В ладонях альфы

Последующие дни стали для них временем исцеления — и физического, и духовного. Они занимались любовью почти каждую ночь, и это действительно было похоже на магию. Гормональный фон Цина, который раньше напоминал выжженную пустыню, начал стремительно восстанавливаться. Омега расцветал на глазах: кожа приобрела здоровое сияние, глаза заблестели, а движения стали более уверенными и плавными. Однако Хуа Чэн, будучи чутким альфой, видел — внутри Цина всё еще идет тяжелая война. Прошлое не отпускало его и несмотря на то, что Хуа каждое утро шептал ему о любви, Цин будто ждал подвоха. Он принимал ласку, но в его взгляде порой проскальзывало: «За что мне это?» или «Когда это закончится?». Хуа не торопил его. Он видел, как Цин замирает, когда альфа входит в комнату, как он неосознанно ищет прикосновений, как его тело откликается на каждый жест. Любовь омеги была очевидной, она светилась в каждом его поступке. Альфа терпеливо ждал момента, когда Му Цин сам сможет произнести эти три слова, разрушив последнюю преграду страха. Запах Цина стал намного сильнее и отчетливее. Теперь это был сложный, многослойный аромат, в котором, к сожалению, всё еще звучали резкие, горькие нотки пережитой боли — как отголоски старой травмы. Но стоило им оказаться в постели, стоило их телам соприкоснуться в акте искренней близости, как эта горечь бесследно исчезала. В моменты их соединения Цин пах ошеломляюще сладко. Этот запах кружил Хуа Чэну голову, заставляя его буквально плавиться от восторга. Это был аромат абсолютного доверия, которое омега пока мог выразить только через феромоны. Му Цин любил его — это было написано в каждом его жесте. В том, как он поправлял галстук Хуа, как оставлял ему самую вкусную порцию ужина, как неосознанно тянулся к его руке под столом. Но признание — это последняя линия обороны. Сказать «я тебя люблю» для Цина значило окончательно отдать свое сердце на растерзание, остаться без кожи. Хуа Чэн не торопил. Он знал цену этому доверию. Однажды вечером, когда они вместе укладывали семерых сорванцов спать, один из детей, самый старший, вдруг спросил: — Директор Хуа, а почему Му Цин всегда краснеет, когда вы на него смотрите? Цин, разумеется, тут же превратился в пунцовое знамя и уткнулся в стопку детских пижам. Хуа Чэн усмехнулся и, приобняв омегу за талию, посмотрел на ребенка: — Наверное, потому что он знает, как сильно я им восхищаюсь. Цин шмыгнул носом и тихо буркнул: — Иди уже, «восхищающийся». Тебя там документы ждут. Но когда Хуа Чэн уже выходил из детской, он почувствовал, как чьи-то пальцы на мгновение перехватили его ладонь и коротко, почти незаметно сжали. Му Цин не обернулся, но этот жест стоил тысячи признаний. Хуа улыбнулся. Он подождет. Сколько бы времени ни потребовалось, он будет рядом, пока этот маленький, гордый омега не поймет, что его любовь — это не слабость, а его самая большая сила.

***

Наступил момент, который стал для них обоих главным экзаменом — первая настоящая течка Цина за долгое время. Это было и триумфом, и испытанием одновременно. Организм омеги, наконец-то проснувшийся под ласками Хуа Чэна, требовал своего с неистовой силой. Врач строго-настрого запретил подавители: «Любая химия сейчас обнулит весь прогресс. Только естественный контакт». Хуа Чэн подошел к этому со всей ответственностью и страстью, на которую был способен. Эти несколько дней превратились в сплошной марафон близости, нежности и изнуряющего жара. К концу течки на тумбочке выросла внушительная гора использованных презервативов. Альфа почти не отходил от него: приносил воду, обтирал прохладным полотенцем горящий лоб омеги, кормил с ложечки в перерывах между приступами желания. Он буквально окутал Цина своим запахом, создавая безопасный кокон, в котором не было места боли. Но чем ближе был финал, тем сильнее в душе Цина разрастался холодный, липкий страх. Пока длилась течка, «терапия» была обоснована физиологией. Но что потом? Когда последний всплеск гормонов начал утихать и Цин смог наконец соображать ясно, он лежал в объятиях Хуа, глядя в окно на занимающийся рассвет. Его тело ломило от усталости, но разум терзала одна и та же мысль: «Всё. Я выздоровел. Показатели в норме. Терапия окончена. Хуа Чэн выполнил свой долг благородного спасителя... Теперь он скажет, что мне пора возвращаться в свою комнату и просто работать?» Цин невольно сжался, пытаясь стать меньше, незаметнее. Он так привык, что за всё хорошее в жизни нужно платить или что оно имеет срок годности, что просто не мог поверить в бескорыстное «долго и счастливо». — Ты чего задрожал? — негромкий голос Хуа Чэна разрезал тишину. Альфа прижал его к себе крепче, чувствуя резкую перемену в настроении омеги. — Тебе холодно? Озноб после течки? Цин молчал, кусая губы, а потом тихо, почти не слышно спросил: — Теперь, когда я здоров... что дальше? Курс лечения окончен? Хуа Чэн на мгновение замер, а потом медленно приподнялся на локте, чтобы заглянуть в лицо Цину. В его глазах отразилось сначала недоумение, а затем — болезненное понимание. — Бусинка, ты серьезно думаешь, что я спал с тобой по расписанию врача? — Хуа взял его лицо в свои ладони, заставляя смотреть на себя. — Ты думаешь, я забивал на работу и не вылезал из этой кровати три дня только потому, что «надо»? Цин отвел взгляд: — Ну... ты же обещал помочь. Ты ответственный. Хуа Чэн издал короткий, горький смешок. — Цин, я ответственный директор, но я не святой мученик. Если бы я тебя не любил, я бы нанял тебе лучших сиделок и врачей, но не пустил бы в свою постель и уж точно не шептал бы тебе всякие глупости в беспамятстве. Он прижался своим лбом к лбу омеги. — Терапия окончена, Цин. А наша жизнь только начинается. И если ты думаешь, что я отпущу тебя в ту холодную комнату, то ты очень плохо меня знаешь. Цин тяжело вздохнул и, окончательно измотанный течкой и собственными мыслями, вырубился в надежных руках альфы.

***

Когда он проснулся, кровать была пуста, но из коридора доносились приглушенные звуки с кухни и дразнящий аромат свежей еды. Когда альфа зашел в комнату, он застал Цина за крайне меланхоличным занятием — тот сидел, обняв колени, и грустно вздыхал в пустоту. — Чего грустим? — спросил Хуа, присаживаясь на край кровати. — Многого хочу, — буркнул Цин. — Ну, рассказывай, чего именно. — Зачем тебе? — Будем исполнять, раз ты тут тучи разгоняешь, — улыбнулся Хуа. — А если я скажу, что хочу миллион долларов? — Ну... если надо, достанем. Цин вскинул брови: — Так говоришь, будто они у тебя в тумбочке лежат. — Думаю, наскребется по сусекам, — непринужденно отозвался Хуа. Цин замолчал, а потом выдал: — Вообще-то я хотел помыться, поцелуйчик и тортик... Но теперь я передумал. Теперь я хочу замуж. Хуа Чэн не сдержал улыбки и нежно чмокнул омегу в лоб: — Хитренький какой. — Конечно... — Значит, сначала помыться. Идем, — Хуа легко подхватил его на руки, заставив Цина испуганно ойкнуть. — Ты чего? Пусти меня! — Идем исполнять желания вашего высочества, — парировал альфа. — Или ты сам встанешь? На своих-то ватных ножках? Цин, понимая, что идти и правда тяжеловато, смущенно уткнулся носом в плечо Хуа. — Смущашечка, — констатировал альфа. Цин слабо стукнул его кулаком в грудь: — Сказал же... смущашечка. — Почему ты меня всё время смущаешь? — проворчал омега. — Не знаю... Ты плохо на меня влияешь, — Хуа прищурился. — Это ты меня сейчас обвиняешь?! — Почему ты всё воспринимаешь так прямо? — Хуа вздохнул. — Бусинка, это была шутка. Наверное, я просто не умею шутить. — Или я не умею их воспринимать, — понурился Цин. — Ладно, для баланса я буду делать какой-нибудь странный голос, чтобы ты понимал, когда я шучу. А сейчас я серьезен: я тебя люблю. Цин вдруг замер и напрягся. В его глазах отразилась нешуточная внутренняя борьба. — Я скажу тебе кое-что... Но если я потом буду плакать, тебе хана. — Бусинка, ты и так всегда плачешь. — Ну простите! Короче... если я буду плакать из-за того, что ты меня обидишь — тебе конец. И причиндал твой заберу. — Я лично отдам тебе его в руки и спрыгну с крыши, если обижу тебя, — серьезно пообещал Хуа. Цин несколько раз открывал и закрывал рот, с каждым разом выглядя всё более неуверенным. Хуа терпеливо ждал. Наконец, омега зажмурился и на одном дыхании выпалил: — Я ТЕБЯ ЛЮБЛЮ! И ЕСЛИ ТЫ МЕНЯ БРОСИШЬ, Я УМРУ И ЗАБЕРУ ТЕБЯ С СОБОЙ, И МЫ БУДЕМ ВМЕСТЕ В АДУ, ПОТОМУ ЧТО Я НЕ ПОПАДУ В РАЙ ЗА УБИЙСТВО, А ТЫ — ЗА ПРЕДАТЕЛЬСТВО! В комнате повисла тишина. Хуа Чэн моргнул, переваривая этот экспрессивный монолог. — Оу... Я понял тебя как никогда, — он крепко прижал омегу к себе, скрывая за поцелуем в лоб бурю радости, которая поднялась в груди. «Не думал, что ты бываешь таким импульсивным в любви», — весело подумал Хуа, чувствуя, как его собственное сердце готово выпрыгнуть из груди. Хуа Чэн зашел в ванную, намереваясь просто помочь Цину устроиться, но не тут-то было. Омега включил весь свой арсенал: в ход пошли и хитрая полуулыбка, и те самые «щенячьи глазки», против которых у Хуа не было ни единого шанса. В итоге в теплую воду они забрались вдвоем. Хуа бережно притянул Цина к себе, устраивая его спиной к своей груди, и, расслабившись в густой пене, ласково прошептал: — Ну что, греешься, котичка? Цин в ту же секунду замер. Он нахмурился, поджал губы и резко обернулся к Хуа, в его глазах промелькнула тень старой боли, смешанной с решимостью. — Не называй меня так. Никогда. Хуа Чэн тут же напрягся, готовый извиняться за любую оплошность. — Почему, бусинка? Что-то не так? — Синь... он так меня называл, — Цин выдохнул это имя так, будто вытолкнул из себя кусок стекла. — Это слово испорчено. Я не хочу его слышать. Единственное прозвище, которое мне нравится... которое я готов принимать — это «бусинка». Только оно. Хуа Чэн почувствовал, как внутри него разливается странная, триумфальная теплота. Он крепко обнял Цина, утыкаясь носом в его мокрое плечо. Мысленно он просто ликовал: всё это время он немного переживал, что «бусинка» звучит слишком по-детски или несерьезно, и боялся, что Цин просто терпит это прозвище из вежливости. — Прости, я не знал, — тихо сказал Хуа, целуя его в плечо. — Больше никакого «котика». Только «бусинка». Моя единственная, вредная и самая дорогая бусинка. Цин наконец расслабился, откидывая голову на плечо альфы, и его запах снова стал чистым и сладким, без примеси горечи. — Так-то лучше, — буркнул он, но при этом сам переплел свои пальцы с пальцами Хуа под водой. Они долго сидели в тишине, нарушаемой только всплесками воды. Хуа аккуратно смывал с кожи Цина остатки усталости после течки, понимая, что теперь между ними не осталось ни одной тени прошлого. Цин сам поставил точку, выбрав то имя, которое дал ему Хуа. Когда пар в ванной стал совсем густым, а Цин — окончательно расслабленным и «размякшим» от горячей воды и ласк, Хуа Чэн решил, что сейчас самый подходящий момент для одного важного уточнения. Он аккуратно приподнял подбородок омеги, заставляя того посмотреть на себя. — Слушай, бусинка, — начал Хуа, стараясь, чтобы голос звучал буднично, хотя внутри всё сжималось от предвкушения. — Мы тут недавно обсуждали список твоих желаний... Там между помыться и тортиком проскочило кое-что про замужество. Цин мгновенно замер. Пар в ванной будто стал еще жарче, а его щеки приобрели тот самый «помидорный» оттенок, который Хуа так любил. — Ну... я... это я так, к слову, — пробормотал омега, пытаясь сползти поглубже под воду, чтобы скрыть смущение. — Просто ляпнул. Ты же сам сказал — миллион долларов наскребешь, вот я и решил... проверить границы твоей щедрости. — О, нет-нет, — Хуа притянул его обратно, не давая спрятаться. — Насчет миллиона мы договорились, но замужество — это дело серьезное. Я хочу знать: ты это сказал, потому что тебе так спокойнее за свое будущее, или потому что ты действительно готов терпеть меня до конца своих дней? Цин замолчал. Он перебирал пальцами мыльную пену, глядя на то, как она тает. Его напускная дерзость куда-то испарилась, оставив место той искренности, которая давалась ему с таким трудом. — Ты дурак, Хуа Чэн, — тихо сказал он, не поднимая глаз. — Какое «спокойнее за будущее»? У меня и так есть работа, крыша над головой и ты, который за меня любому глотку перегрызет. Мне не нужен штамп, чтобы чувствовать себя в безопасности. Он наконец поднял взгляд на альфу, и в его глазах блеснула непрошеная влага. — Я просто подумал... что если я буду «твой» по документам, то ни одна тень из прошлого больше не посмеет даже дышать в мою сторону. И что ты... что ты никогда не передумаешь. Хотя я знаю, что ты не передумаешь. Но... да. Я хочу. Хуа Чэн почувствовал, как сердце пропустило удар. Он ожидал колкости, шутки или очередного «не знаю», но получил прямое «я хочу». — Значит, — Хуа хитро прищурился, стараясь скрыть, как сильно у него дрогнул голос, — тортик сегодня будет, а кольцо завтра? Или ты предпочитаешь сначала кольцо, а потом тортик? — Сначала тортик! — тут же оживился Цин, возвращаясь в свое привычное состояние. — Я голодный как волк. А кольцо... кольцо выберешь сам. У тебя вкус лучше. Главное, чтобы не слишком вычурное, я не хочу выглядеть как витрина ювелирного магазина. — Слушаюсь, ваше высочество, — засмеялся Хуа, выходя из ванны и протягивая Цину огромное мягкое полотенце. Хуа Чэн внутренне сокрушался. Он-то планировал целую спецоперацию с эффектом неожиданности, чтобы у Цина дух перехватило, но раз «Бусинка» сама выставила ультиматум, эффект внезапности помахал ручкой. Однако Хуа не был бы собой, если бы не попытался обставить всё максимально эффектно. Кольцо он выбирал с такой тщательностью, будто от этого зависела судьба мира. Оно должно было быть изящным, тонким, но с характером — в точности как сам Цин. Вечером Хуа зашел в спальню, напуская на себя максимально будничный вид: — Слушай, Цин, что-то мне сегодня лень возиться с плитой. Давай сходим в ресторан? Оденемся поприличнее, подышим воздухом... Цин лишь подозрительно прищурился, но спорить не стал. Правда, его «подготовка» выдала его с головой. Омега заперся в ванной на добрых 50 минут. Когда он наконец вышел, Хуа Чэн на мгновение забыл, как дышать. Цин не просто оделся красиво — он аккуратно подчеркнул глаза, сделал укладку и выглядел настолько ослепительно, что в комнате будто стало светлее. Хуа Чэн, не удержавшись, театрально схватился за сердце и попятился к стене: — О боги, ослеп! Мои глаза! Как можно быть настолько красивым, это же незаконно! — Дурак, — фыркнул Цин, хотя его щеки тут же порозовели. В Хуа немедленно полетела декоративная подушка с кровати. Но альфа ловко перехватил «снаряд» и тут же перешел в контратаку. Он в два шага преодолел расстояние между ними, подхватил Цина под талию и обрушил на него шквал обнимашек и мелких, щекотных поцелуев в шею, щеки и нос. — Пусти! Весь макияж размажешь! — протестующе хныкал Цин, пытаясь отпихнуть эту гору нежности, но при этом сам невольно прижимался к Хуа ближе, а его губы сами собой расплывались в улыбке. — Макияж мы поправим, а вот мою потребность целовать тебя каждые пять секунд — нет, — промурлыкал Хуа в самое ухо омеге. — Ну что, идем? Или останемся дома и я буду просто смотреть на тебя до утра? — Идем уже, романтик недоделанный, — Цин поправил пиджак, стараясь вернуть себе серьезный вид, хотя глаза сияли так, что никакой ресторан не был нужен. Они вышли к машине. Хуа Чэн галантно открыл дверь, чувствуя в кармане бархатную коробочку, которая, казалось, жгла ему бедро. Цин всю дорогу хранил загадочное молчание, то и дело поглядывая в окно и поправляя манжеты. Он явно всё понимал, но это «понимание» не делало момент менее волнительным. Они сидели в уютном уголке ресторана, скрытом от посторонних глаз мягким светом и тихой музыкой. Цин выглядел невероятно в полумраке, и Хуа Чэн ловил себя на мысли, что готов просто бесконечно смотреть, как блики свечей отражаются в его глазах. — Знаешь... я очень счастлив, — негромко произнес Хуа, накрывая ладонь омеги своей. — Конечно, то, как всё это началось... было тяжело, и мне до сих пор безумно жаль, что тебе пришлось пройти через это. Но я так рад, что в итоге ты здесь, со мной. Цин внимательно посмотрел на него. В его взгляде больше не было того колючего льда или страха, который Хуа видел в их первую встречу. — Я тоже рад... — Цин на секунду замялся, подбирая слова. — И если честно, я ни о чем не жалею. Даже если бы у меня был шанс что-то исправить или изменить в прошлом... я бы не стал. Потому что всё это привело меня к тебе. Я тебя люблю. Хуа Чэн почувствовал, как внутри всё буквально «поплыло» от нежности. Это было то самое признание — спокойное, взвешенное и бесконечно дорогое. Ему хотелось вскочить и обнять его, но он героически старался держать лицо «сильного и независимого альфы», хотя уголки губ всё равно предательски дрожали от счастья. — Я рад, что мы одного мнения на этот счет, — ответил он, поднося руку Цина к губам и запечатлевая долгий, благоговейный поцелуй на его пальцах. Хуа Чэн решил, что пафос ресторана и любопытные взгляды официантов — это не про них. Когда ужин подошел к концу, он мягко кивнул в сторону открытой террасы, с которой открывался вид на залитый огнями город. Ночной воздух был прохладным и свежим, а небо — чистым, усыпанным звездами, которые меркли по сравнению с блеском в глазах Цина. Они стояли у перил, прижавшись друг к другу. Хуа чувствовал, как Цин все еще немного подрагивает — то ли от холода, то ли от того, что сердце его уже всё почуяло. — Бусинка, посмотри на меня, — тихо попросил Хуа. Цин обернулся, кусая губы. В этот момент Хуа Чэн медленно, с каким-то особым достоинством и нежностью в движениях, опустился на одно колено. Он достал ту самую коробочку и открыл её. Кольцо блеснуло в лунном свете, обещая покой и вечность. — Му Цин, я не хочу просто лечить тебя или оберегать. Я хочу быть тем, с кем ты будешь засыпать и просыпаться каждый день. Тем, кому ты доверишь не только свое тело, но и всё свое счастье. Ты выйдешь за меня? И тут случилось то, чего Хуа никак не ожидал. Цин, который столько лет учился быть «каменным», который гордо держал лицо даже в самые страшные моменты своей жизни, вдруг всхлипнул. А потом еще раз. Это не были тихие, красивые слезы, как в кино. Цин разрыдался в голос — громко, навзрыд, закрывая лицо руками. Все те 50 минут, что он провел перед зеркалом, нанося идеальный макияж, пошли прахом. Тушь и подводка смешались со слезами, превращая его в «панду», но в этот момент ему было абсолютно плевать. Весь накопленный за годы страх, вся боль и, наконец, это невыносимое, огромное счастье выходили наружу. — Эй, ну ты чего, маленький мой бусинка? — Хуа испуганно вскочил, обнимая его и пытаясь прижать к себе. — Всё хорошо, я здесь! — Я... я... — Цин пытался что-то сказать, но только икал и размазывал косметику по лицу и по дорогому пиджаку Хуа. — Я так... так долго ждал, что кто-то... кто-то просто захочет меня оставить навсегда... Д-да! Да, я согласен! Он буквально вцепился в Хуа, пачкая его плечо черными разводами. Хуа Чэн смеялся и плакал вместе с ним, целуя его в мокрые щеки и не обращая внимания на испорченный костюм. Он осторожно взял дрожащую руку омеги и надел кольцо на палец. — Посмотри на меня, — Хуа приподнял его лицо, большим пальцем стирая черную слезу под глазом. — Ты сейчас самый красивый человек на свете. Даже с потекшим макияжем. Особенно с ним. Потому что это слезы счастья. Цин шмыгнул носом, глядя на кольцо через пелену слез, и наконец слабо улыбнулся. — Теперь ты точно от меня не отделаешься. Я тебя в аду найду, помнишь? — Помню, бусинка. Но, боюсь, в аду нам будет слишком жарко, так что давай попробуем пожить в раю здесь, на земле.