Обратный отчет к человеку

Это случилось ночью. Не во время вылазки или тренировки, а банально, унизительно — в его казённой комнате в казарме инструкторского состава. Проснулся он от того, что тело его было охвачено огнём. Не метафорическим — настоящим, белым, обжигающим нервные окончания. Старая рана жила своей жизнью. Иногда просто ныла, как надоедливый сосед. А иногда, как сейчас, устраивала бунт, сжигая его изнутри. Попытался встать с койки, чтобы добраться до аптечки, до таблеток, до чего угодно, что могло бы заткнуть этот рёв в его нервах. Но ноги подкосились. Ослабленный мужчина рухнул на холодный пол, приглушённо скуля, кусая губу до крови, чтобы не закричать. Унижение было острее боли. Он, Ксандр ван Хейс, повержен не врагом, а собственным телом. Сознание плыло. В ушах звенело. Он не знал, сколько пролежал так — минуту, час. Но сквозь шум в ушах он услышал скрип отворяющейся двери. В проёме, озарённая тусклым светом из коридора, стояла Райна. «Карвер... Чёрт, Карвер прислал её... Насмешка...» — пронеслось в его воспалённом мозгу. Он попытался что-то сказать. Прогнать ее. Угрозу, приказ, но получился лишь хриплый, животный выдох. Райна не испугалась. Не убежала. Молча вошла, закрыла за собой дверь. Подошла и встала над ним на колени, её пальцы легли на его лоб, на шею, на запястье — быстрые, точные, без тени сомнения. Холод её кожи был шоком. — Инфекция, — тихо сказала она, не глядя ему в глаза. — Температура. Нужны антибиотики. Девушка встала, и он услышал, как она роется в его аптечке. Звяканье пузырьков. Он лежал, беспомощный, и смотрел в потолок, чувствуя, как стыд сжигает его заживо. Она видела его слабым. Видела его сломленным. Теперь она знала. И это знание было страшнее любой боли. Она вернулась. Одной рукой приподняла его голову, другой поднесла к губам стакан с водой и таблетки. — Пей, — её голос был ровным, без сочувствия и без злорадства. Ван Хейс хотел оттолкнуть её руку. Хотел выругаться. Но его тело, измученное болью, предало его. Мужчина послушно сделал глоток, проглотил таблетки. Её пальцы в его волосах... это было невыносимо. Она смочила в воде из его фляги тряпку и положила ему на лоб. Потом села на пол, прислонившись спиной к его койке, и достала из кармана бинт и антисептик. — Руку, — сказала она. Он не понимал. Потом посмотрел на своё запястье — расчесал его в бреду до крови, не помня этого. Молча, протянул ей руку. Она взяла её. Её прикосновение было твёрдым и уверенным. Рейн обработала ссадины, наложила повязку. Всё это — в полной тишине, нарушаемой лишь его тяжёлым дыханием. И в этой тишине что-то рухнуло. Оборвалась та последняя струна, на которой он держался. Мужчина закрыл глаза, чувствуя, как по его щеке, смешиваясь с потом, катится что-то горячее и солёное. Слёзы. Не плакал даже тогда, когда его бросили умирать. Тогда и времени-то не было. Он не просил прощения. Не говорил ей ничего. Лежал и позволял ей это делать. Позволял ей быть сильной, пока он был слаб. Позволял ей заботиться, не требуя ничего взамен. Это была капитуляция. Самая полная и безоговорочная капитуляция в его жизни. Когда лекарство начало действовать и боль отступила, превратившись в тупую, сонную тяжесть, он почувствовал, как её пальцы осторожно, почти невесомо, поправили повязку у него на запястье. И услышал шёпот, такой тихий, что мог его и придумать: — Довольно. Уже достаточно. Не видел её лица. Не знал, кому Рейн это сказала — ему или себе. Но эти слова вошли в него, как ключ в замок. Когда он проснулся утром, её уже не было. На тумбочке рядом с койкой стоял стакан с водой и лежали таблетки, разложенные по времени. Его запястье было аккуратно перевязано. Сел на койке. Тело ломило, но огонь ушёл. Посмотрел на свои руки. Те самые руки, что сжимались в кулаки, чтобы бить, хватать, душить... своих жертв. А одной из них он накануне позволил себя вылечить. Контроль был утрачен. И впервые за долгие годы он почувствовал не страх, а странное, щемящее облегчение. Следующий урок будет о том, что можно не только брать, но и отдавать. Добровольно.