В ладонях альфы

Месяц пролетел в каком-то странном, полусонном ритме. К лицу Цина понемногу начала возвращаться жизнь: мертвенная бледность сменилась здоровой кожей, хотя глаза всё еще оставались печальными и какими-то затаенными. Курс таблеток, который прописал врач, подошел к концу, и, к огромному облегчению Хуа Чэна, «отката» не случилось — омега не впал в новую истерику и не закрылся в ванной. Изменилось и его поведение. Цин перестал при каждом удобном случае лезть к альфе на руки или требовать внимания, словно его психика наконец-то нащупала под ногами твердую почву. Он стал спокойнее, тише, начал самостоятельно перемещаться по дому и даже иногда что-то готовить. Единственное, что осталось неизменным — это ритуал с одеялом. Каждый вечер Цин неизменно превращался в «шаурмяо», из которой торчал только кончик носа и уши того самого плюшевого кролика, с которым он теперь не расставался. Хуа Чэн, глядя на всё это, принял волевое решение. «К черту философию», — подумал он, закрывая очередной рабочий ноутбук. За этот месяц он так и не пришел к окончательному выводу. Любовь? Инстинкты? Просто привычка? Ответы ускользали, как песок сквозь пальцы. Каждый раз, когда он думал, что «вот оно», Цин делал что-то обыденное, и чувство высокого полета сменялось просто спокойным теплом. В итоге Хуа решил просто перестать об этом думать. Какая, в сущности, разница, как это называется, если им обоим так спокойнее? Цин вроде перестал плакать по ночам, в доме пахло едой, а не горем, а сам Хуа Чэн поймал себя на том, что спешит домой с работы гораздо охотнее, чем раньше. — Поживем — увидим, — пробормотал он, проходя мимо комнаты омеги и слыша оттуда тихое сопение. Он решил просто плыть по течению. Если это любовь — она никуда не денется. Если это просто временное затишье перед новой бурей — он встретит её во всеоружии. А пока... пока в его доме жил один упрямый «комочек», и этого было вполне достаточно для того, чтобы считать день удачным.

***

Хуа Чэн наблюдал за Цином последние несколько дней и видел, что омега начинает медленно «гаснуть» от монотонности. Стены роскошного дома, которые поначалу казались спасением, превратились в золоченую клетку. Цин поглощал книги с невероятной скоростью, но стоило ему закрыть последнюю страницу, как на лицо снова наползала та самая тень безучастности. Хуа понял: Цину нужно не просто «безопасное место», ему нужен смысл. Вечером Хуа зашел на кухню, где Цин меланхолично жевал пончик, глядя в окно на заходящее солнце. — Цин? — позвал альфа. Омега оторвался от своей трапезы, на его щеке остался след от сахарной пудры. — М? — В общем... я же уволил ту воспитательницу, помнишь? — Хуа присел на край стола, внимательно наблюдая за реакцией. Цин серьезно кивнул. Воспоминания о той женщине всё еще вызывали у него легкую дрожь, но он держался. — В детской группе сейчас завал. Не хватает людей, которым я мог бы доверять, — Хуа сделал паузу. — Ты детей вообще любишь? Цин снова кивнул, на этот раз увереннее. Его взгляд стал вопросительным. — Хочешь пойти в бордель воспитателем? К младшим? Цин от неожиданности замер, его рот приоткрылся, а пончик едва не выскользнул из пальцев. Он быстро моргнул, переваривая услышанное. Для него, человека, которого всегда считали «товаром», предложение стать тем, кто дает защиту, было чем-то запредельным. — А... правда? — прошептал он, и в его глазах впервые за долгое время вспыхнул настоящий, живой огонь. — Да. Зарплата будет выше, график нормальный, и возить тебя буду я. Согласен? — ДА! — почти выкрикнул Цин, вскакивая со стула. Хуа Чэн аж вздрогнул от такой резкой перемены. Он ожидал сомнений, страха или долгих раздумий, но омега светился так ярко, что в кухне, казалось, стало светлее. — Ого, — усмехнулся Хуа, чувствуя, как внутри разливается приятное тепло. — Ну, раз «да», то завтра поедем оформляться. Только учти, работа нервная, дети там... непростые. — Я справлюсь! — Цин решительно сжал кулаки. — Я знаю, что им нужно. Я точно знаю.

***

Хуа Чэн стоял в дверях, не решаясь нарушить эту идиллию. Вид Му Цина в традиционных одеждах заведения — тонких, летящих тканях, которые теперь сидели на нем не как на «лотке», а с достоинством — заставил сердце Хуа пропустить удар. Но больше всего его поразило то, как омега вписался в эту комнату. Цин, который еще месяц назад сам был похож на загнанного зверька, теперь был центром маленькой вселенной. Дети льнули к нему, как к единственному источнику тепла в этом холодном месте. Когда Хуа увидел, что дети вскочили от страха, он почувствовал укол совести. Он привык, что его боятся, но здесь, рядом с Цином, этот страх казался неуместным. — Ой, что вы, не надо! Садитесь, садитесь, — замахал руками Хуа Чэн, стараясь сделать свой голос как можно менее пугающим. — Всё нормально, я не кусаюсь. Честно. Дети переглядывались, не веря своим ушам: грозный директор, «хозяин», про которого нянечки рассказывали байки, вдруг улыбался и просил их сесть обратно. Му Цин подошел к нему, и Хуа заметил, как изменилась его походка — в ней появилась уверенность. Но стоило ему сделать шаг, как самый маленький мальчик, которому на вид было года три, вцепился в его штанину. Цин со вздохом, полным бесконечного терпения и нежности, подхватил малыша на руки, привычно усадив его на бедре. — Я справляюсь, — сказал он, глядя Хуа прямо в глаза. — Точно? — Хуа Чэн не мог перестать улыбаться. — Они же тебя замучают. — Они сладкие, — просто ответил Цин, поглаживая ребенка по спине. Малыш тут же уткнулся омеге в шею, чувствуя себя в полной безопасности. Хуа Чэн помрачнел, глядя на остальных детей. — Их успели купить, когда я еще не наладил дела в управлении... Предыдущее руководство не брезговало ничем. Цин прижал ребенка к себе чуть крепче. — Ну... теперь их уже никуда не деть. Им некуда идти. Но я тут всё проверил: персонал их не обижает, кормят хорошо. Отношение нормальное. — Это главное, — кивнул Хуа. — Если хоть кто-то повысит на них голос или, упаси бог, поднимет руку — сразу говори мне. Разберусь так, что мало не покажется. Цин кивнул, соглашаясь. Наступила короткая пауза, во время которой омега внимательно изучал лицо Хуа Чэна, словно видел его впервые. — И... спасибо, — тихо добавил он. — За что? — искренне удивился Хуа. Для него это было естественным — дать Цину работу, раз уж тот скучает. — За всё, — коротко бросил Му Цин. Он не стал разглагольствовать. Он просто развернулся и ушел обратно к детям, неся на руках свое маленькое «сокровище». Хуа Чэн еще долго смотрел ему вслед, чувствуя, как внутри всё больше и больше стирается граница между «биологическим рефлексом» и тем самым словом на букву «Л», о котором он так боялся думать. Этот человек, который сейчас читал сказки сиротам, был кем угодно, только не «бракованным товаром». И Хуа Чэн был готов сделать всё, чтобы Цин это наконец осознал.

***

Вечерняя тишина в детском блоке была особенной — хрупкой, наполненной сопением спящих детей и приглушенным светом ночников. Хуа Чэн стоял в коридоре, прислонившись к стене, и ждал. Он видел через приоткрытую дверь, как Цин поправляет одеяла, как шепчет что-то успокаивающее, и как на его руках всё так же неподвижно замер тот самый «грузик». Когда Му Цин наконец вышел в коридор, он двигался почти бесшумно, но малыш на его руках даже не думал закрывать глаза, крепко вцепившись крошечными пальцами в ворот его одежды. — У тебя, я смотрю, прилипашка появилась, — шепотом заметил Хуа, невольно улыбаясь этой картине. — Да он... никак не хочет засыпать, — Цин виновато потер шею свободной рукой. В его глазах читалась крайняя степень усталости, перемешанная с каким-то новым, теплым свечением. — Подождешь? — Сколько угодно, — отозвался Хуа, выпрямляясь и следуя за ним чуть поодаль. Они вышли в небольшую игровую, где было чуть больше места. Цин начал мерно покачивать ребенка, медленно прохаживаясь от стены к стене. Чтобы убаюкать «булочку», он начал что-то напевать — тихо, мелодично, почти на грани слышимости. Его голос, обычно колючий или пришибленный горем, сейчас лился как чистый шелк. Хуа Чэн замер, завороженный этим звуком. Поддавшись моменту и подражая мотиву колыбельной, он негромко пропел в ответ: — Я не знал, что ты пое-е-ешь... Цин, не прерывая мерного шага и так же напевая слова в такт мелодии, отозвался: — Нас учил всему-у-у, что может понравиться гостя-я-ям... В этой фразе было столько горького подтекста, что Хуа на секунду запнулся. Но, глядя на то, как нежно Цин прижимает к себе ребенка, он решил не давать горечи испортить момент. — Но у тебя красивый голо-о-ос, — так же нараспев закончил Хуа. Малыш, услышав незнакомый низкий бас альфы, приподнял голову с плеча Цина. Его заспанные, вопросительные глазки поочередно уставились на одного, потом на другого взрослого, словно он пытался понять, о чем эта странная песня. — Спи давай, булочка с корицей, — ласково проворчал Цин, мягко прижимая голову ребенка обратно к своему плечу. — А то этот дядя-директор будет жаловаться что устал и заберёт вашу няню домой. Хуа Чэн тихо рассмеялся, глядя на них. В этот момент он понял, что готов покупать не только кроликов, но и весь этот мир, лишь бы Цин продолжал так улыбаться и называть детей «булочками». — Иди укладывай свою булочку в кроватку, — шепнул Хуа. — Машина прогрета. Дома нас ждет ужин, который я заказал из того ресторанчика, где делают твой любимый суп. Цин благодарно кивнул и, сделав последний круг по комнате, наконец-то почувствовал, что малыш обмяк и окончательно уснул.