В ладонях альфы

Учитывая, что ни у Хуа, ни у Цина не было семей, которые настаивали бы на пышных церемониях, они решили не тянуть. Для них важнее было юридически и фактически стать единым целым. Процесс смены документов занял некоторое время — Цин был непреклонен в желании носить фамилию Хуа, словно это был последний кусочек пазла, делающий его по-настоящему «своим». В день росписи не было толпы гостей. Только они двое, строгие костюмы и тихий ужин в том самом ресторане, который теперь стал для них знаковым. Цин светился тихим, спокойным счастьем, то и дело поглядывая на кольцо на пальце и на свидетельство о браке. Хуа Чэн, понимая, через что прошел его омега, решил, что медовый месяц должен стать для него временем абсолютного покоя и удовольствия. Он в рекордно короткие сроки навел порядок в своих заведениях, делегировал управление казино доверенным людям и купил путевки на удаленный остров. Их ждала отдельная вилла, скрытая в зелени тропических лесов, с собственным выходом к лазурному океану. — Наконец-то, — выдохнул Хуа, когда они зашли в дом и он запер дверь на замок. — Никаких звонков, никаких дел, никакого приюта. Только ты, я и океан. Цин подошел к панорамному окну, глядя на закат, а потом обернулся к мужу с той самой хитрой искрой в глазах, которая теперь появлялась всё чаще. — Океан — это хорошо, — протянул он, медленно расстегивая верхнюю пуговицу рубашки. — Но, кажется, ты говорил, что здесь нам никто не помешает... Даже если я буду очень громким? Хуа Чэн хищно улыбнулся, сокращая расстояние между ними в один шаг и подхватывая Цина под бедра. — Бусинка, здесь ты можешь кричать так, что тебя услышат рыбы на дне. Я собираюсь наверстать всё то время, когда нам приходилось вести себя прилично. Цин со смехом обхватил его ногами за талию, чувствуя себя абсолютно свободным. Больше не было «терапии», не было «пациента» и «спасителя». Были просто двое влюбленных, у которых впереди была целая вечность и бесконечно долгие ночи, полные игр, в которых больше не было проигравших. Их медовый месяц стал началом новой главы, где каждый шрам на сердце Цина окончательно затянулся, оставшись лишь бледным напоминанием о том, какой длинный путь он прошел, чтобы наконец-то оказаться дома — в руках своего альфы.

***

Прошло несколько месяцев, и их жизнь вошла в спокойную, надежную рутину. Быт наладился сам собой: они вместе завтракали под тихие новости по телевизору, вместе уезжали на работу, где Хуа решал дела казино и барделя, а Цин наводил порядок в документах и управлении и следил за детьми. Вечерами они так же неизменно возвращались домой, чувствуя, как с каждым поворотом ключа в замке рабочее напряжение спадает. Их интимная жизнь стала стабильной и глубокой. Больше не было того нервного трепета или страха «сделать что-то не так». Теперь это были моменты абсолютного единения, когда тела знали друг друга до мельчайшего изгиба. «Спать вместе» для них означало не только секс, но и те самые ленивые утренние объятия, когда никто не хочет первым вылезать из-под теплого одеяла. — Цин? — позвал Хуа, когда омега наконец оторвался от складывания вещей. — М? — Цин обернулся, и Хуа тут же прижался к его спине, обхватывая руками за талию. — Бусинка моя, я заметил, что ты очень любишь деток в приюте... — начал альфа, вдыхая родной запах шеи омеги. — Люблю... они хорошие, сладкие, — мягко ответил Цин, прикрыв глаза. Хуа чуть прикусил мочку его уха, заставляя Цина вздрогнуть. — Может, нам сегодня... заняться «этим» без контрацепции? — А? — Цин замер, его пальцы выпустили край рубашки, которую он складывал. — Что ты думаешь о своем малыше? Нашем малыше? На несколько секунд в комнате воцарилась тишина. Цин стоял в полном ступоре, его мозг лихорадочно обрабатывал информацию. Это был уже не просто «секс для здоровья» и даже не просто «любовь». Это был шаг в совсем другое будущее. — Это должно быть... совместным решением, — наконец выдавил он, всё еще не оборачиваясь. — М-гм, именно поэтому я тебя и спрашиваю, — прошептал Хуа, нежно поглаживая его живот. Цин медленно обернулся в его руках. Его щеки горели, но глаза... глаза сияли так ярко, как никогда раньше. — Хочу, — выдохнул он, и на его лице расцвела широкая, сияющая улыбка. — Хочу! Очень хочу лялечку! Хуа Чэн не сдержал ответной улыбки. Видеть Цина таким счастливым, таким готовым подарить жизнь новому человеку — это была лучшая награда за всё, через что они прошли. — Тогда не будем тянуть, — Хуа прижался поцелуем к его шее, подхватил омегу на руки и, не разрывая зрительного контакта, понес в сторону спальни. Цин обхватил его шею руками, прижимаясь всем телом. Хуа Чэн опустил Цина на прохладные простыни так бережно, словно тот был сделан из тончайшего фарфора. Его руки всё еще слегка подрагивали от осознания того, какую тему они затронули. — Если что я остановлюсь... — начал было Хуа, но Цин не дал ему договорить. — Ты мне всю жизнь будешь это говорить? — омега чуть приподнял бровь, и в его голосе прозвучала та самая мягкая ироничная интонация, которая всегда заставляла сердце Хуа биться чаще. — Конечно, — серьезно кивнул альфа, нависая сверху. — Буду говорить это, пока ты не начнешь швыряться в меня тапками. Цин тихо рассмеялся и начал медленно стягивать с себя домашнюю одежду. Хуа не отставал: он быстро скинул футболку, сверкнув литыми мышцами плеч, но остался в шортах — сейчас ему было важнее сосредоточиться на партнере, чем на собственной наготе. — Приди ко мне, — прошептал Цин, раскинув руки по подушке. Хуа Чэн начал с поцелуев. Это не был тот жадный, сносящий всё на своем пути огонь, который случался у них в разгар течки. Это было долгое, вдумчивое поклонение. Хуа прижимался губами к его лбу, к векам, к кончику носа, словно заново изучал каждую черточку лица своего мужа. Спустившись к шее, он вдохнул глубоко, чувствуя, как запах Цина — теперь спокойный, молочно-сладкий — окутывает его. Альфа оставлял влажные дорожки поцелуев вдоль ключиц, задерживаясь на ямочке у основания горла, где пульс Цина бился часто и нетерпеливо. — Хуа... — выдохнул омега, выгибая спину, когда губы альфы спустились ниже, к груди. Хуа Чэн действовал неторопливо. Он целовал его ребра, задерживался на животе, который, возможно, скоро станет домом для их маленькой «лялечки», и каждый этот поцелуй был как клятва. Он бережно ласкал кожу губами и языком, заставляя Цина мелко дрожать от удовольствия и предвкушения. Руки Цина запутались в волосах Хуа, мягко направляя его. Омега чувствовал себя не просто желанным — он чувствовал себя священным. — Ты такой красивый, Бусинка, — прохрипел Хуа, поднимая взгляд, полный обожания. — Я не устану это повторять. Никогда. Цин, чей взгляд уже подернулся дымкой томления, не собирался просто лежать и ждать. Он игриво приподнял ноги, упираясь ступнями в бедра альфы, и ловким, отточенным движением пальцев ног подцепил пояс домашних шорт Хуа Чэна, стягивая их вниз до самых колен. Хуа Чэн на мгновение прервался и негромко усмехнулся, глядя на эту маленькую провокацию. — Глядите-ка, какой ты изворотливый, — пророкотал он низким, вибрирующим голосом, в котором слышалось нескрываемое одобрение. Цин лишь сладко улыбнулся в ответ, закидывая руки за голову. Его грудь высоко вздымалась от участившегося дыхания, а когда Хуа снова приник к нему, накрывая губами одну из жемчужных вершин его груди, омега издал протяжный, гортанный вздох. — Хуа-а... — прошептал он, чувствуя, как по телу проходит разряд электричества. Альфа действовал уверенно, переплетая нежность с властностью. Он ласкал податливое тело омеги, согревая его своим жаром и готовя к самому сокровенному. В каждом его прикосновении читалось обещание защиты и любви, а Цин, окончательно отбросив остатки стеснения, подавался навстречу этим ласкам, раскрываясь подобно цветку под лучами солнца. Подготовка больше не требовалась — за последние месяцы их тела изучили друг друга до мельчайших нюансов. Цин был мягким и податливым, его организм сам жаждал этого наполнения, поэтому, когда Хуа Чэн медленно вошел в него, проход принял его почти без сопротивления, обволакивая знакомым жаром. Хуа начал осторожно, выверяя каждый толчок. Он внимательно следил за лицом мужа, стараясь не причинить дискомфорта, но ритм неизбежно становился всё более рваным и глубоким. Когда альфа в очередной раз притормозил, чтобы перевести дух и не сорваться слишком быстро, Цин требовательно хныкнул. Его бедра нетерпеливо заерзали, плотнее прижимаясь к тазу Хуа, заставляя того продолжать. Эта неприкрытая жажда зажгла в альфе первобытный огонь. Он вцепился клыками в плечо и шею омеги, совсем рядом с уже зажившей меткой, и резко нарастил темп, буквально вбивая Цина в матрас. Омега вскрикнул, когда его накрыла первая, ослепляющая волна оргазма. Стенки внутри него судорожно сжались, выбивая из легких воздух, но следом за удовольствием пришла резкая вспышка боли от слишком глубокого проникновения. — Хуа... больно! — всхлипнул Цин, зажмурившись. Альфа тут же разжал челюсти, извиняюще зацеловывая лицо мужа и красный след от своих зубов на его коже. — Прости, солнышко... прости, — хрипло зашептал он, на секунду замедляясь, но не выходя. Однако тело Цина, разогретое гормонами и желанием зачать, не давало им обоим покоя. Вскоре его накрыла вторая волна, а затем и третья. Измотанный таким интенсивным удовольствием, омега начал почти сердито кричать на альфу, который всё еще держался на грани. — Хуа Чэн! Ты издеваешься?! Почему ты до сих пор не... — он сорвался на стон, когда альфа снова нашел нужную точку. — Давай уже! Я больше не выдержу! — Потерпи чуть-чуть, бусинка... я... я скоро, — выдохнул Хуа, чувствуя, как внутри всё натягивается, словно струна. Он сделал несколько последних, максимально глубоких и мощных толчков, заполняя Цина полностью. Когда финал наступил, Хуа Чэн крепко прижал омегу к себе, изливаясь внутри него без остатка. В этот момент они оба замерли, чувствуя, как их сердца стучат в один бешеный ритм, а общая надежда на новую жизнь буквально пульсирует между ними. Цин несколько минут лежал неподвижно, пытаясь просто начать дышать. Его тело гудело, как натянутая струна, но вместо долгожданного облегчения он чувствовал тяжелое, почти физически давящее возбуждение. Взглянув вниз, он увидел свой член — потемневший, пугающе напряженный, он стоял непоколебимым столбом, несмотря на три пережитых оргазма. Организм будто заклинило: разрядка была в шаге, но выплеска не происходило. Цин снова жалобно захныкал, и в этом звуке было столько мучения, что Хуа Чэн мгновенно встревожился. — Что такое? Бусинка, больно? — он приподнялся, заглядывая в затуманенные глаза мужа. Вместо ответа Цин лишь прерывисто всхлипнул и опустил взгляд вниз, безмолвно умоляя о помощи. Хуа проследил за его взором, и его щеки тут же опалило жаром — то ли от возбуждения, то ли от жгучего чувства вины. — Прости, бусинка... я сегодня слишком затянулся, — прохрипел альфа. Он немедленно пришел в движение. Хуа притянул Цина за талию к себе, усаживая его копчиком на свои бедра и аккуратно заводя длинные ноги омеги за свою спину. Приняв устойчивое положение, он обхватил горячую плоть мужа ладонью и принялся активно, до изнеможения, надрачивать ему. Цин буквально извивался под его руками. Его спина выгибалась дугой, принимая такие немыслимые извороты, что Хуа пришлось одной рукой крепко фиксировать его бедра. Омега то и дело пытался свести колени, когда чувство становилось невыносимо острым, и альфе приходилось мягко, но настойчиво разводить их в стороны. У Хуа уже начала затекать рука, а мышцы горели от напряжения, но он не останавливался. Эрекция Цина была такой твердой, что казалось, кожа вот-вот лопнет, а семя всё никак не хотело покидать тело, измотанное интенсивным марафоном. Лицо омеги стало пунцовым, оно всё намокло от слез, а подушка под его головой пропиталась слюной — Цин даже не замечал, как приоткрывал рот в беззвучных криках. Наконец, когда плотина прорвалась, Цин издал такой пронзительный вскрик, что у Хуа заложило уши. Омега так резко дернулся и извернулся, что альфе пришлось навалиться на него всем весом, удерживая в положении лежа, чтобы тот ненароком не вывихнул суставы. Извержение было невероятно мощным и долгим: из Цина выплескивалась не только густая сперма, но и прозрачные и желтоватые жидкости, обильно заливая живот, бедра и всё постельное белье. Когда судороги наконец затихли, Цин обмяк в руках Хуа, тяжело и хрипло дыша. В комнате пахло сексом, феромонами и чем-то первобытным. Хуа Чэн окинул взглядом кровать — белье было в таком состоянии, что его проще было сжечь, чем пытаться отстирать. Но глядя на совершенно счастливого, хоть и полуобморочного мужа, он лишь усмехнулся. — Ну что, лялечку захотел? — тихо прошептал Хуа, стирая большим пальцем слюну с подбородка Цина. — Кажется, мы перестарались, бусинка. Цин в ответ только слабо и очень довольно прикрыл глаза. Цин, всё еще слегка подрагивая от пережитого, нашел в себе силы приподняться на локтях. Он окинул взглядом разгром на кровати и задумчиво произнес: — Наверное... было бы разумнее дождаться течки. Шансов было бы больше, и не пришлось бы так... мучиться. Хуа Чэн, который уже успел накинуть халат и теперь заботливо вытирал омегу влажным полотенцем, усмехнулся: — Ну, в течку мы тоже попробуем, если сейчас не получилось. Лишним не будет. — Или гона, — добавил Цин, внимательно наблюдая за реакцией мужа. Хуа резко замер. Его взгляд мгновенно стал серьезным, а рука с полотенцем остановилась. — Нет. Точно нет. — Почему-у? — Цин разочарованно протянул гласную, прищурившись. — Я хочу полностью контролировать ситуацию, — отрезал Хуа, избегая прямого взгляда. — Боишься сделать мне больно? — догадался омега. — Это в том числе. Цин нахмурился, в его душе снова шевельнулось старое беспокойство, что от него что-то скрывают или пытаются «оградить» слишком сильно. — Значит... ты снова меня отошлешь во время гона? Как в прошлый раз? — Скорее всего... так будет лучше для всех, — Хуа вздохнул, стараясь смягчить тон. Цин надулся и отвернулся, всем своим видом показывая недовольство. Альфа, заметив это, присел рядом и притянул его к себе за плечи. — Ну не злись. Если тебя это так беспокоит, мы можем переспать потом столько, сколько захочешь. Я отдам тебе все долги, честное слово. — Не в этом дело, — буркнул Цин. — А в чем? — В мою течку мы спим... я получаю облегчение, ты рядом. А ты в свой гон мучаешься один. Это несправедливо. Хуа Чэн почувствовал, как сердце сжалось от такой трогательной заботы. Он мягко улыбнулся и погладил Цина по щеке. — Гон у меня бывает гораздо реже, чем твоя течка. К тому же, я всё равно принимаю подавители, они работают почти волшебно. Никаких мучений, просто легкая сонливость. Это совсем не страшно, поверь мне. Цин посмотрел на него долгим, сомневающимся взглядом, но в конце концов шмыгнул носом и кивнул. Он поверил. Хуа Чэн облегченно выдохнул, хотя в душе понимал, что сильно преувеличил «волшебные» свойства химии. Подавители для доминантного альфы были сродни попытке потушить лесной пожар стаканом воды — они лишь слегка притупляли боль, оставляя сознание в аду из ломоты в костях и жажды обладания. Но он был готов вытерпеть любую пытку, лишь бы не сорваться и не навредить своему хрупкому, только-только расцветшему омеге. Подпустить к себе Цина в момент гона — значило рискнуть его безопасностью, а этого Хуа не допустил бы ни под каким предлогом. — Пойдем в душ, — Хуа поднял его на руки, целуя в висок. — А завтра... завтра начнем ждать новостей.

***

Спустя два месяца дом, который раньше был наполнен только нежностью, пропитался привкусом тревожного ожидания. Каждый цикл заканчивался одинаково: Цин запирался в ванной, а через пять минут выходил оттуда бледный, с абсолютно сухими глазами, и молча качал головой. Беременность не наступила ни после того первого раза, ни после целой серии попыток, ни даже после изматывающей течки, во время которой Хуа Чэн буквально не выпускал омегу из узла, обеспечивая максимальные шансы. Когда в мусорное ведро полетел очередной тест с одинокой, издевательски четкой полоской, молчание за завтраком стало невыносимым. — Нам нужно провериться, — тихо сказал Хуа, накрывая ладонь Цина своей. — Это может быть какая-то мелочь. Витамины, гормональный фон после тех подавителей, что тебе давали в барделе... Цин заметно потускнел. Его былая уверенность и радостное «хочу лялечку» сменились глухим, давящим чувством вины. Он снова начал загоняться, в его голове крутились самые страшные сценарии. — Это из-за меня, да? — прошептал он, не поднимая глаз от остывшего чая. — Организм сломался. Слишком много дряни в меня вливали годами. Я... я дефектный, Хуа. Ты выбрал омегу, который даже не может выносить твоего ребенка. — Не говори так, — голос Хуа был твердым, но в нем не было злости, только безграничная поддержка. Он пересел поближе и обнял Цина, прижимая его голову к своей груди. — Мы еще ничего не знаем. Медицина сейчас творит чудеса. И даже если... слышишь, даже если не получится естественным путем, это ничего не изменит. Ты — мой муж. Ты — моя Бусинка. Я люблю тебя не за способность рожать, а за то, что ты есть. Хуа Чэн изо всех сил старался найти оправдания: плохая экология, стресс от работы, банальная усталость. Он приводил в пример десятки знакомых, у которых «получилось только через год». Но внутри у него самого скребли кошки. Он боялся не отсутствия детей, а того, что Цин снова замкнется в себе, решив, что он «недостаточно хорош». Они записались в лучшую клинику города под вымышленными именами, чтобы избежать лишних сплетен. В кабинете репродуктолога стояла оглушающая тишина. Врач долго смотрел на снимки УЗИ и результаты тестов на гормоны, а потом тяжело вздохнул и снял очки. — Мне жаль, господин Хуа, — начал он, глядя на Цина. — Годы приема тяжелых блокираторов не прошли бесследно. Ваша репродуктивная система находится в состоянии глубокой спячки. Анализы показывают, что дееспособных клеток практически не осталось. Цин почувствовал, как мир вокруг него начал медленно рассыпаться. — То есть... шансов нет? — его голос был едва слышным шепотом. — С такими показателями — нет. Я должен поставить диагноз: полное бесплодие. Конечно, есть варианты с донорскими клетками, но... Цин больше не слышал слов. Звуки превратились в невнятный гул, а стены кабинета начали давить. И он, и Хуа были полностью разбиты этим приговором. Но, едва они переступили порог клиники, Хуа Чэн заставил себя сделать глубокий вдох. Он должен был взять себя в руки... ради Цина. Альфа медленно перевел взгляд на омегу. Тот застыл, уставившись в пол пустым, выгоревшим взглядом. У Хуа похолодело внутри: это был тот самый взгляд. Тот, что он увидел в их самую первую встречу в приюте. Взгляд человека, который только что потерял последнюю надежду и внутренне сдался. — Цин... Бусинка, посмотри на меня, — тихо позвал Хуа, но омега не отреагировал, продолжая смотреть в пустоту. Хуа Чэн не стал настаивать. Он мягко, но крепко взял Цина за руку и повел за собой, как ведут маленького ребенка. Омега шел совершенно послушно, механически переставляя ноги, словно его тело стало пустой оболочкой. Цин не помнил, как они вышли на парковку. Не помнил, как Хуа осторожно пристегнул его ремнем безопасности и как они ехали сквозь шумный город. Весь мир для него сузился до одной мысли: «Я сломан. Я бесполезен. Я не могу дать ему то, о чем он мечтал». Когда они добрались до дома, Хуа на руках занес его в квартиру. Он не зажигал свет, позволяя сумеркам скрыть их общую боль. Альфа опустил Цина на диван и сел рядом, просто обнимая, давая понять: что бы ни случилось, он здесь. Но тишина в комнате была такой тяжелой, что казалось, ее можно коснуться рукой. Хуа Чэн смотрел на безжизненное, серое лицо своего омеги, и его сердце разрывалось. Цин будто физически находился здесь, но его душа ушла куда-то очень далеко, в те темные закоулки памяти, из которых Хуа так долго его вытаскивал. — Цин? — позвал он, но ответа не последовало. Альфа осторожно взял лицо омеги в ладони, согревая его холодную кожу своими пальцами, и мягко заставил посмотреть на себя. — Цин? Бусинка... посмотри на меня. Я знаю, тебе очень больно. Это несправедливо и обидно. Но, пожалуйста, не закрывайся в себе. Не уходи туда, где я не смогу тебя достать. Мне невыносимо видеть тебя таким... Пожалуйста, вернись ко мне. Цин медленно, словно через силу, поднял взгляд. Его глаза были полны такой беспросветной тоски, что Хуа на мгновение сам едва не сорвался. — Ты мой солнечный лучик, — прошептал Хуа, прижимаясь своим лбом к его. — Моя единственная радость. Эти слова стали последней каплей. Плотина, державшаяся на шоке, рухнула. Цин судорожно вздохнул, его лицо исказилось, и он разрыдался. Это был не плач, а настоящий надрывный крик, от которого, казалось, рвалось горло и сама душа. Омега вцепился в пиджак Хуа, сминая ткань, и его тело затряслось в рыданиях такой силы, что он начал задыхаться. В какой-то момент Цин закашлялся, подавившись слезами и не в силах сделать вдох. Хуа не на шутку перепугался, чувствуя, как омега слабеет в его руках. — Тш-ш-ш, тише, тише, радость моя... — зашептал он, лихорадочно соображая. — Дыши, Бусинка. Идем, надо попить водички, тебе станет легче. Он попытался аккуратно потянуть омегу за собой, но Цин был слишком слаб и не мог даже твердо стоять на ногах. Тогда Хуа, не раздумывая, подхватил его под бедра и на руках понес на кухню. Там он, не выпуская его, дрожащими руками налил стакан воды и почти насильно, маленькими глотками, напоил Цина, пока тот продолжал всхлипывать, уткнувшись ему в плечо. Когда дыхание омеги стало чуть ровнее, Хуа вернулся в гостиную. Он не стал опускать его на диван, а сел сам, оставив Цина сидеть на своих коленях. Он обхватил его крепко, как самое драгоценное сокровище, и начал медленно покачиваться из стороны в сторону, словно убаюкивал ребенка. — Плачь, Бусинка, плачь... Пусть всё выйдет, — шептал Хуа, целуя его в макушку и поглаживая по вздрагивающей спине. — Я здесь. Я никуда не уйду. Цин продолжал плакать, выплескивая всю ту боль, которая копилась в нем с момента приговора врача. Он чувствовал тепло Хуа, слышал его спокойный голос, и постепенно ледяная пустота внутри начала заполняться этой поддержкой. Цин плакал долго, до хрипоты, периодически заходясь в тяжелом кашле, от которого содрогалось всё его тело. Хуа Чэн терпеливо менял положение, то прижимая его к груди, то баюкая на руках, пока, наконец, силы окончательно не покинули омегу. Цин затих, погрузившись в тяжелый, изнуренный сон прямо на коленях альфы, доверчиво положив голову на его предплечье. Хуа еще долго сидел неподвижно, боясь потревожить этот хрупкий покой. Только когда дыхание Цина стало совсем ровным, он осторожно перенес его на кровать, раздел и укутал в одеяло, превратив в уютную «шаурмяо», как они в шутку называли это дома. Выйдя на балкон, Хуа прикрыл за собой дверь. В одной руке был стакан виски, в другой — пачка сигарет. Он не курил несколько месяцев, с самой свадьбы, пообещав Цину завязать, когда тот в очередной раз поморщился от запаха табака. Но сейчас это казалось единственным способом заглушить тупую, ноющую боль в груди. Щелчок зажигалки, глубокая затяжка. Огонек сигареты ярко вспыхнул в темноте. Хуа всегда хотел ребенка. Еще подростком, глядя на брошенных «бардельных» сирот, он мечтал, что когда-нибудь станет отцом. Он хотел подарить маленькому существу ту жизнь, которой не было у него самого: счастливую, безопасную, полную любви. Хотел видеть черты любимого человека в крохотном лице... Теперь эта мечта рассыпалась в прах, превратившись в несбыточную иллюзию. Телефон в кармане глухо завибрировал. Карась: Ну что там? Всё прошли? Какие новости? Хуа Чэн сделал глоток виски, обжигая горло, и быстро набрал ответ, стараясь не смотреть на экран слишком долго. Вы: У нас не будет ребенка. Хэ Сюань ответил только через десять секунд — непривычно долго для него. Карась: Мне жаль. Вы: Скажи Цинсюаню, чтобы не трогал Цина. Вообще. Карась: Хорошо. Я всё понял. Звони, если что-то понадобится. Хуа убрал телефон и снова затянулся. Впереди была долгая ночь и еще более долгие месяцы привыкания к новой реальности, где в их доме никогда не зазвучит детский смех.

***

Цин проснулся на следующий день с ощущением, будто его голову сжали тисками, а в горле поселился колючий ком. Свет из окна казался слишком ярким, и омега невольно зажмурился, пытаясь осознать, где он. Перед собой он увидел широкую, но непривычно сгорбленную спину Хуа. Альфа сидел на краю кровати, неподвижно глядя в одну точку. Цин с трудом высвободил руку из-под одеяла и слабо провел кончиками пальцев по его позвоночнику. Хуа Чэн вздрогнул и резко обернулся. Бледность его лица и тяжелые тени под глазами выдавали, что он не сомкнул глаз ни на минуту. — Проснулся, Бусинка? — голос Хуа был тихим и надтреснутым. Цин попытался привстать, но резкая боль в висках заставила его поморщиться и рухнуть обратно на подушки. — Плохо? — обеспокоенно спросил альфа. Омега лишь слабо кивнул, не в силах даже разомкнуть пересохшие губы. — Сейчас таблетку дам. Хуа быстро спустился на кухню, и вскоре Цин услышал шум воды. Через пару минут альфа вернулся со стаканом и лекарством. Он бережно приподнял голову омеги, помогая ему выпить таблетку, а затем аккуратно уложил обратно. — Солнце, я отойду... — Хуа хотел выйти на балкон, чувствуя, что его собственная выдержка на пределе и ему нужно выпустить пар. Но Цин не пустил. Его слабые пальцы вцепились в край футболки мужа, притягивая того обратно к себе. — Бусинка... — выдохнул Хуа, пытаясь высвободиться, но Цин требовательно промычал, настаивая на своем. Альфа тяжело вздохнул и, сдавшись, откинул одеяло и лег рядом. — Отдыхай, — шепнул он, накрывая их обоих. — Прости... — прохрипел Цин. Хуа чуть не поперхнулся от неожиданности: — За что? — Ты тоже... нервничал. Из-за меня. Хриплый, надломленный голос омеги ударил Хуа в самое сердце. Цин прижался к нему всем телом, обнимая так крепко, как только позволяли силы. — Не думай сейчас обо мне, хорошо? — попросил Хуа, но Цин лишь упрямо помотал головой. Он приподнялся и коротко чмокнул мужа в подбородок, после чего снова уткнулся ему в плечо. «За какие заслуги мне досталось такое солнце?» — пронеслось в голове у Хуа Чэна. Он невольно улыбнулся, чувствуя, как внутри разливается горькая нежность. — Главное, чтобы ты хорошо себя чувствовал. Цин снова помотал головой и, чуть приподнявшись, оставил два невесомых поцелуя на кадыке альфы. Хуа вздохнул, закрыв глаза, и прижался губами к его макушке. Омега продолжал лежать, медленно поглаживая Хуа по спине. Альфа чувствовал, как его ледяная броня начинает таять. Эта миссия — оставаться «сильным и независимым» — стала окончательно невыполнимой, когда Цин начал едва ощутимо рисовать на его лопатке маленькие сердечки. — Грустишь? — тихо спросил Цин. Хуа хотел соврать, по привычке защитить свой образ опоры, но понял, что сейчас это будет ложью им обоим. — М-м-м... мгм. — Плачь... — прошептал омега Хуа покачал головой: — Не хочу плакать. Оно само... Но одна слеза всё же предательски сорвалась с ресниц, скатилась по щеке и исчезла в спутанных волосах омеги. Цин приподнялся еще раз и нежно коснулся губами щеки Хуа, сцеловывая соленую дорожку. Хуа Чэн не выдержал. Вся его сила, вся его напускная независимость рассыпались под этим простым жестом любви. Огромный, могучий альфа вдруг шмыгнул носом и, уткнувшись в плечо своего маленького омеги, судорожно выдохнул. Его плечи затряслись от беззвучных рыданий, которые он сдерживал всю ночь. Почувствовав, как ткань на его плече мгновенно намокает, Цин сам снова всхлипнул. Они лежали, сплетясь в одно целое, и плакали вместе — о несбывшейся мечте, о несправедливости мира и о том, как сильно они дорожат друг другом. Цин ласково гладил Хуа по плечу, успокаивая его так, как умел только он. В этот момент им не нужны были дети, чтобы быть семьей. Они уже были ею. Хуа Чэн еще несколько минут лежал неподвижно, восстанавливая дыхание. Ему было непривычно и даже немного стыдно за эту минутную слабость, поэтому он не спешил поднимать голову, продолжая прятать лицо в изгибе плеча Цина. — Ничего... — прошептал Цин, почувствовав его замешательство, и в последний раз шмыгнул носом. — Ты не должен был этого видеть, — глухо отозвался Хуа, наконец решившись отстраниться. — Альфа должен быть опорой, а я... Цин только упрямо покачал головой, прерывая его самобичевание. — Ты сам меня... столько раз вытаскивал. Столько раз видел меня в худшем состоянии. Почему ты думаешь, что мне нельзя увидеть твою боль? Мы же вместе. Хуа Чэн посмотрел на него долгим, полным благодарности взглядом. — ...Спасибо, — выдохнул он, чувствуя, как с души свалился огромный камень. Цин улыбнулся — слабой, но очень теплой улыбкой — и, воспользовавшись моментом, чмокнул альфу в самую макушку. Он довольно зажмурился: наконец-то, пока Хуа лежал ниже него, он смог до нее достать без лишних усилий. Хуа чуть усмехнулся, оценив этот жест, и, приподнявшись на локтях, оставил короткий, нежный поцелуй на щеке омеги. В комнате наконец-то стало дышаться легче. Боль никуда не ушла, но она перестала быть врагом, который их разделяет. Теперь это была их общая ноша, которую они согласились нести вдвоем.