Молитвы Ему

Прошли годы — не те, что считают по лунным кругам, а иные, безымянные, тяжёлые. Лоргон жил тише прочих. Он нашёл свой путь, откуда не слышно было прошлого, и оставил за собой ту жизнь, что когда-то держал на плечах. Он отпустил Капитана. Не потому что разлюбил, не потому что забыл — просто понимая, что человек не обязан быть вечно рядом, если сердце его искало уединения. Так текли годы: медленные и тяжёлые; казалось, всё улеглось так, как велено было свыше. И всё же однажды, в один из тех сумеречных вечеров, когда воздух становится плотнее, Лоргон почувствовал, что что-то не так. Это было внутреннее смятение — почти незаметное, чувство, подобное тем, что приходят воинам, чья душа слишком долго жила рядом со смертью. Лоргон долго сидел у огня, пытаясь отбросить это ощущение, убеждая себя, что это — просто ночь тягучая, просто память сжимала горло. В конце концов он отбросил это чувство и продолжил путь со своим оруженосцем.

***

Торговец — коренастый мужчина, с внятной, даже грамотной речью — показался Лоргону добрым. Да ещё и во Всевышнего верил. Карета торговца оказалась куда лучше, чем казалась снаружи: добротный короб из тёмного дерева, пахнущий старой смолой и дешёвыми благовониями. Колёса скрипели, и каждый поворот отзывался в спине лёгкой дрожью. Первые сутки прошли тихо. Дорога стелилась ровным серым полотном, колёса мерно скрипели, и торговец разговаривал без умолку. Он явно радовался редкому слушателю. — Тут дорога мирная, — говорил он, поправляя шляпу на голове. — До первой ночи. А после… хорошо, если доживёшь до рассвета. Лоргон слушал только вполуха. Снаружи слышались только птицы, редкие шаги зверей да ветер, что скользил по полям. — Погонь? Или дожди? — уточняет он. — Да если бы погонь… дороги скользкие, лошади не бегут, тоже боятся, а разбойники этим пользуются, — отвечает мужчина. — А вам зачем на границу, господин? — Да так… в деревню одну. — Не Посики, случаем? — Мгм. — Тогда… я закуплюсь на рынке, что у границы, и могу вас довезти туда. Всё равно мне в эту же сторону. Люди там добрые — с хлебом встречают, с кровом. Только… хм… осторожничают. Уж больно близко леса эльхийские, хоть и живут у них Эльхи. Лоргон поднял взгляд. — Боятся? — Кто… как, — торговец пожал плечами. — Старики — боятся. Молятся лишний раз. Молодёжь — болваньё, им лишь бы адреналина схватить. — М-м… День клонился к вечеру, когда небо посерело, а туман стал висеть так низко, что казалось — можно достать его рукой. Торговец, до того болтавший без умолку, теперь всё чаще замолкал, оглядывался через плечо, теребил пояс. Когда же Лоргон заметил, как часто мужчина перекрещивает грудь и губами шепчет знакомые слова, стало ясно: его что-то тревожит. Когда солнце окончательно спряталось, лес справа стал чернее самого дыма. И вскоре будто вплавь, из грязи, из темноты вышло двое. Грязные, худые, лица — резанные холодом и злобой. За ними — третий, с луком. Ещё один — с ржавым топором. Пятый стоял на дороге, нервно переминаясь. Обычные разбойники. Голодные. Отчаянные. Они просто стояли — пятеро худых, порывистых, изодранных жизнью людей, которые давно перестали надеяться на справедливость и теперь хотели забрать её руками. — Сто-ой… — растянул старший, вытягивая слово, будто пробуя звук. — Купчи-ик… ну-ка, вылазь. И мешок к нам, да живо. Торговец схватился за край сиденья так, что костяшки пальцев побелели. — Го-сподин… — он кашлянул, — бегите. Я их задержу… — Умереть захотел? — хмыкнул Лоргон. — Сиди на месте. Я разберусь. Всевышний никому не велел умирать зря. Лоргон вылез из тележки, выпрямился и хмыкнул, стряхнув невидимую пыль. Старший из разбойников улыбнулся — криво, жадно, с уверенностью человека, привыкшего давить страхом. — Ну что тут у нас? — протянул он. — Богатенький мальчишка… Гляньте, ребята… плащ-то какой! Сапоги, ремни… ой, да мы с вами сегодня богаты будем. Остальные засмеялись — коротко, нервно. Лоргон спустил ногу с подножки. Не доставая оружия. Не поднимая рук. — Близко не подходите, — сказал он спокойно. — Пока. — О-о, — усмехнулся старший. — Это угрозы пошли? — Нет. — А что? — Предупреждение. Разбойники переглянулись. Так смеются над теми, кого собираются убить, — но хотят сначала развлечься. — Сколько? — произнёс он тихо. — Чего? — хмыкнул старший. — Сколько вы убили, сколько крови пролили ради монеты? Некоторое время никто не отвечал. Потом один из них фыркнул: — Да какая разница? Мы тут… живём. Вон, купца прошлой неделей положили — и чё? Мир большой, не обеднеет. Лоргон закрыл глаза. На миг. Едва-едва. Когда открыл — в них было то тёмное, холодное спокойствие, которое всегда появляется перед молитвой. — Понял, — сказал он. Старший вздохнул раздражённо: — Мужик, давай без вот этих игр. Нам твои деньги нужны, а— Он не договорил. Лоргон поднял руку. Пальцами провёл по виску — и медленно, без спешки, Так делают те, кто ничего не боится, отодвинул волосы. Разбойники увидели крест. Золотой, вырезанный на лбу крест, означавший, что он один из тех двадцати крестоносцев, что остались. Старший не успел отступить. — Ты… ты… ты ж… кресто… И всё закончилось без криков. Быстро. Первый упал на колени от удара в солнечное сплетение. Второй — отрывистым движением был впечатан плечом в дерево. Третий получил по кисти так, что нож выпал сам. Двое с дубинами побежали — Лоргон разорвал им глотки. Тот, кто говорил громче всех, лежал в грязи, захлёбываясь собственной жадностью. Когда он вернулся в повозку, торговец просто смотрел. — Господин… я… — он поклонился. — Не знал, что говорю с воином Его. — Ты и не должен знать, — ответил Лоргон. — Веди дальше. До темноты должны дойти до постоялого двора. Торговец сглотнул: — Как скажете… господин Лоргон. Лоргон обернулся. — Ты и моё имя знаешь? Тот смущённо усмехнулся: — Ну… а кто не знает?