Глава 3: Голод нового толка
17 ноября 2025 г., 11:50
Прошли дни. Мясо на кухне таяло. Они ели его, не глядя друг на друга, выполняя необходимый для выживания ритуал. Но что-то изменилось в самой атмосфере квартиры. Границы, которые когда-то были нерушимы, теперь висели в воздухе, как паутина.
Эндрю заметил это первым. Взгляды Рене стали дольше задерживаться на нём. Не как матери на сыне, а как женщины на мужчине. В её прикосновениях, когда она передавала ему тарелку, была новая, тревожная преднамеренность. Она стала больше внимания уделять своей внешности — мылась в раковине, пыталась пригладить волосы, хоть как-то привести в порядок свою одежду.
Однажды вечером, когда он сидел в гостиной и пытался читать старый журнал, она подошла и села рядом на диван. Слишком близко.
— Холодно, — сказала она, и её плечо коснулось его плеча.
Он не ответил. Он чувствовал тепло её тела сквозь тонкую ткань её платья. Оно было живым, настоящим. В отличие от холодной, мёртвой плоти, которую они потребляли.
— Помнишь, каким ты был маленьким? — её голос был тихим, задумчивым. — Ты всегда боялся темноты. Забирался ко мне в кровать.
Он помнил. Помнил запах её духов, ощущение безопасности в её объятиях. Теперь эти воспоминания казались ему чужими, ядовитыми.
— Перестань, — буркнул он, отодвигаясь.
—Перестать что? — она посмотрела на него, и в её глазах вспыхнул знакомый огонёк — смесь вызова и уязвимости. — Вспоминать? Или чувствовать? Мы не просто мать и сын сейчас, Эндрю. Мы — двое людей, которые делают всё, чтобы выжить. Всё.
Её рука легла ему на бедро. Лёгкое, почти невесомое прикосновение, но оно обожгло его, как раскалённое железо.
— Рене... — его голос прозвучал как предупреждение.
—Мама, — поправила она его, но в её тоне не было материнской строгости. Была насмешка. — Или тебе не нравится, когда я так себя веду? Как мать?
Она наклонилась ближе, её губы почти касались его уха.
—Или ты предпочитаешь, чтобы я вела себя иначе?
Её дыхание было тёплым на его коже. Он чувствовал, как по его телу разливается волна чего-то тёплого и липкого — отвращения, страха и... возбуждения. Проклятого, извращённого возбуждения. Голод извратил всё, даже это.
Он резко встал, отбрасывая её руку.
—Прекрати это! Это... это ненормально!
Она откинулась на спинку дивана и рассмеялась. Это был невесёлый, почти истерический смех.
—Ненормально? Эндрю, милый, мы только что съели твоего отца! Какая ещё нормальность может быть между нами? Мы за гранью. Мы в аду. И в аду свои правила.
Она встала и подошла к нему вплотную. Её глаза горели.
—Ты думаешь, я не чувствую себя ублюдком? Ты думаешь, мне не стыдно? Но стыд не согреет ночью. Стыд не заставит забыть, что мы — животные, Эндрю! Животные, которые хотят есть, пить и... чувствовать. Хоть что-то, кроме этой пустоты!
Она прижала его ладонь к своей груди. Он почувствовал, как бьётся её сердце. Часто-часто, как у загнанного зверя.
— Чувствуешь? Я живая. Ты живой. И мы здесь одни.
Он вырвал руку и, не говоря ни слова, убежал в свою комнату, захлопнув дверь. Он прислонился к ней, тяжело дыша. Его тело дрожало. От ярости. От страха. И от того самого, предательского возбуждения, которое не утихало.
Он был в ловушке. Не только в этой квартире. Но и в сети её отчаяния и своих собственных тёмных инстинктов. И он с ужасом понимал, что сопротивление делает его только слабее.
