. — Почему задумался? — подловил его Хуа. — Раз думаешь — значит, сомневаешься. — Люблю... — неуверенно выдавил Цин. — Ты любишь его... или его отношение к тебе? — Хуа Чэн подался вперед, заглядывая ему в глаза. — Ты ведь совсем его не знал. Знал ли ты, о чем он мечтает? О чем он спорит с друзьями? Какой он, когда злится? — Я... — Цин запнулся. Он понял, что всё их общение крутилось только вокруг него самого и того, как Синь его «балует». — Ты совсем его не знаешь, — отрезал Хуа. — Ты любишь не его, а то, как он к тебе относился. Потому что тебя до этого никто никогда не любил. Ты просто схватился за первый попавшийся источник тепла и принял его за солнце. Му Цин почти завыл, осознавая жестокую правду этих слов. Его мир, построенный на «вкусняшках» и «шаурмяо», рушился, оставляя после себя лишь пустоту и понимание собственной слепоты. Хуа Чэн не выдержал, притянул его к себе и крепко обнял, позволяя омеге выплакать это горькое осознание прямо ему в плечо. Му Цин попытался отстраниться, его движения были рваными и слабыми. Он смотрел на Хуа Чэна сквозь пелену слез, и в этом взгляде было столько выжженной пустыни, что альфе стало не по себе. — Не стоит... — прохрипел Цин, вытирая щеку забинтованной рукой. — Почему? — Хуа не отпускал его плечи, удерживая в пространстве между ними. — Ты этого не хочешь, — Му Цин опустил голову, прячась за прядями волос. — Ты делаешь это из жалости. Потому что мы вместе росли, потому что ты... слишком добрый. Хуа Чэн тяжело вздохнул, чувствуя, как внутри закипает глухое раздражение на ту низкую самооценку, которую в омегу вбивали. — Ты понятия не имеешь, чего я хочу, — отрезал он. — Я знаю, что я тебе не нужен, — упрямо повторил Цин, и в его голосе прозвучала страшная, сухая обреченность. — Я просто бракованный товар. Фэн Синь наигрался и вернул. Ты подобрал, потому что добрый. Но я тебе не нужен. Я вообще никому не нужен. Хуа Чэн замер. Эти слова — «никому не нужен» — были тем самым ядом, который Му Цин пил годами в борделе, и который Синь лишь подсластил на время. — Ну всё, всё... — голос Хуа Чэна стал низким и вибрирующим, он не терпящим возражений жестом притянул омегу обратно к своей груди. — Хватит наговаривать. Ты сейчас не в том состоянии, чтобы делать выводы. Му Цин сначала попытался упереться руками в его грудь, но силы быстро покинули его. Он обмяк, и его тело снова задрожало в рыданиях — на этот раз тихих, изматывающих. Он уткнулся носом в черную ткань рубашки Хуа Чэна, вдыхая его запах: горький табак, дорогая кожа и что-то металлическое, холодное, но при этом удивительно надежное. — Просто дыши, — шептал Хуа, поглаживая его по спине. — Расслабься. Я тебя не выгоню и не отдам. Ты здесь, ты дома. Слышишь? Он чувствовал, как рубашка на груди становится мокрой, как судорожно сжимаются пальцы Му Цина на его плечах. Это не была «любовь-сказка» из книжек Синя. Это была тяжелая, грязная работа по вытаскиванию человека из бездны. Но Хуа Чэн, глядя в стену поверх головы омеги, понимал: он никуда его не отпустит. — Бусинка... — позвал он совсем тихо. — Если бы ты мне был не нужен, ты бы сейчас сидел в комнате с воспитательницей, а не здесь. Подумай об этом, когда перестанешь выть. Му Цин ничего не ответил, лишь еще сильнее вцепился в его плечи, словно боясь, что если он отпустит, то просто исчезнет. Тихое сопение Му Цина заполнило комнату. Убаюканный размеренным ритмом чужого сердца и крепкими руками, которые не требовали от него быть «красивым» или «услужливым», омега наконец провалился в глубокий, тяжелый сон. Его тело, еще недавно содрогавшееся в рыданиях, расслабилось, став совсем легким и хрупким. Хуа Чэн замер, боясь пошевелиться. Он внимательно вглядывался в лицо спящего: опухшие веки, покрасневший нос, следы соли на щеках. «Бедненький...» — пронеслось в голове. Эта мысль была такой простой и болезненной, что Хуа стало не по себе. Он осторожно, стараясь не разбудить, переложил Цина на подушку и натянул на него одеяло до самого подбородка. К его огромному облегчению, Цин не проснулся и, что важнее, не заплакал во сне. — Слава богу, не плачет... — прошептал Хуа Чэн в пустоту темной комнаты. Он выпрямился, но уходить не спешил. Слова Хэ Сюаня, сказанные на балконе, эхом отозвались в сознании: «Будет лучше, если вы полюбите друг друга...» Хуа Чэн еще раз посмотрел на омегу. — И это его я должен любить? — спросил он сам себя. В голове возник образ Му Цина — не этого разбитого мальчика, а того умного, гордого подростка, которым он его помнил. И вдруг этот образ смешался с нынешним. Любить? Его, который сейчас больше похож на раненую птицу, чем на человека? Хуа Чэн потер лицо ладонями, чувствуя, как внутри всё переворачивается. — Боже, я что, дурак? — проворчал он, злясь на самого себя за эти мысли. Он быстро развернулся и вышел из комнаты, стараясь не оглядываться. В большом доме теперь было подозрительно тихо — Хэ Сюань давно увез Цинсюаня домой, оставив Хуа Чэна наедине с его тишиной и внезапно возникшей ответственностью, которая пугала его посильнее любых разборок в борделе. Хуа Чэн спустился в гостиную, налил себе стакан воды и уставился в окно. Весь его привычный мир — расчетливый, холодный и понятный — дал трещину. И виноват в этом был один маленький, заплаканный «шаурмяо» наверху.

***

Вечер опустился на дом, принося с собой длинные тени и тяжелую тишину. Хуа Чэн, который весь день пытался заставить себя работать, в итоге сдался и пошел на кухню. Он приготовил легкий ужин, надеясь, что запах еды пробудит в Му Цине хоть какой-то интерес к жизни. Он заглянул в гостевую: омега за это время даже позу не сменил. Всё тот же безучастный взгляд, прикованный к одной точке на потолке. — Ку-ку? — Хуа Чэн постарался произнести это максимально непринужденно. — Идем есть. Цин даже не моргнул. — Н-н... — послышалось сухое в ответ. — Почему «н-н»? — Хуа прислонился к косяку. — Н-н. — «Н-н»? — передразнил его альфа. — Н-н. — Может, всё-таки «мгм»? — Хуа Чэн приподнял бровь. — Н-н. — Ну, значит, будем кормить принудительно, раз у нас тут вечер отрицания, — вздохнул Хуа. Он подошел, легко, как пушинку, поднял омегу вместе с остатками одеяла и отнес на кухню. Усадил на стул, стараясь зафиксировать его в пространстве. Хуа протянул ему ложку, но Цин даже не поднял рук — они безвольно лежали на коленях, как у тряпичной куклы. — Ладно, — Хуа Чэн взял ложку сам, зачерпнул суп и поднес к губам омеги. — Открывай. Цин резко отвернулся, едва не врезавшись носом в спинку стула. — Цин... — в голосе Хуа зазвучало предупреждение. Омега хранил гордое и безнадежное молчание. — Открывай, говорю. Му Цин был непреклонен. Он сжал губы так плотно, что они превратились в узкую белую полоску. Всем своим видом он показывал, что еда — это последнее, что его сейчас волнует. — Вот что бы ты делал на моем месте? — в сердцах спросил Хуа Чэн, отставляя тарелку. — Если бы перед тобой сидел человек, который решил уморить себя голодом из-за какого-то кретина? Цин молчал, явно боясь, что стоит ему разомкнуть губы для ответа, как Хуа ловко засунет туда ложку. — Говори, не буду я тебя кормить в этот момент, — пообещал Хуа убрав ложку, заметив его колебание. — Выкинул бы, — едва слышно прошелестел Цин. — Что выкинул? — Хуа Чэн нахмурился, не веря своим ушам. — Меня... Выкинул бы меня. На помойку. Где мне и место. — Да блять! — Хуа Чэн не выдержал и в сердцах выругался. Он не стал спорить, не стал кричать. Он просто опустился на пол прямо рядом со стулом Му Цина, привалившись спиной к кухонному шкафу. Достал телефон и начал что-то быстро печатать, делая вид, что омеги здесь больше нет. «Не хочешь по-хорошему, будем лечить по-другому», — подумал Хуа, чувствуя, как внутри всё клокочет от боли за этого дурака. Хуа Чэн быстро набрал сообщение Хэ Сюаню, жалуясь на запредельную вредность одного конкретного омеги. Ответ пришел почти мгновенно: «Силой ты его только добьешь. Включай максимум нежности. Ищи компромисс, выкручивайся, но не смей давить. Он сейчас как разбитая ваза — одно неловкое движение, и в пыль». Хуа вздохнул, убрал телефон и поднялся с пола. Он сел на стул прямо напротив Му Цина, заглядывая в его пустые глаза. — У тебя вообще есть хоть какая-то мотивация жить? — спросил он тихим, лишенным привычной насмешки голосом. — Зачем? — коротко отозвался Цин, даже не моргнув. — Действительно... — Хуа Чэн на секунду замялся, подбирая слова. — У меня нет никого и ничего, — монотонно продолжал омега. — И я никому не нужен. Ну, Цинсюань... но у него есть альфа, который его любит. Он переживет мою пропажу. Хуа Чэн снова вздохнул. Ситуация заходила в крутое пике. Он «покумекал» пару секунд, его взгляд упал на ту самую злосчастную ложку. Решение пришло внезапно. С легким усилием Хуа согнул металлическую ложку пополам и протянул её омеге. Му Цин недоуменно посмотрел на искореженный металл, а потом на альфу. — Разгибай, — скомандовал Хуа. — Зачем? — Представь, что я тебе такое рабочее задание дал. Цин нахмурился. Он взял ложку и попытался разогнуть её обратно, но силёнок у омеги, который три дня маковой росинки во рту не держал, было маловато. Он пробовал тянуть её руками, пытался опереться о край стола, подпирал какой-то банкой... В его глазах впервые за долгое время появилось хоть какое-то подобие сосредоточенности. В итоге он встал на стул коленом, прижал один край ложки к сиденью и, используя закон рычага, навалился всем весом. Металл со скрипом поддался. Му Цин выпрямил её, насколько смог, и со скептическим взглядом вручил обратно альфе. — Умничка, — серьезно сказал Хуа Чэн. Цин промолчал, вытирая вспотевший лоб. — И что ты понял? — Хуа пытливо посмотрел на него. — ...Что ты странный, — выдохнул омега. Хуа Чэн невольно усмехнулся. Живой ответ! — Ну, хоть что-то. Значит, завтра будешь еще разгибать. — Не буду, — отрезал Цин. — Будешь, — Хуа Чэн мягко накрыл его ладонь своей. — Тебе надо понять, что это значит. Он замолчал, давая Цину возможность самому дойти до сути. — Ложка была сломана, — тихо пояснил Хуа. — Почти уничтожена. Ты был уверен, что у тебя не хватит сил. Но ты нашел способ. Ты приложил усилия, и теперь она снова может служить по назначению. Понимаешь, о чем я? Цин посмотрел на кривоватую, исцарапанную ложку в руках Хуа Чэна. — Она всё равно уродливая, — прошептал он. — На ней следы. — Следы — это память о том, что она выдержала, — Хуа Чэн поднес ложку к тарелке с супом. — А теперь ешь. Если ты не заправишь «рычаг» топливом, завтра ты не согнешь даже бумагу. Это компромисс: ты ешь, а я завтра не заставляю тебя убирать весь дом. Идет? — Не идет, — отрезал Цин, упрямо отодвигая тарелку. — Господи, дай мне сил... — Хуа Чэн потер переносицу, чувствуя, как терпение начинает медленно плавиться. — Значит, ты вообще ничего не понял, да? — А что я должен был понять?! — Цин вдруг вспыхнул, и в его голосе впервые за долгое время прорезалась живая злость. — Ты что, великий философ? Намекаешь, что меня согнули и мне теперь надо из кожи вон лезть, чтобы разогнуться? Не хочу! Всё... отстань от меня! — Я не совсем это имел в виду, — спокойно ответил Хуа, не давая его гневу зажечь свой собственный. — А что тогда?! — То, что ты думаешь, будто у тебя никого нет, еще не значит, что это правда. Просто нужно посмотреть в другую сторону, и там ты кого-то найдешь. Понимаешь? Цин хныкнул, и его плечи снова поползли вниз. — Я не хочу снова наступать на те же грабли. Где гарантия, что ты не играешь со мной точно так же, как он?! — Я вроде не такой, как он. Как минимум, я не покупаю тебе плюшевых зайцев вместо того, чтобы поговорить о деле. — А он что, выглядел мудаком?! — Цин сорвался на крик, и из глаз снова брызнули слезы. — Он меня так лелеял! Меня в жизни так не нежили! Откуда мне было знать?! Ты предлагаешь мне снова прыгнуть в пропасть и ждать — поймаешь ты меня или нет?! Хуа Чэн вдруг негромко рассмеялся. Этот смех был не издевательским, а скорее коротким выдохом облегчения от того, что омега наконец-то начал огрызаться. — Что смешного? — Цин зарыдал с новой силой. — Почему ты смеешься надо мно-о-ой? — Потому что ты мыслишь слишком поверхностно, — Хуа Чэн откинулся на спинку стула. — Объясни! Я не хочу думать, у меня голова болит! — Да ты просто хочешь помереть с голоду, я знаю, — Хуа серьезно посмотрел ему в глаза. — Ты либо объясняешь, либо я ухожу! Прямо сейчас! — Я говорю о том, — Хуа Чэн заговорил медленно, чеканя каждое слово, — что ты потерял человека, и тебе больно. Это факт. Но пока ты сам не начнешь что-то делать, эта боль никуда не уйдет. Вокруг тебя есть люди, готовые помочь, но если ты сам не захочешь помочь себе, никто за тебя этого не сделает. Ты важен, Цин. Важен многим. И если список твоих знакомых сейчас заканчивается на мне и Ши, это не значит, что ты одинок. Ты не обязан мне доверять. Вообще. Можешь считать меня последним подонком, но если ты попросишь о помощи — я помогу. Просто так. Без «шаурмяо» и ложных обещаний. Цин замолчал. Тишина на кухне стала такой густой, что её можно было резать ножом. Он смотрел на Хуа Чэна пару секунд — долгих, тяжелых секунд — а потом его лицо снова смялось, и он судорожно всхлипнул. — Иди сюда, — не выдержал Хуа. Он поднялся и притянул омегу к себе, заключая в крепкие, надежные объятия. Цин уткнулся ему в грудь, и на этот раз он не пытался вырваться. Он просто плакал — уже не от отчаяния, а от того, что его наконец-то услышали не как «милую игрушку», а как человека, которому действительно чертовски страшно. Хуа Чэн уже собирался что-то ответить, как его взгляд зацепился за то, как Цин судорожно дернул рукой, пытаясь поглубже спрятать запястье в широкий рукав. Внутри у альфы всё похолодело. — Покажешь? — голос Хуа стал тихим и серьезным. Цин замялся, поджимая губы и стараясь не смотреть в глаза. — Не буду ругать, честно, — добавил Хуа, протягивая руку ладонью вверх. Омега помедлил, но всё же медленно протянул руку. Хуа аккуратно отодвинул рукав, и его глазам предстали свежие, еще воспаленные красные полосы. Они не были глубокими, но их было много — хаотичные следы того, как Цин пытался заглушить душевную боль физической. — Чудо ты... горемычное, — выдохнул Хуа Чэн. — Идем. Он не стал читать нотаций. Он просто взял его за здоровую часть руки и привел в ванную. Усадил на край кафельной чаши, а сам достал из шкафчика аптечку. — Потерпи, будет щипать, — предупредил он, смачивая ватку антисептиком. Цин шмыгнул носом и сильно зажмурился, когда жжение обожгло кожу. Он терпел пару секунд, а потом всё-таки не выдержал: — Ай! А ну хватит, больно же! — «Хватит» будет тогда, когда ты перестанешь так делать, — строго, но без злобы отрезал Хуа. Он чуть подул на царапины, чтобы остудить кожу, и начал методично накладывать чистый бинт. Его пальцы, сейчас двигались с удивительной нежностью, что Хуа сам удивился себе. — Так, чудо. Не делай так больше, пожалуйста, мгм? — Хуа закрепил край бинта и поднял на него взгляд. — Ты правда думаешь... что меня кто-то будет любить? — вдруг спросил Цин. В этом вопросе было столько детской надежды и взрослого отчаяния, что Хуа на мгновение замер. — Всё возможно, — уклончиво, но твердо ответил он. — А за что меня можно любить? Хуа Чэн задумался, глядя на это хрупкое создание перед собой. — Ну... за упрямство. За доброту, которую ты умудрился сохранить, несмотря на всё. За трудолюбие. А вообще... Любить можно не «за что-то». Любить можно просто так. Потому что ты — это ты. Цин недоверчиво хмыкнул, в его глазах промелькнула слабая тень иронии. — Ты точно философских книжек перечитал. — Возможно... — Хуа Чэн невольно улыбнулся, оценив его попытку сострить. — Кушать-то будем теперь? Цин моментально вернул себе прежнюю маску. — Н-н. Хуа вздохнул, убирая аптечку. На сегодня лимит психологического давления был исчерпан. Силой он его кормить не станет — Хэ Сюань прав, это только всё испортит. — Ладно, черт с тобой, — он потрепал омегу по плечу. — Иди спать. Но если завтра упадешь в обморок прямо в гостиной, я вызову врача, и он вставит тебе зонд. Это мой «философский» ультиматум. Понял? Цин ничего не ответил, конечно же, что и следовало ожидать.

***

Цин стоял в дверях кабинета Хуа Чэна, прижимая к груди то самое тяжелое одеяло. Он выглядел маленьким и совершенно потерянным, словно всё, что удерживало его в вертикальном положении — это пушистый комок ткани в руках. Хуа Чэн поднял взгляд от бумаг и сразу всё понял. Внутри него поднялась волна протеста: ему не нравилась эта привычка. Для него этот кокон был не защитой, а мягкой удавкой, которую Фэн Синь затянул на шее Цина, лишая его воли и взрослости. — Нет, Цин. Положи одеяло, — твердо сказал Хуа, возвращаясь к документам. — Пожалуйста... — голос омеги дрогнул. — Цин-а, послушай меня. Тебе не нужно это, чтобы уснуть. Ты не личинка и не вещь. Ты человек, и ты в безопасности. Просто иди и ляг в кровать нормально. Му Цин замер, и по его лицу пробежала судорога. Он не ушел. Он сделал шаг вперед, и первая слеза сорвалась с ресниц, мгновенно впитавшись в одеяло. — Пожалуйста... заверни, — он уже не просил, он умолял, и этот звук был полон такой невыносимой, детской паники, что у Хуа Чэна заложило уши. — Я не могу... мне холодно... там пусто... заверни меня! Цин начал всхлипывать, и его дыхание стало рваным. Он едва не уронил одеяло, потому что его руки начали дрожать слишком сильно. Для него это не было капризом. В его сломанном сознании «шаурмяо» было единственным доказательством того, что мир его не раздавит, что его кто-то «держит». Хуа Чэн смотрел на него, сжимая ручку так, что та едва не лопнула. Он хотел как лучше. Он хотел вылечить. Но сейчас, глядя на это рыдающее чудо, он понял, что ломает его еще сильнее. — Черт... ладно. Иди сюда, — выдохнул Хуа, отбрасывая бумаги. Он встал, подошел к Цину и забрал у него одеяло. Омега сразу как-то обмяк, послушно следуя за ним в гостевую. Хуа Чэн расправил ткань на кровати и жестом указал: «Ложись». Цин улегся, свернувшись в позу эмбриона. Хуа начал заматывать его — плотно, уверенно, именно так, как тот привык. Он чувствовал через ткань, как Му Цина бьет крупная дрожь. Когда «кокон» был готов, Хуа Чэн заправил края одеяла, оставляя снаружи только лицо омеги. Цин мгновенно затих. Он глубоко, судорожно вздохнул и уткнулся носом в складку ткани, прикрывая глаза. Дрожь начала медленно утихать. Хуа Чэн присел на край кровати, глядя на этот сверток. Ему было тошно от того, что он потакает этой привычке, но видеть Цина в таком отчаянии было еще невыносимее. — Доволен, бусинка? — тихо спросил он, убирая прилипшую к мокрому лбу омеги прядь волос. Цин едва заметно кивнул, не открывая глаз. — Спасибо... — прошептал он, и в этом шепоте было столько облегчения, что Хуа Чэн почувствовал себя одновременно и героем, и соучастником преступления Синя. — Спи давай, — Хуа вздохнул, понимая, что впереди у них еще долгие месяцы борьбы с этими «фантомными болями». — Но завтра мы попробуем спать без этого. Договорились? — Нет, — отрезал Цин из своего кокона, глядя на Хуа исподлобья. — Да, — спокойно парировал Хуа Чэн. — Нет. — Да-а. — Нет! Хуа Чэн покачал головой, едва сдерживая усмешку. — Вот же упрямый комок... — Хуа? — голос Цина вдруг стал серьезным, лишенным недавнего капризного тона. — Ну что еще? — У меня... есть зарплата? Или я работаю просто за еду и жилье? Хуа Чэн на мгновение нахмурился, искренне удивленный тем, что Цин вообще об этом спросил. — Будет тебе зарплата, конечно. Ты же не раб, чтобы только за еду работать. С чего такие мысли? Цин отвел взгляд, уткнувшись носом в край одеяла. — Ты можешь просто... купить мне кролика. И не платить какое-то время. — Кролика? — Хуа приподнял бровь. — Живого, что ли? Этого еще не хватало, он же мне весь дом изгрызет. — Н-н, — Цин качнул головой в свертке. — Плюшевого. — Игрушку? — Хуа Чэн не удержался от легкого смешка. — А... зачем? Ты же взрослый парень, Цин-а. Цин посмотрел на него так, будто Хуа только что сморозил величайшую глупость в истории человечества. — Ничего ты не понимаешь... И вообще, у меня детства не было. — Аргумент... — признал Хуа, и тень улыбки сошла с его лица. — И может... может, у меня травма! — Цин начал распаляться, насколько позволяло скованное одеялом положение. — Может, я хочу хоть сейчас побыть ребенком! — Ути бозе мой, — не выдержал Хуа, глядя на это «грозное» зрелище. Му Цин посмотрел на него максимально хмуро и сердито. Учитывая, что из тугого рулона одеял торчала только его взъерошенная голова, выглядело это настолько комично, что Хуа Чэн едва не расхохотался в голос. — Ну ладно, ладно, комочек, не злись, — он примирительно поднял ладони. — Я просто правда не сразу понял, зачем он тебе. — Ну, он мягкий... — уже тише пробормотал Цин, окончательно смутившись. — Обнимать можно. Когда... ну, когда пусто совсем. — Ты так важно об этом говоришь, — мягко заметил Хуа. Цин шмыгнул носом и уставился в стену. — У меня должно быть хоть что-то важное. Свое. Хуа Чэн сдался окончательно. Против такой логики у него не было оружия. — Ладно. Будет тебе кроля. Самый лучший и мягкий, какого только найду в этом городе. Так что не хмурься, комочек, мгм? Отдыхай. Он поднялся, поправил «шаурмяо» по краям и вышел, уже прикидывая в уме, где в двенадцать ночи можно достать приличную плюшевую игрушку, за которую омежья душа была бы спокойна.