В ладонях альфы

Утро началось по кругу. Хуа Чэн снова пытался уговорить Цина съесть хотя бы пару ложек каши, но омега лишь плотнее сжимал губы и качал головой. В конце концов, Хуа сдался, боясь снова довести его до истерики. Чтобы хоть как-то занять парня, он попросил его помыть посуду, а сам сел в гостиной, мучительно соображая, как быть дальше. Закончив с посудой, Цин молча, как тень, побрел в зал. Он двигался медленно, почти не отрывая ног от пола. Со стороны казалось, что он тает — осунувшееся лицо, бледная, почти прозрачная кожа и пустой взгляд. Он буквально пропадал на глазах, превращаясь в призрака самого себя. Хуа Чэн погрузился в свои мысли, когда тишину дома внезапно прорезал глухой, тяжелый «бабах». Сердце альфы пропустило удар. Он рванул в зал и замер: Цин лежал на ковре рядом с журнальным столиком. Он не был в глубоком обмороке, но его глаза едва приоткрылись, и он медленно, заторможенно моргал, не в силах даже поднять руку. — Твою мать! — Хуа Чэн смачно сматерился, падая перед ним на колени. — Цин! Слышишь меня? Омега что-то невнятно пробормотал, но сфокусировать взгляд так и не смог. Организм, истощенный голодом и бесконечным стрессом, просто сдался. Хуа Чэн не стал ждать. Он подхватил легкое, пугающе невесомое тело на руки. Цин даже не сопротивлялся, его голова безвольно упала на плечо альфы. Не теряя ни секунды на поиски обуви или куртки для себя, Хуа в чем был выскочил к машине. Он уложил омегу на заднее сиденье и, сорвав с места автомобиль с визгом шин, погнал в ближайшую частную клинику. В голове билась только одна мысль: «Дурак ты, Цин... Ну какой же ты упрямый дурак». В больнице всё прошло не так гладко, как надеялся Хуа Чэн. Из-за сильного истощения вены у Му Цина спрятались, а сам он, находясь в полубреду и слабо понимая, где находится, начал отбиваться от медсестер, судорожно прижимая руки к груди. Хуа Чэну пришлось вмешаться. Он сел на край кушетки, перехватил рукой плечи омеги и притянул его к себе. — Тихо, тихо, бусинка... это я, — шептал он, накрывая ладонью его ледяные пальцы. Только когда Хуа начал мерно гладить его по голове, пропуская путаные пряди сквозь пальцы, и крепко сжал его ладонь, Цин постепенно обмяк. Он затих, уткнувшись лбом в плечо альфы, и позволил врачам наконец поставить капельницу. Через пару часов, когда раствор глюкозы немного привел Цина в чувство, в палату зашел дежурный врач. Он выглядел суровым и уставшим. — Вы понимаете, что довели себя до критического состояния? — врач не стеснялся в выражениях, глядя в медицинскую карту. — Анорексия на почве стресса? Если вы еще раз поступите к нам в таком виде, я буду обязан подать документы на вашу госпитализацию в психиатрический стационар. Вы себя просто убиваете. Цин, услышав слово «психушка», побелел еще сильнее. Он инстинктивно вжался в спинку кровати, пытаясь буквально спрятаться за широкую спину Хуа Чэна, который сидел рядом. Он вцепился в рукав его пиджака, как за единственную защиту. Хуа Чэн, почувствовав этот жест, мгновенно сменил гнев на милость. Он мягко отстранил врача, прерывая его гневную тираду. — Доктор, достаточно. Я услышал вас, — голос Хуа был тихим, но в нем прозвучала такая сталь, что медик сразу притих. — У омеги тяжелый период. Я лично прослежу за его питанием и состоянием. Психушка ему не поможет, ему нужен покой. Врач вздохнул, понимая, что спорить с таким альфой бесполезно. В итоге он выписал рецепт на сильные антидепрессанты и отпустил их домой под ответственность Хуа Чэна. Когда они остались одни, Хуа повернулся к Цину. Тот всё еще мелко дрожал, глядя на свои забинтованные запястья. Альфа присел перед ним на корточки, чтобы их глаза были на одном уровне. — Ну чего ты, маленький? Напугался? — Хуа Чэн заговорил непривычно нежно, убирая испарину с его лба. — Никто тебя никуда не сдаст. Я обещал, помнишь? Цин шмыгнул носом, глядя на него с мольбой. — Ты... ты правда присмотришь? — прошептал он. — Присмотрю. Буду кормить, лечить и, если надо, заставлять пить эти таблетки. Ты главное больше не падай, ладно? А то я так инфаркт получу раньше. Хуа помог ему подняться, бережно придерживая за талию. Теперь у него на руках был не просто «сотрудник», а официально признанный пациент, за которого он отвечал головой. Дома атмосфера изменилась. Пугающий обморок в зале стряхнул с Хуа Чэна остатки строгости. Он сварил легкий, ароматный куриный бульон и принес его в комнату. Цин уже ждал его, привычно закутавшись в свой плотный кокон из одеял, торчала только макушка и кончик носа. Начался привычный ритуал: Хуа подносил ложку, Цин отворачивался. Уговоры, логические доводы, мягкие просьбы — ничего не работало. Прошло пятнадцать минут. Хуа Чэн, уже изрядно измотанный этим противостоянием, вдруг вспомнил слова Хэ Сюаня о «максимуме нежности». Он посмотрел на этот дрожащий сверток и предложил, почти не надеясь на успех: — А если я тебя на руках держать буду, пока буду кормить? К его огромному удивлению, Цин не стал спорить. Он замер на секунду, а потом едва заметно кивнул. Почти сразу. Хуа осторожно подхватил «шаурмяо» вместе с омегой внутри и пересадил к себе на колени, прижимая к груди. Цин был легким, как птичка, и в этом коконе казался совсем крошечным. Кормление началось, но шло оно... вызывающе медленно. Цин жевал каждую каплю бульона так долго, словно это был сложный деликатес из пяти блюд. Хуа Чэн терпеливо держал ложку, наблюдая за этим процессом, пока до него не начало доходить. — Ты что, специально так долго ешь, чтобы я тебя не отпускал? — с легкой усмешкой спросил он. Цин мгновенно замер. Он не поднял глаз, но Хуа увидел, как кончики его ушей, торчащие из-под волос, стремительно покраснели. Этот смущенный, пристыженный взгляд, уткнувшийся в воротник рубашки альфы, выдал его с потрохами. Ему просто было слишком тепло и спокойно в этих руках, и он боялся, что как только тарелка опустеет, его снова положат в холодную кровать одного. Хуа Чэн почувствовал, как в груди что-то болезненно кольнуло. Он крепче прижал сверток к себе, устраиваясь поудобнее. — Глупое ты чудо, — выдохнул он, коснувшись губами виска омеги через ткань. — Кушай нормально, не мучайся. Я не буду тебя отпускать. Даже когда доешь, посидим еще, обещаю. Цин после этих слов заметно расслабился. Дело пошло быстрее. Он послушно открывал рот, принимая бульон, и впервые за долгое время его лицо не выглядело таким мертвенно-бледным. Хуа Чэну пришлось на деле доказать, что его слову можно верить. Он действительно просидел в кресле, прижимая к себе сверток с омегой, добрые два часа. Он специально засек время по настенным часам, чувствуя, как затекает рука, но не позволяя себе даже пошевелиться, чтобы не спугнуть тот хрупкий покой, который наконец воцарился в душе Цина. Дыхание омеги постепенно выровнялось, стало глубоким и мерным. Когда Цин окончательно задремал, Хуа предельно осторожно перенес его на кровать. Настало время самого сложного — первой таблетки. Хуа аккуратно приподнял голову спящего, заставил его рефлекторно сглотнуть лекарство, запив водой. Цин лишь на мгновение нахмурился во сне, но не проснулся. Затем Хуа Чэн достал из-за спины сюрприз — большого, невероятно мягкого плюшевого кролика. Он аккуратно подсунул игрушку под руку омеге. Цин, почувствовав под пальцами нежный мех, инстинктивно прижал кролика к себе и открыл глаза — затуманенные, сонные, но уже не такие пустые. Увидев игрушку, Цин снова шмыгнул носом. Крупная слеза скатилась на длинное ухо плюшевого зверя. — Ну всё, всё... — прошептал Хуа, погладив его по плечу. — Кроля на месте, кушать ты начал, лекарство выпил. Всё же хорошо теперь, правда? Цин ничего не ответил, лишь едва заметно кивнул, глубже зарываясь лицом в мех игрушки, и через минуту окончательно провалился в глубокий сон без кошмаров. Хуа Чэн выпрямился, чувствуя, как ноют мышцы спины после двухчасового сидения в одной позе. Он вышел из комнаты, тихо прикрыв дверь, и прислонился к ней лбом в коридоре. «Господи, как сложно...» — пронеслось в голове. Он руководил целым теневым сектором города, ворочал миллионами, но накормить одного упрямого омегу и выбрать правильного зайца оказалось самым выматывающим заданием в его жизни. И самое пугающее было в том, что он был готов повторить это завтра. И послезавтра. Хуа Чэн вышел на балкон, подальше от спальни, где спал Цин, и набрал Хэ Сюаня. На звонок ответил громкий и взволнованный голос Ши Цинсюаня — видимо, он буквально выхватил трубку у своего альфы. — Хуа-сюн! Как он? Он поел? Он больше не плакал? Я хотел приехать, но Хэ-сюн сказал, что вам нужно побыть вдвоем... — Поел, — выдохнул Хуа, потирая переносицу. — И в обморок упасть успел. В больницу возил. Сейчас спит, на таблетках. Цинсюань, дай трубку Хэ, мне нужно с ним поговорить как с врачом. В трубке послышалась возня, ворчание Хэ Сюаня, и наконец его холодный, спокойный голос: — Слушаю. Что не так? После такого кризиса обморок — это ожидаемо. — Не в обмороке дело, — Хуа Чэн понизил голос. — Хэ, он попросил купить ему плюшевого кролика. И чтобы я кормил его на руках, как маленького. Он буквально требует, чтобы я заматывал его в кокон и нянчился с ним. Меня беспокоит это стремление... он ведет себя как ребенок. Это вообще нормально? Его мозг не поплыл окончательно? Хэ Сюань на том конце долго молчал, слышно было только, как он размеренно дышит. — Это называется регрессия, Хуа, — наконец произнес он. — Психика Цина защищается. Он пережил столько дерьма в борделе, а потом этот Синь со своими «нежными цветочками» добавил масла в огонь. Сейчас, когда его мир рухнул, его сознание откатилось к той точке, где он чувствовал себя в безопасности — в детство. Или в состояние полной зависимости. — И что мне делать? — Хуа Чэн нахмурился. — Потакать этому? — Сейчас — да, — отрезал Хэ Сюань. — Если ты сейчас начнешь заставлять его «быть мужиком» и проявлять характер, он просто сломается. Ему нужно добрать ту любовь и заботу, которой у него не было. Он должен убедиться, что ты не выкинешь его, даже если он будет беспомощным. Постепенно, когда таблетки подействуют и он почувствует почву под ногами, он сам начнет «взрослеть» обратно. Но не торопи его. — Это чертовски сложно, — признался Хуа. — Я чувствую себя то ли отцом, то ли воспитателем. — Ты чувствуешь себя тем, кто ему нужен, — хмыкнул Хэ. — Главное, не давай ему заиграться в это на годы. Но кролик и «шаурмяо» — это сейчас его лекарство похлеще антидепрессантов. Терпи, Чэнчжу. Ты сам в это ввязался. Хуа Чэн отключил вызов и посмотрел через стекло в темную гостиную. На диване лежал забытый пакет из магазина игрушек. — Регрессия, значит... — прошептал он. — Ладно, «папочка» так «папочка». Лишь бы ты жил, упрямое ты чудо... когда я стал таким мягкотелым? Наверное когда ты мне свои конфетки на празднике отдавал.

***

Утро в доме Хуа Чэна впервые за долгое время началось не с истерики, а с сонной, почти уютной тишины. Цин сидел на стуле, буквально утопая в объятиях своего нового плюшевого защитника. Огромный кролик занимал едва ли не больше места, чем сам омега, но Цин прижимал его к себе так крепко, словно это был спасательный круг. Хуа Чэн, закатав рукава рубашки, сосредоточенно «перерывал» холодильник, пытаясь составить меню, которое не вызвало бы у пациента отторжения. — Ты рыбку ешь? — спросил он, приподнимая упаковку лосося. Цин неопределенно пожал плечами, не выпуская зайца из рук. — Ну, попробуем... — пробормотал Хуа. — Чем бы тебя сейчас накормить, чтобы ты снова не превратился в прозрачное привидение? Омега в ответ только сладко зевнул, прикрыв рот лапкой кролика. — Очень надеюсь, что сегодня ты поешь сам, — добавил Хуа Чэн, доставая сковородку. Цин тут же демонстративно надул губы, и в его глазах промелькнула та самая «детская» обида, о которой предупреждал Хэ Сюань. — Бусинка, я всё понимаю, — Хуа вздохнул, поворачиваясь к нему. — Но мне же и на работу ходить надо. Ты что, будешь весь день сидеть голодным и ждать, пока я вернусь и возьму тебя на ручки, чтобы покормить? Это не дело. Цин на мгновение задумался, осознавая логику альфы, и посильнее уткнулся носом в мягкий мех зайца. Он выглядел так, будто торговался сам с собой. — Давай так: ты ешь сам, а я... — Хуа Чэн замялся, лихорадочно соображая, чем можно подкупить это чудо. — Э-э... Цин замер и выжидательно уставился на него поверх кроличьих ушей. — Ну... поощрять тебя сладким — не лучшая идея, врачи запретили сахар килограммами... — Хуа потер затылок. — Не знаю... Могу в лоб чмокнуть, если тарелка будет пустой. Идет? Цин серьезно обдумал предложение. Через пару секунд он едва заметно, но уверенно кивнул. — Слава богу, — тихо выдохнул Хуа Чэн. Оказалось, что «валюта» в виде нежности работает куда лучше денег. — Так, рыбка — это на обед... А сейчас чем тебя заправить? Кашу сварить? Цин тут же поморщился, и на его лице отразилось такое искреннее отвращение, что Хуа сразу всё понял. — Ну да, наелся ты в борделе этой каши на три жизни вперед... — сочувственно кивнул он. — Пу-пу-пу... Омлет с колбасой? Цин на секунду задумался, прислушиваясь к своим ощущениям, и кивнул. — Отлично. Помидоры класть? Омега снова кивнул, уже с чуть большим интересом наблюдая за манипуляциями альфы у плиты. «Слава небесам, ты хотя бы начал выбирать еду», — подумал Хуа Чэн, разбивая яйца в миску. Впервые за эти дни у него появилось чувство, что они не просто топчутся на месте, а делают маленький, неуверенный шаг к нормальной жизни.