Запертые: голод по плоти и крови

С тех пор их жизнь обрела новый, чудовищный ритм. Днём — они ели остатки «старого мяса», избегая смотреть друг другу в глаза. Ночью — она приходила к нему в комнату, или он, побеждённый своим собственным отчаянием, шёл к ней. Иногда это было грубо и быстро, как наказание. Ярость, вымещенная на телах друг друга. Он мог прижать её к стене, трахая её так, что она плакала от боли, а он шептал ей в ухо проклятия, называя её шлюхой, монстром, матерью-извращенкой. И она принимала это, как должное, потому что даже боль была лучше пустоты. Иногда, редко, это было почти нежно. Когда силы были на исходе и отчаяние сменялось апатией. Он мог лежать с ней, просто держа её в объятиях, чувствуя, как её сердце бьётся в унисон с его. Она могла целовать его шрамы, шептать бессвязные слова утешения, стирать границы между материнской лаской и лаской любовницы. В эти моменты он почти мог забыть, кто они и где они. Однажды ночью, когда они лежали в его кровати, покрытые потом, она повернулась к нему. —Хочешь... хочешь попробовать что-то другое? — её голос был тихим, заговорщицким. Он смотрел на неё, уже зная, о чём она. Он видел это в её глазах. Голод. Вечный голод. Не только к еде. К новым ощущениям. К новым способам подтвердить свою власть над ним и над ситуацией. — Нет, — сказал он, но в его голосе не было уверенности. — Боишься? — она дотронулась до его лица. — Или боишься, что тебе понравится? Она не стала ждать ответа. Она медленно, с хитрой улыбкой, pushed его на живот. Он не сопротивлялся. Какая-то часть его уже смирилась. Другая — сгорала от стыда и предвкушения. Он слышал, как она плюёт на пальцы, чувствовал её холодное прикосновение. Потом — давление. Острое, незнакомое, слегка болезненное. Он застонал, впиваясь пальцами в простыни. — Расслабься, — шептала она, её голос был полон странной нежности. — Я не сделаю тебе больно. Я же твоя мама. Ирония была настолько чудовищной, что он чуть не рассмеялся. Вместо этого он закусил губу, чувствуя, как она медленно, неумолимо входит в него. Боль смешивалась с унижением и каким-то извращённым чувством близости. Это была последняя граница, и она переступала её с лёгкостью опытного полководца. Когда она начала двигаться, боль и стеснение сменились странным, давящим удовольствием. Он закрыл глаза, позволяя своей матери полностью овладеть его простатой, а волнам позора и наслаждения смыть последние остатки его прежнего «я». — Вот так... — она тяжело дышала над ним. — Теперь... теперь я всегда буду с тобой. Никто... никто не сможет так... как я... Она усила нажим и кончиком языка лизнула головку его члена. От такого Эндрю полностью лишился рассудка, лишь понимая что уже на грани Он кончал в конвульсиях так, что своим семенем забрызгал свою мать, простыню и себя. С тихим, сдавленным стоном его тело упало на постель. Это был оргазм, рождённый от смеси удовольствия и полного саморазрушения. Позже, когда она спала, прижавшись к его спине, он лежал с открытыми глазами и смотрел в темноту. Он думал об Эшли. О своей сестре. Где она сейчас? Что с ней? Она бы никогда... никогда не... Но тут он остановил себя. Кто он такой, чтобы судить? Он лежал в постели с собственной матерью, их тела были полны плоти его отца. Нет никаких «никогда». Есть только голод. И воля к жизни. Он повернулся и обнял спящую Рене. Она что-то прошептала и прижалась к нему. В этом аду они были друг для другом и палачами, и утешителями, и пищей, и проклятием, и спасением.