Молитвы Ему

Тени сгущались, словно живая смола. Они стекались в одну точку, перетекали одна в другую, шевелились, будто кишащие под кожей черви. Взгляд мальчика впился в эту тьму — и его будто ударило чем-то ледяным. Презрение. Всё это несло его собственное отражение — и чужие глаза, сотни, тысячи. Каждый взгляд — ком в горло. Маленькое тело сжалось, убираясь назад, но там не было стены. Только пустота. И холод — липкий, как чья-то кровь. Глаза начало щипать, но он не моргал. Он боялся, что если закроет их — тени окажутся уже внутри него. Мальчик вцепился в свои белоснежные волосы так сильно, что ногти прорезали кожу. Кровь смешалась с белыми прядями, стекла на пальцы, но он не замечал боли. Он шипел — тонко, зверино, как маленький хищник, загнанный в угол. Тени вокруг шевелились, их шёпоты перебивали друг друга, накладывались, сплетались. «Сломайся.» «СЛОМАЙСЯ.» Слова не складывались в смысл — они были как зловонный туман, забивающий уши, рот и лёгкие. Он вновь попытался отодвинуться — но мир дрогнул, и под его ногами разверзлась вязкая чернота. И тут — тонкие пальцы легли ему на плечи. Холодные. Женский голос зазвучал прямо в голове, будто он — не звук, а мысль, внедрённая в мозг: — Ты не вырвешься из оков вины и сомнений… Пальцы медленно скользнули к его шее, будто проверяя, насколько легко её можно переломить. — Я научу тебя смотреть в их глаза не мигая… Перед ним — тени сгущались, превращаясь в человеческие силуэты, которых он не мог различить. — …слушать их слова, в голоса не вникая. Лица растворялись, расплывались перед глазами, а затем — взрывались кровью, и плотью каждого. И ни единного звука. — Живи… даже тогда, когда они висят у тебя под глазами… тихонько… Тени хлынули вперёд и превратились в месиво. Кровавое, рваное. Руки, ноги, куски плоти, волосы в сгустках крови — всё это хлестало в воздухе, сплеталось, превращалось в нечто поистине отвратительное, окутавшее его с головой. — Руки придётся замарать… чтобы стать сильней. Чтобы порвать страхи на куски. Ты избавишься от теней. Он поднял глаза. Глаза, которые уже не принадлежали ребёнку. — Всё, что есть — оставь. Всё, что было — забудь. Тени потянулись ближе, рты раскрывались шире. — Ты сам выбрал свой путь. И тьма перед ним рухнула вперёд.

***

Лоргон проснулся так, будто его вырвали из чужих рук. Резко, хрипло, рывком — будто он захлебнулся воздухом. Грудь вздрогнула. Пальцы вцепились в землю так сильно, что грязь забилась под ногти. Глаза распахнулись — чёрные, бездонные, как омут. Всё ещё находящиеся в кошмаре, хотя перед ним был только туман утреннего леса. Он не сразу понял, где находится. Своего тела он не чувствовал — оно будто чужое. Кровь ещё бьётся в висках, словно под ним лежит рука. Воздух будто не входил в лёгкие: приходилось дышать через силу — Господин?.. — тихо, осторожно. Эннон сидел у тлеющего костра, промокший от росы, но не отводил взгляда. Лоргон моргнул. Раз. Ещё раз. Мир возвращался рывками: сырость, запах хвои, слабый свет рассвета. Он сел так, как будто каждое движение давалось ему через боль. Вдохнул резко, словно вынырнул из ледяной воды. Голос вышел сиплым, незнакомым: — Сколько…? Он остановился. Провёл дрожащими пальцами по лицу — как будто пытался стереть остатки того мальчика из сна. Голос вышел хриплым: — Время… Он оборвал себя. Кошмар ещё стоял перед глазами. Детский шёпот. Кровь. Лица, которые кричали без звука. Лоргон стиснул зубы — так, что хрустнуло. Пальцы дернулись, будто он снова сжимал чьи-то волосы. Эннон тихо спросил: — Кошмар? Лоргон не ответил сразу. В его взгляде проскользнуло что-то незнакомое, а вскоре глаза приобрели знакомый, синий оттенок. — Не твоё дело. Он поднялся на ноги — в одно резкое движение. Шёл он так, будто стыдился, что Эннон увидел его в слабости. Не оборачиваясь, глухо сказал: — Собирайся… У нас мало времени. Эннон облегчённо выдохнул и кинулся за вещами. А Лоргон, уходя вперёд, коснулся виска пальцами — будто там всё ещё ощущался ледяной след той женщины из сна. Он встряхнул голову. — Пошла нахуй. Вон из моих снов... — почти шипит он, обращаясь к матери погребённых, не получая никакого ответа, или намёка, что его слова были услышаны. Но Лоргон отлично знал: она слышала. И будет возвращаться. Каждую ночь.

***

Айвен сидел у холодной каменной стены, медленно съезжая по ней вниз, пока не оказался почти на полу. Колени — подтянуты к груди. Пальцы нервно перебирали друг друга. Негромкий, протяжный шёпот коснулся его слуха. Шёпот, который никто другой не понял бы. Брань — на древнем алфавите Высшего, грубая, раздражённая, словно металл сам был недоволен. Айвен криво усмехнулся: — Ты говоришь так же, как и Лоргон. Ответ раздался почти сразу — резче, громче, требовательнее, и Айвен покачал головой, поджав губы. — Знаю. Знаю, что ты с ним согласен. И я… — он на секунду прикрыл глаза, выдыхая, — в каком-то смысле тоже. Но слова комом застряли в горле. — Но я не хочу опять становиться тем, кем… был. Я… Меч перебил его грубо. В голосе металла скрежетало недовольно, но спокойнее. Айвен поднял голову, слушал. Без попытки оправдаться. Пальцы скользнули по камню, он прикусил губу — привычно, чтобы не дать дрогнуть голосу. — Да… прости. — Он кивнул, уставившись куда-то в пол. — Ты прав. Я постараюсь. Наступила тишина — не холодная, а та, что бывает между теми, кто слишком много видел вместе. Айвен чуть расслабил плечи. Опустил голову назад к стене. — Но… — он позволил себе тихий, почти детский вздох, — можно я ещё немного посижу? Ответа не последовало. Но это молчание было согласием. И Айвен остался сидеть. Только что — впервые за долгое время — он не чувствовал себя одиноким.