Молитвы Ему

Годы прошли — тяжёлые, холодные, дождливые. Снег по-прежнему падал на стены бывшей Префектуры, но теперь это были укрепления, башни, тренировочные дворы, склады, поля для стрельбы. Там, где когда-то стояли тела чиновников, — теперь стояли дети, ставшие взрослыми. Это был уже не лагерь. И даже не крепость. Это был Дом. Айвен стоял на восточной стене. Ветер трепал его плащ, тёмные пряди у висков выбивались из-под капюшона. На лице — всё та же сдержанная серьёзность. Он смотрел вниз, на тренировочный двор. Руя — высокая, сильная, с хвостом тёмных волос — отрабатывала удары по деревянному чучелу. Рунбора — с его тягой к справедливости и эмпатией — помогал более младшим держать стойку. Молчаливый Оннун, что воспринимал Лоргона как своего отца и пытался повторить каждое его движение. Зегель с двумя крестами — тот самый, что удерживал братьев от безумия креста, — наблюдал за ними с улыбкой. И многие другие: когда-то дети, теперь — крестоносцы. Лоргон подошёл тихо, как всегда. Он почти не изменился. Более массивные плечи, глубокая синева глаз. Но та же стойкость и непоколебимость. — Они выросли, — произнёс он, остановившись рядом. — Да, — ответил Айвен. Лоргон хмыкнул, и несколько мгновений они молчали. Снизу Руя заметила их двоих. Подняла голову, улыбнулась — уверенно и широко. Айвен едва заметно кивнул ей. Она развернулась, продолжая тренировку. Лоргон улыбнулся краем губ. — Стала лучше меня, — проворчал он нарочно. Блефовал. Айвен впервые за долгое время тихо рассмеялся, чуть-чуть. — Ты никогда это вслух перед ней не признаешь. — Не признаю, — буркнул Лоргон.

***

Но тень над их спокойствием уже сгущалась. У ворот появился гонец — молодой, запыхавшийся, в одежде церковного посланника. Его пропустили внутрь. Он посмотрел на Айвена так, словно видел легенду. — Капитан Веллер… — голос дрожал. — Я прибыл по приказу… Высшей Церкви. Айвен медленно развернулся. — Говори. Гонец сглотнул. — Церковь… приняла решение… — он развернул свиток дрожащими пальцами. — …о полном расформировании Ордена Крестоносцев. Наступила тишина. Не спокойная — ледяная. Айвен медленно подошёл, взял свиток из рук гонца. Прочитал. А вскоре послышался смех. Айвен смеялся, но не по-доброму. — То есть… они просто развязали нам руки? — спросил он у самого себя, когда успокоился. — Каков смысл «роспуска»… — продолжил он, — если власть, которую они боятся, осталась с нами? Айвен говорил негромко, но каждое слово будто пропитывало воздух холодом. Гонец побледнел так, словно капитан не просто рассмеялся — а род его истребил и сейчас смеялся над телами. — До тех пор, — сказал Айвен, — пока Его крест высечен у нас на лбу… Он коснулся пальцами отметины. — …власть по Его воле — наша.

***

Стоя на крыше бывшего церковного здания, Айвен медленно выпускал пар никотина из короткой трубки. Лоргон стоял позади, держа руки за спиной, и молчал. Айвен давно привык говорить первым только тогда, когда хотел, поэтому Лоргону пришлось начинать разговор самому. — Слышал, — заговорил Лоргон наконец, — о решении Церкви… распустить наш Орден? Айвен не повернулся. Лишь выдохнул дым, наблюдая, как он растворяется в белой мгле. — Ага, — отозвался он спокойно. — Я не понимаю, на что они рассчитывают. Какой мотив? Снег хрустнул под ногами Лоргона, когда он сделал шаг ближе. — Может… пытаются оклеветать нас? — предположил он. Айвен усмехнулся. Улыбкой это назвать нельзя — скорее, тенью на лице. — Не выйдет. Он наконец обернулся косым взглядом. Его глаза, тёмные и глубокие, отражали закат. — Пока кресты на наших лбах, — произнёс он тихо, но твёрдо, — всё, что мы делаем… одобрено Всевышним. Порыв ветра хлестнул по крыше. — Значит, они боятся, — заключил Лоргон. — Они всегда боялись, — ответил Айвен и сделал ещё одну затяжку. — Просто раньше могли скрывать. Он вытряхнул пепел прямо в снег у ног — тот мгновенно поглотил его. Несколько секунд они стояли молча — слушали, как ветер завывает между башнями, будто сама крепость разговаривала с ними. Айвен поднял взгляд, откинул капюшон, давая ветру свободно трепать тёмные пряди. — Ничего не поменяется, Лоргон, — произнёс он ровно. — Просто теперь мы не скованы Церковью.