В ладонях альфы

Му Цин влился в работу так органично, будто занимался этим всю жизнь. На самом деле, так оно и было — он просто перенаправил всё то терпение и внимание, которые раньше тратил на выживание, на заботу о семерых детях. Их было ровно семь, и каждый требовал своей порции тепла. Но больше всех, конечно, требовал «Прилипашка». Как выяснилось позже из документов, малышу было уже четыре года, а не три — он просто был совсем крошечным для своего возраста, сказывалось плохое питание до того, как Хуа Чэн взял управление в свои руки. Цин таскал его на бедре почти весь день, из-за чего к вечеру поясница буквально отваливалась, а ноги гудели. Но он не жаловался. Каждый раз, когда он смотрел на этого ребенка, он видел себя. Ему самому было четыре, когда его, испуганного и заплаканного, впервые привезли в это здание. Он помнил тот ледяной ужас и чувство, что ты — пустое место. «Я не дам тебе вырасти с этим чувством», — безмолвно обещал он малышу, поправляя тому воротничок. Хуа Чэн заходил к ним на каждый перерыв. Он оправдывал это «проверкой дисциплины» или «хозяйственными вопросами», но на самом деле он просто хотел еще раз увидеть эту картину. Грозный директор замирал в дверях, наблюдая, как Цин, раскрасневшийся от беготни, рассаживает семерых сорванцов за стол или как он, хромая от усталости, всё равно не спускает Прилипашку с рук. — Ты его избалуешь, — как-то заметил Хуа, прислонившись к косяку и любуясь тем, как Цин вытирает ребенку испачканную мордашку. — Пусть, — коротко отозвался Цин, даже не обернувшись. — Пусть у него будет хоть немного этого «баловства» сейчас. Чтобы потом, когда он вырастет, у него внутри было что-то, кроме холода. Хуа Чэн промолчал. Он понимал, что Цин сейчас лечит не только этого четырехлетнего мальчишку, но и того маленького, сломленного Му Цина, который столько лет жил внутри него и ждал, когда его обнимут. — Сядь, — скомандовал Хуа, подходя ближе. — Дай мне его. — Ты не умеешь, — засомневался омега. — Я директор или кто? Справлюсь с одним мелким захватчиком. Хуа Чэн осторожно перехватил Прилипашку. Ребенок сначала замер, глядя на пугающего высокого дядю в красной рубашке, но почувствовав уверенные, сильные руки, только вздохнул и ухватился за серебряную цепочку на шее альфы. — Отдыхай пять минут, — бросил Хуа Цину. — А то у тебя уже спина колесом. Цин присел на детский стульчик, чувствуя невероятное облегчение в пояснице, и просто смотрел, как сильный, крупный альфа мерно покачивает ребенка, неловко пытаясь напевать ту самую колыбельную. В этот момент Му Цин подумал, что, возможно, прыгнуть в эту пропасть было не так уж и страшно. Потому что его, кажется, действительно поймали. — Я думаю, ты будешь хорошим отцом, — омега подпер щеку рукой, наблюдая как Хуа Чэн что-то рассказывает ребёнку. — Спасибо, — альфа замялся от такого внезапного комплимента. На самом деле, он любил детей, они же милые, — А я думаю ты был бы хорошей матерью...отцом? Матерью? — Пх...я думаю кто рожает, тот мать. — Ну значит матерью. Цин даже не стал спорить.

***

Му Цин любит Хуа Чэна. Омега осознал это внезапно, среди ночи, когда тишина в комнате стала слишком громкой. Он влюбился. И это осознание не принесло ему радости — оно принесло первобытный, парализующий ужас. Раньше, с Фэн Синем, он боялся потерять комфорт и ту иллюзию нужности, которую ему продавали за вкусняшки. Но с Хуа Чэном всё было иначе. Потерять Хуа означало потерять саму возможность дышать. Если этот альфа сейчас просто блефует, если всё это — лишь затянувшийся акт милосердия, и однажды он скажет: «Цин, ты мне больше не нужен», — Му Цин не пойдет искать другое место. На этот раз он просто перестанет существовать. Его выжженная душа не выдержит второго предательства. По ночам, задыхаясь от собственных мыслей, он судорожно прижимал к себе плюшевого кролика, утыкаясь носом в искусственный мех, чтобы заглушить всхлипы. Ему снились кошмары: пустые коридоры, захлопывающиеся двери и холодный голос Хуа, приказывающий ему уйти. Хуа Чэн видел, что Цин часто плачет. Однажды он попытался разрядить обстановку и в шутку назвал его «маленькой плаксой», но эффект превзошел все ожидания — омега разрыдался так горько и безутешно, что Хуа испугался не на шутку. С тех пор он больше никогда так не шутил. Альфа искренне считал, что Цин всё еще оплакивает свое прошлое. Он думал, что рана от Фэн Синя слишком глубока, и нужно время, чтобы этот «гной» вышел со слезами. Хуа не винил его — он знал, что омеге всю жизнь запрещали чувствовать, а потом резко бросили. Он давал ему пространство, давал нежность и ждал. Но Хуа Чэн ошибался. Доля правды в его догадках была, но Му Цин страдал уже не из-за Синя. Образ бывшего альфы поблек, стерся, стал почти неразличим на фоне яркой, мощной фигуры Хуа Чэна. — Почему ты опять не спишь? — Хуа Чэн заглянул в комнату, привлеченный тихим звуком всхлипа. Цин лежал на кровати, завернутый в свою неизменную «шаурмяо», и его глаза в темноте блестели от влаги. — Просто... страшный сон, — прошептал омега, пряча лицо в кролика. — Ничего страшного. Иди спать, Хуа. Хуа Чэн вздохнул и сел на край кровати. Он не видел, как Цин в этот момент задержал дыхание, боясь, что альфа сейчас почувствует правду. Хуа положил тяжелую, теплую ладонь поверх одеяла, прямо там, где билось испуганное сердце омеги. — Я здесь, комочек. Никто тебя не тронет. И сон твой не сбудется, слышишь? «Ты не понимаешь», — кричало всё внутри Цина. — «Ты и есть мой самый страшный сон. Сон о том, что я могу быть счастлив, а потом проснуться один». Му Цин встал, придвинулся ближе, прижимаясь лбом к плечу альфы через ткань одеяла. Он любил его до боли, до хруста в костях, и эта любовь была его личным приговором. Хуа Чэн продолжал сидеть рядом, мерно поглаживая Му Цина по плечу, но внутри него царил холодный, расчетливый хаос. Он лгал бы самому себе, если бы сказал, что всё понимает. В отличие от омеги, который сгорал в лихорадке новой привязанности, Хуа Чэн застрял в неопределенности. Он чувствовал огромную, почти неподъемную ответственность. Он чувствовал нежность, которая порой граничила с физической болью. Но была ли это любовь? Или это была высшая форма жалости, смешанная с инстинктом собственника? Хуа Чэн привык владеть вещами и людьми, ему с пеленок это вдалбливали, готовя передать крупную корпорацию. Он привык, что в его мире всё имеет цену и назначение. А Му Цин не вписывался ни в одну категорию. «Я не могу его бросить, — думал Хуа, глядя в темноту коридора. — Я и не хочу. Но, готов ли я впустить его в свою жизнь по-настоящему?» Он боялся. Не так, как Цин — тот боялся одиночества. Хуа Чэн боялся ошибиться. Он видел, как Му Цин на него смотрит — как на единственное божество, как на спасителя. И этот взгляд пугал Хуа больше, чем дуло пистолета. Он понимал, что сейчас в его руках не просто жизнь человека, а его душа, тонкая, как папиросная бумага. Одно неверное движение, один холодный взгляд — и он уничтожит Цина окончательно. — Спи, — тихо повторил Хуа, когда почувствовал, что дыхание омеги стало ровнее. Он осторожно убрал руку и вышел из комнаты, стараясь не скрипеть половицами. В кабинете он налил себе виски и долго смотрел на город через панорамное окно. «Ты не уверен, Хуа Чэн, — прошептал он своему отражению. — Ты чертовски не уверен». Он знал, что Цин любит его. Омеги в таком состоянии не умеют скрывать чувства — они сочатся через каждый жест, через то, как он замирает, когда Хуа входит в комнату, через то, как он ищет его одобрения. И эта односторонняя глубина чувств Цина давила на Хуа Чэна, заставляя его чувствовать себя обманщиком. Он давал Цину дом, работу, кроликов и защиту. Но он не мог дать ему гарантии, что завтра его сердце не останется таким же спокойным и отстраненным. Жизнь продолжалась в этом странном дисбалансе: один любил до смерти, а второй защищал до изнеможения, отчаянно пытаясь догнать первого в этой гонке чувств.

***

Дорога в клинику прошла в уютном, как казалось Хуа Чэну, молчании. Цин смотрел в окно, прижимая к себе рюкзак, и выглядел почти спокойным. Плановый осмотр был формальностью — проверить, как восстановился гормональный фон после депрессии. Но в кабинете врача всё пошло не по плану. Когда доктор, просматривая результаты анализов, подняла очки на лоб и тяжело вздохнула, Хуа Чэн напрягся. — Цин-а, — мягко начала врач. — Вы в курсе, что у вас не было течки уже полгода? Му Цин замер. Он моргнул раз, другой, и на его лице отразилось искреннее, почти детское недоумение. На фоне всего того ада, через который он прошел — слез, предательства, новой работы и детей — он совершенно забыл, что его организм должен функционировать по какому-то графику. Течки? Он вообще забыл, что он омега, а не просто «няня для семерых детей». — Я... я не заметил, — прошептал он, краснея до кончиков ушей. Врач что-то быстро написала в карте. — Организм просто «выключил» репродуктивную систему из-за сильнейшего стресса. Это защитная реакция. Я выпишу вам курс сильных гормонов, чтобы запустить процесс, — она сделала паузу и посмотрела на Хуа Чэна, который сидел рядом, сложив руки на груди. — Но я советую другой метод. Более естественный и эффективный. — Какой? — быстро спросил Цин. — Альфа-терапию. Хуа Чэн, который до этого момента сохранял невозмутимость, внезапно очень громко и неловко кашлянул в кулак. — Альфа-терапию? — переспросил Цин, непонятливо моргая. В его голове это слово прозвучало как что-то медицинское: массаж, облучение лампами или, может, какая-то специальная диета. — Это что? Доктор посмотрела на них обоих долгим, профессионально-циничным взглядом. — Ну... слияние. Цин продолжал хлопать ресницами, его мозг упорно отказывался связывать термин «терапия» с чем-то личным. — Секс, — в лоб припечатала врач. В кабинете повисла такая тишина, что было слышно, как тикают настенные часы. Цин превратился в памятник самому себе. Его лицо за долю секунды прошло путь от бледности до пунцово-красного цвета. Он медленно повернул голову к Хуа Чэну, который в этот момент был крайне заинтересован какой-то пылинкой на своем рукаве и снова кашлянул. — Это... это прям обязательно? — едва слышно выдавил Цин, глядя в стол. — Ну... желательно, — врач захлопнула папку. — Таблетки — это химия, они бьют по печени и дают тяжелые побочные эффекты. А близость с подходящим альфой запустит ваши природные механизмы мягко. Вы ведь живете вместе? У вас хорошая совместимость по запахам. Но, конечно, можно и таблетками. Решать вам. И альфа, и омега молчали. Цин чувствовал, как внутри него всё скручивается в тугой узел. Секс? С Хуа Чэном? Который вытащил его из помойки, который покупал ему кроликов, но ни разу даже не намекнул на «оплату» натурой? А Хуа Чэн чувствовал, как его «неуверенность в чувствах» только что получила мощный пинок под дых. Он понимал: если он сейчас согласится, Цин решит, что это и есть цена за его спасение. Если откажется слишком резко — Цин решит, что он противен альфе. Они вышли из кабинета, не глядя друг на друга. Стерильно-белый коридор больницы казался бесконечным. Весь оставшийся путь до дома в салоне автомобиля стояла тяжелая, почти осязаемая тишина. Му Цин смотрел в окно на пролетающие мимо огни города, но видел только свое отражение. В голове набатом стучали слова врача: «Альфа-терапия», «слияние». Он любил Хуа Чэна. По-настоящему, до дрожи в кончиках пальцев. В своих самых смелых фантазиях он представлял, как это могло бы быть. Как сильные руки альфы не просто переносят его из комнаты в комнату, потому что он «устал», а прижимают к себе с жаждой. Как Хуа гладит его не по-отечески по голове, а долго, томительно ласкает кожу. Как они лежат в одной постели без этого дурацкого кокона из одеял, кожа к коже. Как Хуа снимает с него одежду, медленно, с обожанием в глазах... Как он любит его. Не за чистоту в доме, не из жалости — а потому что хочет. От этих мыслей внизу живота заныло, а к горлу подкатил ком. Му Цин понимал: Хуа никогда не предложит этого сам. Альфа слишком благороден, он слишком сильно старается не быть похожим на Фэн Синя. Он не хочет «пользоваться» положением. И от этого становилось еще больнее. Слезы снова предательски потекли по щекам. Цин поспешно, почти судорожно вытер их рукавом, надеясь, что в полумраке машины Хуа ничего не заметит. Но Хуа Чэн заметил. Он всегда замечал. — Бусинка, ты что, плачешь? — голос альфы прозвучал мягко, с той самой заботой, от которой у Цина сердце разрывалось на части. — Просто в глаз что-то попало, — пробормотал омега, отворачиваясь еще сильнее к окну. — Ты расстроился, что снова придется таблетки пить? — Хуа вздохнул, сжимая руль чуть крепче. — Понимаю, это неприятно, но мы справимся. Я буду следить за побочками, обещаю. — Не плачу я, — упрямо повторил Цин, шмыгнув носом. — Точно? — Хуа Чэн на секунду отвлекся от дороги, пытаясь заглянуть ему в лицо. Цин глубоко вдохнул, призывая на помощь всю свою актерскую игру, которой его учили годами. Он заставил губы не дрожать и выдавил из себя подобие спокойствия: — Да. Всё нормально. Просто устал от больниц. Хуа Чэн вглядывался в него еще пару мгновений, а потом, кажется, поверил. Он облегченно выдохнул. — Ладно. Приедем — сразу отдыхать. Я сделаю тебе чай. Он снова сосредоточился на дороге, даже не подозревая, что прямо сейчас, в паре сантиметров от него, Му Цин медленно умирает от желания быть отвергнутым или принятым, но только не «спасенным» в очередной раз. Для Хуа Чэна же, вопрос с «терапией» был закрыт: он не тронет Цина, пока не будет уверен, что тот делает это не из чувства долга. А для Цина этот отказ (пусть и негласный) стал очередным подтверждением его страха: «Он меня не хочет. Я для него — просто сломанная вещь, которую он чинит».

***

Хуа Чэн сидел в кабинете, крутя в пальцах пустую рюмку. Мысли роились в голове, мешая сосредоточиться на чем-либо, кроме того, что произошло в клинике. Он ведь тоже об этом думал. И чем дольше он анализировал последние недели, тем яснее осознавал — он хочет этого. Хочет по-настоящему. Детское, беспомощное поведение Цина почти исчезло. Если не считать этой привычки с одеялом, которая стала скорее милой особенностью, чем признаком сломленной психики, Му Цин стремительно менялся. Он больше не торговался за внимание, не просил поцелуев за съеденный завтрак, не вымаливал объятий. Он становился тем самым Му Цином, которого Хуа помнил еще с детских времен. Сильный, чертовски умный, дисциплинированный и невероятно талантливый. В нем сочетались железное терпение и поразительная, почти пугающая хрупкость. Омега... Его омега? Слово «его» больше не казалось Хуа Чэну обозначением собственности. Оно звучало как обещание. Как дом. Хуа всё меньше верил в теорию Хэ Сюаня об инстинктах. Инстинкты не заставляют сердце замирать, когда ты видишь, как кто-то читает сказку детям. Инстинкты не вызывают желания просто смотреть, как человек спит, и поправлять ему выбившуюся прядь волос. Это было что-то гораздо глубже, что-то, что пустило корни в саму душу альфы. Но страх сковывал не хуже цепей. Хуа Чэн до дрожи боялся, что если он предложит эту «терапию», Цин посмотрит на него теми самыми мертвыми глазами и решит, что круг замкнулся. Что Хуа — просто очередная версия Фэн Синя, только в более дорогой обертке и с более изысканными методами оплаты. «Он решит, что я его использую. Что я ждал, пока он окрепнет, чтобы потребовать долг», — думал Хуа, кусая губы. Но с другой стороны... Кто не рискует, тот не пьет шампанского, верно? «В конце концов, я — Хуа Чэн. Если он поймет меня неправильно, я расшибусь в лепешку, но объясню. Я выкручусь. Я докажу ему, что дело не в гормонах, а в нем самом», — решил он. Хуа встал, решительно отставил рюмку и направился к комнате Цина. Он не знал точно, что скажет, но знал одно: пичкать омегу химией, когда он сам готов отдать ему всё свое тепло — это преступление. Он тихо приоткрыл дверь. В комнате горел только ночник. Цин уже лежал в своей «шаурмяо», прижимая кролика к груди, и смотрел в потолок. — Цин? — негромко позвал Хуа. Омега вздрогнул и повернул голову. В его глазах отразилось смятение, смешанное с той самой затаенной надеждой, которую Хуа так боялся спугнуть. — Нам нужно поговорить. О том, что сказала врач. Не как директор с работником... а как альфа с омегой. Ты позволишь? Цин медленно сел в коконе из одеял, его дыхание участилось. Он молчал, но его взгляд был красноречивее любых слов. Это был момент истины. Хуа Чэн сел на край кровати, стараясь не нарушать личное пространство омеги больше, чем того требовал момент. Он заговорил низким, чуть хрипловатым от волнения голосом: — Цин, я долго думал. Таблетки отменяются. Я не хочу, чтобы ты травил себя химией. Я беру ответственность за твое лечение на себя... но только если ты сам этого хочешь. Послушай, я больше всего на свете боюсь тебя напугать. Я не хочу, чтобы ты думал, что это плата за дом или работу. Это не принуждение. Если мы начнем и ты попросишь остановиться — я остановлюсь в ту же секунду. Я ничего не прошу взамен. Цин слушал, и каждое слово альфы кололо его иголками. «Лечение», «ответственность», «помощь». Внутри всё кричало от боли. Значит, всё-таки жалость? Всё-таки медицина? Ему было чертовски больно от мысли, что Хуа делает это ради его здоровья, а не потому, что сгорает от страсти. Но Цин был умным. Жизнь научила его хвататься за любую соломинку. Если это его единственный шанс почувствовать близость с человеком, которого он любит до безумия — он им воспользуется. Даже если это просто «терапия». Хуа заметил его замешательство и поспешил добавить: — Если ты не хочешь, не соглашайся. Мы найдем другие варианты. — Давай, — коротко бросил Цин, перебивая его. Хуа Чэн замолчал, его брови взлетели вверх. — ...Что? — Давай, — повторил омега, на этот раз тверже. — Я согласен. — Ты уверен? — Хуа всё еще не мог поверить, что Цин так быстро сдался. Цин заглянул ему прямо в глаза, и в этом взгляде была такая глубина, что альфе стало не по себе. — Ты меня любишь? Хуа Чэн замер. Вопрос ударил под дых. Он мог бы солгать. Мог бы сказать «да», чтобы успокоить омегу, чтобы сделать процесс «лечения» приятнее. Но глядя на честного, израненного Цина, он не смог выговорить эту ложь. Альфа тяжело вздохнул и опустил взгляд на свои ладони, а затем снова посмотрел на Му Цина: — Я не знаю, честно... Ты мне глубоко не безразличен. Я хочу, чтобы тебе было хорошо, я хочу тебя защищать. Возможно... нет, ты мне точно нравишься. Но я не уверен насчет любви в том смысле, в котором пишут в книгах. Я не хочу тебя обманывать. Ты заслуживаешь правды. Цин медленно выдохнул. «Нравишься — это уже что-то», — пронеслось в его голове. Это не было «я тебя обожаю», но это было гораздо честнее всего, что он слышал от Синя. — Я согласен, — повторил он. — Когда? — Я могу сейчас, — ответил Хуа, чувствуя, как по телу пробегает электрический разряд. — Я тоже... — Цин замялся, его щеки снова вспыхнули. — Только... мне надо подготовиться. Душ, и вообще... Хуа Чэн вдруг тепло улыбнулся и протянул ему руку, помогая выбраться из нагромождения одеял. — Я помогу. Му Цин удивленно приподнял бровь, глядя на протянутую ладонь. — А что? — Хуа хмыкнул, и в его глазах наконец-то промелькнул тот самый привычный азартный огонек. — Мне с тобой только спать? Как-то нечестно, не находишь? Раз уж мы решили заняться твоим здоровьем, давай делать это красиво. Идем. Он не стал дожидаться ответа и, подхватив омегу на руки — на этот раз не как больное дитя, а как самое дорогое сокровище — понес его в сторону ванной комнаты. В ванной было тепло и влажно, воздух быстро наполнился ароматом дорогого мыла и хвои — родным запахом Хуа Чэна. Альфа собственноручно набрал воду, проверяя температуру локтем, пока Цин стоял у двери, неловко переминаясь с ноги на ногу. Когда пришло время раздеваться, Му Цин замер. Он привык, что его тело — это инструмент или товар, но сейчас, под пристальным и неожиданно мягким взглядом Хуа, он почувствовал себя совершенно беззащитным. Его щеки, шея, а затем и плечи мгновенно залились густым румянцем. — Ты как под меня ложиться собрался, если даже сейчас так алеешь, м? Помидорка, — не удержался от подколки Хуа Чэн, помогая омеге избавиться от последней рубашки. Цин вспыхнул еще сильнее, чувствуя себя так, будто его выставили на палящее солнце. Он слегка, почти любя, стукнул альфу по плечу кулаком. — Отвернись! — Слу-у-ушаюсь, сеньор Помидор, — нараспев отозвался Хуа, картинно прикрыв глаза ладонью и отвернувшись к зеркалу. — Хуа Чэн! — возмущенно выдохнул омега, поспешно забираясь в ванную. Альфа лишь тихо захихикал. Этот смех не был издевательским — он был живым и теплым, он разбивал ту натянутую струну напряжения, которая звенела между ними в спальне. Хуа подождал, пока всплеск воды стихнет, и сел на низкий пуфик рядом с ванной. — Я не смотрю, — честно сказал он, хотя в зеркале всё равно видел размытый силуэт. — Давай спину помою? Ты за день натаскался своих «булочек», она у тебя каменная. Цин помедлил, а потом тихо буркнул: — Ладно. Давай. Хуа Чэн взял мягкую мочалку и начал медленно, почти невесомо водить ею по лопаткам омеги. Он чувствовал каждое напряженное сухожилие, каждый шрам на душе Цина, который отражался в его зажатых мышцах. Движения альфы были запредельно нежными. Он не просто мыл — он словно стирал прикосновениями все те грубые следы прошлого, которые еще могли тяготить Цина. Постепенно омега расслабился. Его голова откинулась на бортик, а дыхание стало глубоким. — Тебе не обязательно всё это делать... — прошептал Цин, прикрыв глаза. — Ты же сказал: терапия. Мог бы просто... ну, сразу. — «Сразу» — это не про нас, Цин-а, — Хуа отложил мочалку и просто провел мокрой ладонью по его плечу, смывая пену. Цин молчал, но Хуа заметил, как по воде пошла легкая рябь — омега едва заметно вздрогнул от того, насколько правильными казались эти слова. Румянец с его лица не сошел, но теперь это был не стыд. Это было предвкушение чего-то, что впервые в его жизни не пахло насилием или долгом.

***

Они переоделись в пижамы, лишь в самый последний момент осознав комичность ситуации: сейчас их придется снимать снова. Хуа Чэн, как и обещал, держал слово — он помогал Цину почти вслепую, придерживая полотенце или подавая вещи, лишь бы омега чувствовал себя в безопасности. — Можно было и не одеваться, — пробормотал Цин, застегивая пуговицы на мягкой фланелевой рубашке. Его голос всё еще подрагивал от смущения. — Ничего, так романтичнее, — отозвался Хуа, натягивая домашние брюки. — Романтичнее? — Цин недоверчиво хмыкнул, поправляя воротник. — У нас вообще-то терапия. По медицинским показаниям. — Секс всегда должен быть романтичным, бусинка, — Хуа подошел к нему вплотную, и его запах окутал омегу теплым облаком. — Вне зависимости от того, какая у него цель. По крайней мере, если двое не ненавидят друг друга. А мы ведь не ненавидим друг друга? Цин неопределенно пожал плечами, пряча взгляд, но Хуа видел, как дрогнули его ресницы. Альфа легко, словно пушинку, подхватил омегу на руки. Он направился не в гостевую комнату, где обычно спал Цин, а в свою хозяйскую спальню. Это был негласный знак: сегодня всё по-настоящему. Никаких границ и отдельных территорий. Цин невольно ойкнул, когда его ноги оторвались от пола, и инстинктивно обхватил Хуа за шею. — Что, испугался? — с легкой усмешкой спросил Хуа, прижимая его к себе чуть крепче. — А... э-э... нет! — тут же выпалил Цин, вскидывая подбородок. Хуа Чэн остановился в дверях спальни и внимательно посмотрел на него. — Почему ты так часто обманываешь, а? Цин запнулся, и его воинственный пыл мгновенно угас. — Не знаю... — Боишься меня? — тихо спросил альфа, заглядывая в самую глубину его глаз. — Нет... — Цин на этот раз ответил медленно, обдумывая каждое слово. — Я тебя не боюсь. Скорее... это привычка. Хуа Чэн вздохнул и мягко коснулся своим носом его носа. — Ладно... Он решил, что они обязательно поговорят об этом позже. О привычках, о масках и о том, почему быть честным рядом с ним, лучшая награда, что Цин может дать альфе. Но сейчас были дела поважнее. Он осторожно опустил Цина на широкую кровать и навис сверху, упираясь руками в матрас по обе стороны от его головы. Хуа Чэн двигался неспешно, смакуя каждое мгновение. Он аккуратно расстегнул пуговицы пижамной рубашки одну за другой, пока ткань не соскользнула с плеч Цина, обнажая его бледную, почти светящуюся в полумраке кожу. Альфа замер, любуясь, но не спешил переходить черту. Он хотел, чтобы каждое его действие было санкционировано не только врачом, но и самим Цином. — Тебя целовать можно? — шепотом спросил Хуа, опаляя дыханием скулу омеги. Цин едва заметно кивнул, а про себя горько и страстно выдохнул: «Да пожалуйста… Целуй, делай что хочешь, только не останавливайся». Ему так не хватало этого тепла, что ожидание казалось почти физической пыткой. И тогда поцелуи начались. Сначала это были легкие, невесомые касания к виску, к кончику носа, к подбородку — Хуа словно пробовал его на вкус, приучая к себе. Но когда их губы наконец встретились, вся сдержанность Хуа Чэна дала трещину. Это не было похоже на те поцелуи-поощрения, которые Цин знал раньше. Это был глубокий, тягучий и отчаянно нежный поцелуй, в котором альфа пытался передать всё то, что не решался облечь в слова. Хуа спускался ниже, к шее, оставляя за собой дорожку из обжигающих прикосновений. Он чувствовал, как пульс Цина под его губами бьется часто-часто, словно крылья пойманной птицы. — Твоя кожа… — пробормотал Хуа в изгиб плеча. — Ты такой мягкий, Цин-а. Цин невольно выгнулся навстречу, его пальцы судорожно запутались в волосах альфы. В голове всё поплыло. Больница, таблетки, страх быть ненужным — всё это отступило, растворяясь в дурманящем запахе Хуа Чэна, который сейчас заполнял собой весь мир. Каждый поцелуй Хуа был как клеймо, заставляющее Цина верить в то, что он — не просто «случай в медицинской практике», а нечто бесконечно ценное. Хуа Чэн замер на мгновение, не отрывая взгляда от Цина. Свет ночника мягко ложился на изгибы тела омеги, подчеркивая его хрупкость. — Ты такой красивый... — выдохнул Хуа, и в его голосе было столько искреннего восхищения, что у Цина на секунду перехватило дыхание. — Да-а... — протянул Цин, пытаясь скрыть за иронией то, как сильно его колотит изнутри от нежности. — Столько людей меня хотели, а достался тебе. Какой ты везучий, Хуа Чэн. Альфа на секунду замер, а потом негромко рассмеялся — не зло, а с легким азартом в глазах. — Ах ты... Дразнишься, значит? — Он легко, любя, чмокнул омегу в щеку, а затем прижался лбом к его лбу. — Конечно, везучий. Был бы дураком, если бы такую сладость не забрал. Тут уже вся напускная бравада Цина рассыпалась. Он снова густо покраснел, отводя взгляд в сторону, но Хуа не дал ему закрыться. Он аккуратно, почти благоговейно стянул с омеги оставшуюся одежду. Цин инстинктивно попытался сжаться, но теплые руки Хуа Чэна тут же легли на его бедра, успокаивая. Альфа принялся обцеловывать его тело, медленно и тщательно, начиная с шеи и спускаясь к ключицам, словно нанося невидимую карту своего владения. — И пахнешь сладко, — прошептал Хуа, зарываясь носом в ложбинку между ключиц. Запах омеги, до этого зажатый и едва уловимый из-за стресса, начал раскрываться под ласками альфы. Это был аромат чистоты и чего-то неуловимо цветочного, который теперь смешивался с терпкой хвоей Хуа Чэна. Цин зажмурился, чувствуя, как по телу проходят волны жара. Это было не похоже на «терапию». Это было похоже на то, как будто его наконец-то собирают по кусочкам в единое целое. Хуа Чэн продолжал ласкать Цина, ведя ладонью по его боку, и заметил, как тот судорожно вдыхает, будто боится, что кислород в комнате сейчас закончится. Омега замирал, задерживая дыхание каждый раз, когда пальцы альфы касались кожи чуть дольше обычного. — Ты чего? — тихо спросил Хуа, приподнимаясь на локте. — Не знаю... — выдохнул Цин, не открывая глаз. — Непривычно. Хуа мягко чмокнул его в изгиб шеи, чувствуя, как там бешено колотится пульс. — Непривычно, что нежат? — догадался он, и в его голосе проскользнула такая печаль за всё прошлое Цина. Тот лишь едва слышно промычал «мгм» в подушку. Хуа Чэн решил, что сегодня он компенсирует этому омеге каждый год равнодушия. Он принялся с еще большим усердием расцеловывать его тело, уделяя внимание каждому сантиметру кожи. Но когда он спустился к животу, Цин, совсем замучившись от накала эмоций и собственного смущения, резко перевернулся на живот, пряча лицо в простынях. — Э-эй, — удивленно протянул Хуа, глядя на его лопатки. — Ну куда ты? — Так... так не так больно зайдет, — буркнул Цин в матрас. Оправдание было логичным и «техническим», но Хуа видел, как дрожат его плечи. — Но я еще не закончил, — мягко возразил альфа. — Я никуда не тороплюсь, Цин-а. Цин промолчал, продолжая упорно прятаться. Он чувствовал себя слишком открытым, слишком уязвимым под этим внимательным взглядом. — Ладно, — сдался Хуа. Он не стал заставлять его переворачиваться. Вместо этого он начал расцеловывать спину омеги. Его губы двигались вдоль позвоночника, медленно и нежно, задерживаясь на каждом позвонке. Он целовал старые, едва заметные следы от прошлых бед, целовал напряженные мышцы, пока не почувствовал, что Цин под ним наконец начал обмякать, понемногу выпуская простыни из напряженных пальцев. Хуа Чэн продолжал ласкать спину и лопатки омеги, ведя ладонями вниз к бедрам. Но как только его пальцы слегка сжали мягкую кожу ягодиц, он почувствовал, как Цин весь одеревенел, превратившись в натянутую струну. — Нет, давай по-другому, — решительно сказал Хуа и, несмотря на слабое сопротивление, перевернул Цина обратно на спину. — Эй, нет! Так не получится, так будет сложнее... — затараторил Цин, пытаясь избежать прямого взгляда. — Спокойно. Я еще ничего не делаю, — осадил его альфа, удерживая за плечи. — Не-е-ет, верни меня обра-а-атно! — Тише, тише, тш-ш... Я просто хочу, чтобы ты расслабился. Ты напряжен, бусинка. Ты сейчас как камень. Цин непонятливо моргал, глядя на него снизу вверх. Хуа лишь покачал головой с мягкой улыбкой и начал медленно спускаться поцелуями ниже. Поняв, куда клонит альфа, Цин тут же рефлекторно свел колени, подтягивая их к груди и пытаясь закрыться. — Простите, но мне так не очень удобно, — иронично заметил Хуа, упираясь лбом в его колено. — Тебе не туда! — пискнул Цин. — Почему это? — Там... там нет ничего такого. Он не внушает восхищения. — М-гм, — Хуа Чэн не сдавался. — Раздвиньте ножки, пожалуйста. Они у вас, конечно, очень красивые, но будет еще лучше, если они просто полежат на кровати. Альфа аккуратно, но настойчиво втиснул руки между бедер Цина, раскрывая его, пока тот протестующе и смущенно хныкал. Хуа опустил взгляд. «Мини-Цин» вальяжно и совершенно безжизненно лежал на животе омеги. В прямом смысле мини — аккуратный и маленький. Впрочем, Цин был омегой, и огромного «агрегата» там быть и не должно было по законам природы. Цин снова хныкнул, пытаясь свести колени и спрятаться: — Не смотри! — Об этом раньше надо было думать, бусинка. — Ну... он же вообще... никакой. Вместо ответа Хуа Чэн нежно оттянул крайнюю кожу члена омеги, поцеловав самую головку, от чего Цин вздрогнул всем телом, издав короткий всхлип. — Нормальный он, хороший у тебя. Мне нравится. — Кто вообще делает комплименты гениталиям? — пораженно прошептал омега. Хуа положил голову на живот Цина, прямо рядом с его достоинством, так что горячее дыхание альфы щекотало самую нежную кожу. — Я делаю. Потому что в тебе прекрасно всё. — Даже он? — Цин недоверчиво покосился вниз. — Даже он. Почему ты вообще комплексуешь? — ...Маленький... Червячок... — Бусинка, ты омега, это абсолютно нормально. У вас всё устроено иначе. — Нет, у остальных были больше! — упрямо возразил Цин. — Ты что, видел? — У нас баня общая была в заведении... — А, ну да... Блин, нашел из-за чего переживать, — Хуа Чэн едва сдержал смех. — Мне что, совсем нельзя покомплексовать? — Нет, нельзя. У тебя очень милый член. — ...Милый?! — Цин, кажется, был готов провалиться сквозь землю от такого эпитета. — Ох, короче... — Хуа Чэн понял, что словами тут не поможешь. Он снова приник к нему губами, но на этот раз не для поцелуя, а чтобы делом доказать, насколько этот «милый червячок» достоин его внимания. Когда Хуа наконец взял его в рот, Цин издал звук, который был чем-то средним между всхлипом и стоном облегчения. Это было запредельно: чувствовать, как самый могущественный альфа в его жизни так искренне и самозабвенно ласкает его, не требуя ничего взамен. Хуа работал умело, обхватывая губами чувствительную плоть и мягко посасывая, заставляя «мини-Цина» наконец-то ожить и окрепнуть. — Х-хуа... — Цин выгнулся, его бедра начали непроизвольно подрагивать. Альфа не останавливался, только добавил ритма, лаская основание рукой. Он хотел, чтобы этот первый пик выбил из головы омеги остатки тревоги, чтобы его тело обмякло и доверилось полностью. Цин метался по подушке, его дыхание сбилось на рваные толчки, а лицо раскраснелось так, что «помидорка» теперь казалась слабым сравнением. Когда развязка наступила, она была яркой и острой. Цин вскрикнул, сжимая плечи Хуа Чэна, и замер, тяжело дыша, пока последние волны удовольствия утихали внизу живота. Хуа Чэн отстранился не сразу. Он нежно облизал губы, глядя на совершенно разомлевшего, «поплывшего» омегу. Цин лежал с полуприкрытыми глазами, его ноги бессильно разошлись в стороны, а всё тело казалось пластилиновым. — Ну что, «червячок» всё еще не внушает восхищения? — лукаво шепнул Хуа, поднимаясь выше и целуя Цина в зацелованный, влажный висок. — Помолчи... — выдохнул Цин, но на этот раз в его голосе не было обиды, только бесконечная нега. — Вот теперь ты готов, — Хуа Чэн мягко раздвинул его колени еще шире, потянувшись к тумбочке за лубрикантом. — Теперь мы займемся твоим лечением по-настоящему. Хуа Чэн почувствовал, как мышцы Цина судорожно сократились, стоило лишь первому пальцу коснуться входа. Омега не просто сжался — он вцепился в простыни так, что костяшки пальцев побелели. Страх боли и застарелые рефлексы «защиты» оказались сильнее мимолетного удовольствия. — Тш-ш, спокойно, — Хуа тут же убрал руку, не желая причинять даже малейшего дискомфорта. — Я же обещал, что всё будет только так, как ты захочешь. Он понимал: просто «смазать» здесь недостаточно. Нужно было заставить тело Цина само захотеть впустить его. Хуа Чэн снова спустился вниз, но на этот раз его целью был не член омеги, а та самая сокровенная и напряженная точка, которая должна была стать воротами для их «терапии». Цин вздрогнул и попытался приподняться на локтях, когда почувствовал горячее дыхание альфы так близко. — Хуа... что ты... там же... — Там всё прекрасно, — отрезал Хуа, мягко надавливая ладонями на его бедра, заставляя их раскрыться еще шире. Когда язык альфы впервые коснулся входа, Цин издал такой звук, будто у него выбили из легких весь воздух. Это было запредельно интимно. Он чувствовал, как Хуа Чэн буквально вылизывает его страх, дразня нежную складку, проникая кончиком языка внутрь и тут же отстраняясь. — О боже... — простонал Цин, откидывая голову на подушки. Его пальцы теперь сжимали не простыни, а волосы Хуа, то ли пытаясь оттолкнуть, то ли притягивая еще ближе. Хуа Чэн действовал методично. Он согревал, расслаблял и буквально «расплавлял» сопротивление омеги. Запах Цина начал меняться — к цветочному аромату примешались сладкие нотки возбуждения. Под действием этой ласки мышцы омеги наконец начали разжиматься, становясь мягкими и податливыми. Когда Хуа Чэн почувствовал, что Цин больше не сжимается, а наоборот — непроизвольно подается навстречу его языку, он понял, что почва подготовлена. — Вот так, — прошептал Хуа, поднимая взгляд на затуманенные глаза омеги. — Видишь? Совсем не страшно. Цин выглядел совершенно дезориентированным. Его щеки горели, губы припухли, а внизу всё пульсировало от непривычного, тягучего жара. — Хуа... пожалуйста... — выдохнул он, сам не зная, о чем просит: прекратить эту пытку нежностью или наконец закончить то, ради чего они здесь собрались. На этот раз, когда Хуа Чэн снова коснулся его пальцами, Цин не сжался. Теплая влага и ласка подготовили его настолько хорошо, что первый палец вошел плавно, почти незаметно. Омега лишь шумно выдохнул, приоткрыв рот, и его бедра лениво качнулись, подстраиваясь под движение. Хуа Чэн действовал с терпением ювелира. Он не торопился, давая Цину время привыкнуть к ощущению наполненности. Когда он добавил второй палец, омега тихо всхлипнул, но это был всхлип не от боли, а от того, как внутри всё сладко натянулось. — Хорошо? — шепнул Хуа, следя за каждой тенью эмоции на лице Цина. — М-м... странно, — честно отозвался омега. — Но... продолжай. Хуа Чэн добавил третий палец, медленно растягивая податливые стенки, и начал совершать круговые движения. Цин закусил губу, его глаза подернулись дымкой. Его естественная смазка, вызванная наконец-то пробудившимися феромонами, смешивалась с лубрикантом, делая каждое движение альфы мягким и скользящим. — Ты такой отзывчивый, — Хуа придвинулся ближе, его собственный запах хвои стал густым и тяжелым, заполняя всё пространство комнаты. — Твое тело само знает, что делать. Просто доверься мне. Цин чувствовал, как внутри него разгорается настоящий пожар. То, что раньше казалось «медицинской необходимостью», превратилось в нечто первобытное и мощное. Он чувствовал, как его феромоны наконец-то вступили в резонанс с альфой, и этот невидимый диалог тел пьянил лучше любого вина. Хуа Чэн почувствовал, что Цин готов. Омега стал мягким, как воск, его мышцы больше не сопротивлялись, а наоборот — начали ритмично подрагивать, словно приглашая войти глубже. — Бусинка, посмотри на меня, — попросил Хуа, освобождая руку. Цин с трудом сфокусировал взгляд на лице альфы. В глазах Хуа Чэна было столько нескрываемого желания, смешанного с обожанием, что у Цина окончательно выбило почву из-под ног. — Я сейчас... я войду, хорошо? — Хуа коснулся своим достоинством входа, давая Цину почувствовать разницу в размере и серьезность момента. — Скажи, если будет больно. Му Цин кивнул. Хуа Чэн на мгновение замер, обдумывая ситуацию. Несмотря на всё доверие, он хотел, чтобы Цин чувствовал полный контроль над своим телом — чтобы он сам решал, с какой скоростью и глубиной впускать в себя альфу. Это было важно для его исцеления. Он аккуратно перехватил омегу за талию и, проигнорировав его удивленный «ойк», усадил себе на колени лицом к себе. — Ты чего? — выдохнул Цин, чувствуя себя на этой высоте крайне уязвимым. — Сделай сам, как тебе удобно, — мягко произнес Хуа, придерживая его за бедра. — Но я... я тебе доверяю, — Цин заглянул ему в глаза, и в этом взгляде было столько преданности, что у Хуа на секунду перехватило дыхание. — А я хочу, чтобы ты делал так, как комфортно тебе. — А ты? — тихо спросил омега. — Я в порядке, бусинка. Давай. Цин сглотнул, кивнул и, упираясь руками в широкие плечи альфы, начал осторожно опускаться. Но он не учел одного: недавний оргазм превратил его мышцы в кисель, а ноги всё еще подрагивали от пережитого пика. Стоило ему едва впустить головку в проход, как колено предательски соскользнуло с бедра альфы. Потеряв опору, Цин практически рухнул вниз, всем весом насаживаясь на Хуа Чэна на всю длину. Хуа резко выдохнул и непроизвольно поморщился от неожиданного и мощного давления. Цин же издал высокий, болезненный стон, его глаза расширились, а рот приоткрылся в беззвучном крике. Он судорожно вцепился в плечи альфы, буквально повиснув на нем, пока внутри всё растягивалось до предела. — Ох... — только и смог выдавить омега, всхлипывая и дрожа всем телом. Хуа Чэн, кажется, никогда в жизни так искренне не извинялся. Он тут же обхватил Цина руками, прижимая к себе и бережно поглаживая по спине, по лопаткам, успокаивая. — Прости, прости меня, маленький... — шептал он, целуя омегу в висок и шею. — Тише, всё хорошо. Дыши. Не двигайся, просто привыкни. Я рядом. Он замер, не совершая ни единого движения, давая телу Цина адаптироваться к этой внезапной, ошеломляющей полноте. Его сердце билось прямо в грудь омеги — быстрое, живое, полное того самого «нравишься», которое сейчас явно перерастало в нечто большее. Му Цин продолжал морщиться, чувствуя, как внутри всё буквально распирает. У Хуа Чэна всё было под стать его характеру — властное, крупное и не терпящее возражений. Как ни крути, он был доминантным альфой, и его природа заявляла о себе в полный голос. Хуа не прекращал гладить его по спине, шепча на ухо всякие нежности, пока Цин окончательно не «сломался». Он громко всхлипнул, и по его щекам потекли крупные, злые слезы. — Прости меня-а-а... — выдавил он сквозь рыдания. Хуа Чэн даже замер от неожиданности. — Что? За что ты извиняешься, бусинка? — Я всё испортил! — Цин зашелся в рыданиях, утыкаясь носом в шею альфы. — Первый раз... и так неуклюже... Прости-и-и! — Ты что, бусинка? Сладкий мой, ты ни в чем не виноват, — Хуа попытался приподнять его лицо, но омега лишь яростно замотал головой. — Не-е-ет! Я ужасный омега! Даже проститутка из меня вышла никудышная, я ничего не умею нормально делать! — Прекрати сейчас же, — голос Хуа стал серьезным, но остался бесконечно мягким. — Ты прекрасный омега. Самый лучший. Самый мой любимый... Цин замер на мгновение. Икота и рыдания резко оборвались, он отстранился, глядя на Хуа Чэна красными, опухшими глазами. А потом снова зашелся в слезах, но уже по другому поводу: — Ты сказал... ты сказал, что не любишь меня! Пять минут назад! Хуа Чэн виновато улыбнулся и прижал его к себе еще крепче, игнорируя собственное неудобство. — Просто... за этот короткий период я всё понял. Понял, что люблю. Очень люблю тебя, Цин. Ты хороший, самый лучший омега в мире. Альфа нежно поцеловал его в лоб, стирая слезы большими пальцами. Цин громко шмыгнул носом, пытаясь осознать услышанное. — Это было самое быстрое понимание своих чувств в истории, — пробормотал он, всё еще подрагивая. — Да, — усмехнулся Хуа. — Прямо у тебя на глазах. — Скорее... у меня в попе, — буркнул Цин, и в его голосе наконец-то прорезались знакомые ворчливые нотки. Хуа Чэн тяжело вздохнул, стараясь не засмеяться от того, насколько быстро Цин переходит от драмы к сарказму. — Ну... или так. Давай мы аккуратно его вытащим, окей? Тебе нужно расслабиться. Цин кивнул, еще раз шмыгнув носом, и послушно обхватил Хуа за плечи, пока тот начал медленно и предельно осторожно отстраняться, чтобы не причинить больше ни капли боли. Хуа Чэн предельно осторожно вытаскивал свою валыну, чувствуя, как Цин облегченно выдохнул, когда распирающее чувство внутри наконец исчезло. Омега выглядел совершенно разбитым: раскрасневшийся, со следами слез на щеках и взъерошенными волосами, он напоминал того самого маленького «Прилипашку», которого так старательно опекал в приюте. — Посиди минутку, я сейчас, — прошептал Хуа, набрасывая на плечи халат. Он вернулся через десять минут, неся поднос с большой кружкой теплого молока, в которое добавил каплю меда и щепотку корицы. В спальне воцарилась тишина, нарушаемая только мерным тиканьем часов. Хуа устроился на кровати, притянул Цина к себе и прислонил его спиной к своей груди, укрыв их обоих одним огромным пушистым пледом. — Пей, бусинка. Тебе нужно согреться изнутри. Цин послушно обхватил кружку дрожащими пальцами, делая маленькие глотки. Сладкое тепло медленно разливалось по телу, унимая дрожь в коленях и успокаивая бешено бьющееся сердце. — Хуа... — тихо позвал он, глядя в кружку. — Ты правда... ну... любишь? Это не из-за того, что я плакал? — Цин, я не из тех альф, которые разбрасываются такими словами, чтобы просто успокоить, — Хуа уткнулся носом в затылок омеги, вдыхая его аромат, который теперь пах не страхом, а покоем. — Просто мне нужно было время, чтобы признать: я хочу не просто владеть тобой, а принадлежать тебе. Цин поставил пустую кружку на тумбочку и полностью расслабился в руках альфы. Эта ночь больше не была «терапией». Она не была «обязательством». Они пролежали так долго, тихо переговариваясь. Хуа рассказывал о своих планах на приют, о том, как хочет официально сделать Цина своим партнером, а Цин просто слушал, боясь спугнуть это невероятное чувство нужности. Когда они наконец снова перешли к ласкам, в них не было ни капли спешки или боли. Хуа Чэн был медленным, как патока. Он любил каждую складку на теле Цина, каждый тихий вздох. На этот раз слияние произошло на боку — максимально бережно и естественно. Цин чувствовал каждое движение, каждую искру удовольствия, и на этот раз его слезы были совсем другими. Это были слезы облегчения, потому что его наконец-то не «использовали», а по-настоящему принимали. Под утро, когда первые лучи солнца коснулись подоконника, Му Цин уснул в кольце рук Хуа Чэна. Впервые за много лет ему не снились кошмары о борделе или предательстве. Ему снилось, что он просто дома.