В ладонях альфы

Прошло три недели. Для Хуа Чэна они стали настоящим марафоном на выносливость между ролью сурового босса в офисе и «профессионального обнимателя» дома. Но результат был налицо. Благодаря таблеткам Цин перестал напоминать натянутую струну, которая вот-вот лопнет. Его взгляд стал чуть теплее, а приемы пищи — стабильнее, хоть «ритуал поцелуя в лоб» за пустую тарелку всё еще оставался в силе. Хуа Чэн скептически относился к химии, но, видя, как омега перестал вздрагивать от каждого шороха, признал: «Слава таблеточкам». Еще одной важной частью реабилитации стала «терапия запахом». По совету Хэ Сюаня, Хуа начал буквально «пропитывать» Цина собой. Поскольку своего гардероба у омеги почти не было, он постоянно ходил в огромных толстовках Хуа. Омега в них просто тонул, зато густой, терпкий аромат альфы окутывал его, как невидимое защитное поле. Это работало: мозг Цина постепенно «перепрограммировался», начиная ассоциировать безопасность и спокойствие не с Фэн Синем, а с Хуа Чэном. — Так, бусинка, подъем, — Хуа заглянул в комнату, где Цин как раз пытался закатать слишком длинные рукава черного худи. — Мы едем в торговый центр. Цин замер, удивленно моргая. — Зачем? — Затем, что ты не можешь вечно ходить в моих вещах, хотя они тебе и чертовски идут, — усмехнулся Хуа. — Нам нужно купить тебе одежду. Свою. И кролику, если захочешь, какой-нибудь шарфик найдем. Цин прижал к себе плюшевого зверя, который стал его постоянным спутником даже в коротких перемещениях по дому. — А деньги?... — тихо пробормотал он. — Если это тебя так сильно беспокоит, — Хуа подошел и привычно коснулся ладонью его щеки. — вычту из зарплаты. Цин помедлил, а потом послушно кивнул. Выход в большой мир был для него непривычным и немного пугающим, но доверие к Хуа, выстроенное за эти недели на бульонах и долгих часах сидения на руках, было сильнее тревоги. В торговом центре Хуа Чэн вел себя как настоящий ледокол. Он уверенно прокладывал путь сквозь толпу, одной рукой придерживая Цина за плечо, словно закрывая его от остального мира. Цин, в свою очередь, вцепился в рукав пиджака альфы, поминутно поправляя капюшон своей (а точнее, Хуа-чэновой) толстовки, стараясь спрятать лицо. — Смотри, — Хуа остановился у витрины с мягкими, уютными вещами пастельных тонов. — Выбирай что нравится. Любой цвет, любой фасон. Сегодня мы тратим твою «зарплату» за три месяца вперед. Цин несмело коснулся вешалки с нежно-голубым свитером. Он выглядел таким непривычно нарядным и... чистым. В борделе всё было вызывающим, у Фэн Синя — подчеркнуто дорогим, а здесь Хуа предлагал ему просто выбрать то, что будет удобно. — А можно... — Цин замялся, потянув Хуа за рукав. — Можно мне что-то такого же цвета, как твои рубашки? Ну... красное или черное? Хуа Чэн удивленно приподнял бровь, а потом тепло рассмеялся. — Хочешь быть похожим на меня? Ну дерзай, комочек. Давай соберем тебе гардероб настоящего младшего босса. Торговый центр, сверкающий зеркалами и дорогими витринами, казался Цину одновременно знакомым и чужим. Когда он тихо сказал Хуа, что Фэн Синь водил его именно сюда, альфа лишь хмуро кивнул. Для элиты города это место было чем-то вроде закрытого клуба, где шопинг превращался в ритуал. Хуа Чэн, выросший в гораздо более суровых условиях, не понимал прелести бесцельного хождения по бутикам, но ради Цина готов был терпеть. Он с удивлением и скрытой гордостью наблюдал, как омега постепенно перестает вжиматься в его плечо. Цин начал сам подходить к вешалкам, придирчиво щупать ткань и даже — впервые за долгое время — самостоятельно принимать решения. «Надо же, как на него подействовал этот выход», — подумал Хуа, расслабившись. Но стоило им выйти из очередного магазина, как идиллия рухнула. Цин, увлеченный разглядыванием новой покупки, не заметил идущего навстречу мужчину и врезался в него. Секундное замешательство — и в нос ударил знакомый запах. Терпкий, властный, когда-то казавшийся «солнечным», а теперь вызывающий лишь глухую тошноту. Фэн Синь стоял перед ним, такой же безупречный и холодный. Хуа Чэн мгновенно оказался рядом, его рука легла на плечи Цина тяжелым, защитным жестом. Вокруг альфы начала сгущаться такая аура, что случайные прохожие инстинктивно ускоряли шаг. Цин замер, глядя на Синя широко открытыми глазами. В голове пронеслась дурацкая мысль: «Это таблетки... это просто галлюцинация». — А тебя, судя по запаху, еще не загоняли в борделе, — Синь усмехнулся, бросив скептический и пренебрежительный взгляд на Хуа Чэна. — Нашел себе нового «папочку»? Хуа Чэн почувствовал, как ярость затапливает сознание, но голос его остался ледяным: — Цин, идем. Не говори с этим мусором. — Не обижайся, котинька, — продолжал Синь, даже не глядя на Хуа, словно тот был просто пустым местом. — Такова жизнь. Ты же знаешь, игрушки иногда меняют владельцев. Внутри Цина что-то с оглушительным треском лопнуло. Вся эта ложная забота, кролики и сладкие слова — всё это сейчас вылилось в одну огромную, черную обиду. Его не просто бросили, его даже сейчас не считали за человека. — Ты серьезно? — прошептал Цин. И прежде чем Синь успел ответить или Хуа успел увести его, Цин сделал шаг вперед. Размахнувшись от самого плеча, он влепил альфе такую пощечину, что звук удара эхом разнесся по галерее. У Хуа Чэна, видевшего в жизни немало драк, натурально глаза на лоб полезли. Он ожидал слез, истерики, обморока — чего угодно, только не этого хлесткого, яростного удара. — Схавай, придурок! — выплюнул Цин, и его голос больше не дрожал. Он сам, не дожидаясь реакции ошарашенного Синя, мертвой хваткой вцепился в руку Хуа Чэна и потянул его за собой к выходу. Хуа Чэн шел за ним, едва поспевая, и чувствовал, как внутри него зарождается дикий, безумный восторг. Этот «комочек» только что показал зубы. И это было самое прекрасное зрелище за всю неделю. Хуа Чэн остановился прямо посреди торговой галереи, игнорируя недоуменные взгляды прохожих. Он смотрел на Цина так, словно тот только что в одиночку разогнал бандитскую группировку. Шок постепенно сменялся диким восторгом. — Цин? — позвал он, до сих пор не веря своим глазам. Омега замер возле какой-то витрины. Боевой запал начал стремительно остывать, уступая место осознанию содеянного. Рука Цина, которой он ударил Синя, заметно задрожала, а сам он начал нервно оглядываться по сторонам. — Я... я не знаю, что на меня нашло, — пробормотал он, глядя на свою покрасневшую ладонь. — Он же... он же альфа, он может... — Да нет, — Хуа Чэн шагнул к нему и, не удержавшись, широко улыбнулся. — Это было просто круто. Цин недоверчиво поднял на него взгляд: — Да? Ты не злишься? — Чертовски круто! — Хуа положил руки ему на плечи, заглядывая в глаза. — Ты молодец. Оказалось, под этой толстовкой прячется боевой и очень сильный омега. Цин впервые за день улыбнулся — не робко, а по-настоящему, с искоркой триумфа в глазах. — Нас вообще-то... прилично на танцах гоняли в борделе, — признался он. — Сила удара должна быть поставлена. — Значит, он получил ровно то, что заслужил, — Хуа одобрительно кивнул. — Умничка. Правильно, нечего из-за таких расстраиваться. Знаешь что? Давай мы в честь этого купим что-нибудь особенно вкусненькое. Что ты хочешь? Цин моргнул, переваривая услышанное. — Прямо в честь того, что я ему врезал? Торжественный ужин в честь пощечины? — Именно! — Хуа Чэн был готов горы свернуть. — Ты даже не представляешь, как это выглядело со стороны. Настоящее искусство. Слушай, я за такой перформанс готов тебя сегодня весь вечер на руках носить! Он уже приготовился подхватить «шаурмяо-партизана», но Цин вдруг мягко отстранился и покачал головой. — Да... нет, не нужно. Я сам дойду. У Хуа Чэна случился «двойной шок». Омега, который еще вчера не мог шага ступить без кокона и чужих рук, сейчас стоял ровно, с гордо поднятой головой, и отказывался от «регрессии». — Хочу тортик, — твердо добавил Цин. — Огромный. С ягодами. «Да я тебе сейчас хоть кондитерскую фабрику куплю», — подумал Хуа Чэн, чувствуя, как его тактика «максимальной нежности» дала неожиданный и мощный результат. — Пойдем за тортиком, — Хуа подставил ему локоть. — Выбирай самый большой. Ты сегодня заслужил не просто десерт, а медаль за отвагу.

***

— Ты долго еще будешь меня хвалить? — спросил Цин, когда они уже сидели в машине. В голосе омеги слышалось легкое ворчание, но уголки губ все равно подергивались в улыбке. Это был, наверное, двадцатый раз за последние полчаса, когда Хуа назвал его молодцом. — Я просто до сих пор в легком шоке, — честно признался Хуа, выруливая с парковки. — Приятном шоке. — Я... тоже, — Цин опустил взгляд на свои колени, на которых теперь покоился пакет с тем самым ягодным тортом. — Ты знаешь, что ты очень сильный, да? — Хуа Чэн стал серьезным, мельком глянув на омегу. — И я не только про физическую силу после танцев. Ты ментально сильный. А еще ты очень умный, образованный человек. В своем возрасте ты столько всего знаешь и умеешь... Я уверен, ты любого, даже самого крутого альфу, в какую-нибудь стратегическую игру обыграешь. Тебе нужно чаще об этом вспоминать, Цин. Не давай никому убеждать тебя в обратном. Цин вздохнул, потирая рукав своей новой кофты. — Да знаю я... Просто... Не знаю, что на меня нашло. Наверное, со стороны это выглядело глупо. По-детски. — Да брось, всё нормально. Это выглядело как заслуженный финал, — отмахнулся Хуа. — Это таблетки так подействовали...? — вдруг тихо спросил омега. — Я стал какой-то... агрессивный? — Ну... вообще-то у них немного не такой результат, — усмехнулся Хуа Чэн. — Они просто убрали ту завесу ужаса и апатии, которая мешала тебе реагировать. Но ты же в курсе, что курс у тебя, слава богу, не пожизненный? Цин заметно оживился. — В курсе... А когда закончится? — Где-то через... недели две. Допьем упаковку, сходим к врачу, и если всё будет окей — завяжем с химией. Не переживай. Главное, скажи: ты спать-то лучше стал? — Мгм, — кивнул Цин. — Ну вот и всё. Всё нормально у нас будет, — Хуа Чэн уверенно крутанул руль, направляясь к дому. — У нас? — Цин зацепился за это слово, и в его голосе промелькнуло удивление, смешанное с какой-то затаенной надеждой. — Ну да, — Хуа бросил на него быстрый, но теплый взгляд. — Ты так-то со мной живешь. И судя по сегодняшнему дню, мы отличная команда. Один бьет, другой прикрывает. Разве нет? Цин промолчал, но по тому, как он поудобнее перехватил коробку с тортом и чуть расслабил плечи, было ясно: слово «у нас» ему чертовски понравилось.

***

Хуа Чэн не стал читать нотаций. Когда Цин снова появился на пороге с одеялом в руках, Хуа просто молча отодвинул ноутбук. Он видел, что омега смущен — он стоял, кусая губы, словно извиняясь за свою слабость после того, как днем строил из себя героя. — Иди сюда, — негромко позвал Хуа. Он привычно и ловко расправил ткань. Цин послушно улегся, и альфа снова превратил его в плотный, теплый кокон. В этот раз он делал это не с досадой, а с каким-то особым спокойствием. Если Цину сейчас нужно это «укрытие», чтобы не сойти с ума от тишины — значит, так тому и быть. Завершив ритуал, Хуа не ушел сразу. Он сел на край кровати и осторожно положил ладонь на макушку омеги. Цин замер, затаив дыхание, а потом едва слышно выдохнул, когда пальцы альфы начали мерно и ласково поглаживать его по голове, перебирая мягкие волосы. — Спи, — тихо сказал Хуа Чэн. — Сегодня был длинный день. Ты справился. Цин уткнулся носом в край одеяла, чувствуя, как от этого простого жеста по телу разливается тяжелое, сонное тепло. Пощечина в торговом центре дала ему почувствовать себя сильным, но эти поглаживания по голове давали ему нечто большее — чувство, что его не просто ценят за силу, но и берегут, когда силы заканчиваются.

***

Хуа Чэн спустился на первый этаж, тяжело опустился в кресло и уставился на свои руки. Он чувствовал себя так, словно его накрыло волной, которой он не ждал. Четыре недели. Всего четыре недели с того момента, как он забрал Му Цина у Синя. Срок смехотворный для каких-то глубоких чувств, но Хуа чувствовал, как внутри него всё перестроилось. Почему его так пробивает на нежность? Почему каждый раз, улавливая этот слабый, надломленный запах омеги — пахнущий уже не дорогими духами, а какой-то пыльной горечью и сиротством — он бессознательно «выпускает когти»? Хуа Чэн поймал себя на том, что теперь он окутывает дом своим феромоном не для того, чтобы доминировать, а чтобы создать вокруг Цина невидимый щит. Свой собственный, биологический «кокон», который был покрепче любого одеяла. «Это любовь?» — задал он себе вопрос и тут же поморщился. В его понимании любовь была чем-то монументальным. Это когда ты готов пулю поймать сердцем, когда готов в огонь пойти ради дорогого человека не взирая ни на что. Готов ли он умереть за этого колючего, вечно плачущего омегу? Хуа прикрыл глаза. Умирать не хотелось, но мысль о том, что кто-то снова сделает Цину больно, вызывала у него почти физическую тошноту и желание крушить стены. Его больше не бесило, что Цин медленно соображает. Его не раздражало, что он таскает его на руках по дому, как ребенка. Ему стало абсолютно плевать на немытую посуду и на то, что «работник» из Цина сейчас никакой. Он просто хотел, чтобы этот «комочек» перестал дрожать. «Если сомневаешься — значит не любовь», — так обычно пишут в пабликах и говорят в кино. Но Хуа Чэн понимал, что жизнь — штука гораздо более грязная и запутанная. Может, любовь начинается не с готовности умереть, а с готовности терпеть чужие капризы и искать плюшевого кролика среди ночи? Хуа-чэн за-пу-тал-ся. Окончательно и бесповоротно. Он говорил с Хэ Сюанем об этом, когда тот бесцеремонно, как и всегда, приперся к Хуа Чэну на работу. Хэ Сюань сначала замер, а потом начал смеяться. Это был тот самый редкий, сухой и ехидный смех, который всегда выводил Хуа Чэна из себя. — А я говорил! — выдавил из себя Хэ, вытирая несуществующую слезу. — Что ты говорил? — прорычал Хуа, запуская в него декоративной подушкой с кресла. — Конкретнее! Хэ Сюань ловко увернулся, и подушка просто сбила его на пол. Он так и остался сидеть на ковре, прислонившись спиной к дивану, но продолжал скалиться. Даже когда Хуа Чэн встал и навис над ним, пытаясь «вытрясти» правду, Хэ только загадочно отмахивался. — Подожди, Хуа. Просто подожди, — наконец серьезно сказал Хэ Сюань, поправляя воротник. — То, что ты чувствуешь — это может быть чистая биология. Ты доминантный альфа, а Цин сейчас в критическом состоянии. Твои инстинкты кричат тебе: «Слабый член стаи в опасности, накрой его собой». Это рефлекс, вшитый в ДНК. Хуа Чэн нахмурился, скрестив руки на груди. Теория про инстинкты ему нравилась больше, чем признание любви к «комочку». — Но... — Хэ Сюань поднял палец вверх. — Есть нюанс. Такая глубокая биологическая сцепка сейчас — редкость. Эволюция сделала нас цивилизованными, мы всё меньше поддаемся запахам и инстинктам. Если тебя так «прошибло» именно на него, значит, почва уже была готова. Любовь часто прорастает из этой самой биологии. Сначала ты хочешь его защитить, потому что он омега, а потом просыпаешься и понимаешь, что не можешь дышать, если он не в соседней комнате. Хуа Чэн молчал, обдумывая эти слова. Мысль о том, что он становится заложником собственных гормонов, его не радовала, но и отрицать очевидное было глупо. — Жизнь — штука непредсказуемая, — философски подытожил Хэ Сюань, поднимаясь с пола. — Может, через месяц ты его выставишь, а может, будешь кроликов ему покупать до конца жизни. Кстати, ты кролика-то нашел? — Нашел, — буркнул Хуа, отворачиваясь к окну. — Самого мягкого. — Ну-ну, — хмыкнул Хэ, направляясь к выходу. — Доминантный альфа, гроза города, бегает за плюшевыми ушами... Биология — страшная сила, Хуа-чжу. Страшная. Когда дверь за другом закрылась, Хуа Чэн еще долго смотрел на город. Он чувствовал, что Хэ Сюань прав в одном: сопротивляться этому бесполезно. Оставалось только наблюдать за тем, как этот странный, болезненный и нежный росток внутри него превращается во что-то большее.