Молитвы Ему

Это была самая тяжёлая ночь. Для обоих: главы ордена — и для его заместителя. Разница лишь в том, что Айвен спал. А Лоргон — нет. И потому видел всё. Каждый судорожный вздох, каждое движение, будто он вновь рвался из пустоты. Каждый раз, когда Айвен сжимал пальцы — будто пытаясь в них удержать кого-то. Лоргон сидел неподвижно, почти статуей, опершись спиной о стену. Темнота была плотной, но он различал каждую деталь — настолько острой была тревога. И видеть это… было тяжело. Удручало и терзало осознавать, что помочь он не может. Хоть и видел точно, в каком состоянии находится его близкий человек. Хоть и чувствовал его боль так ясно, будто она пульсировала у него под кожей. Хоть и знал причину. Знал имя того, по кому тот тосковал. Знал, какой след оставила утрата. Знал, что эти сны — не просто кошмары, а воспоминания, разрывающие душу. Но вернуть мёртвых… Даже для Лоргона нереально. И это было худшим. Потому что он мог сдерживать удары, мог выдерживать боль, мог идти в самую тьму и нести на себе грехи. Но вот смотреть, как мучается тот, кого он всю жизнь считал самым сильным, самым несгибаемым… и не иметь права, не иметь возможности вмешаться… Это рвало изнутри. Тише любого крика. Глубже любого ножа. Он сидел в тишине и наблюдал, как Айвен метался во сне, сжимая губы и как дрожал. И впервые за многие годы Лоргон почувствовал — беспомощность. Чувство, которое он ненавидел сильнее всего.

***

Страх сковывал тело, заставляя мысли беспощадно терзать разум, медленно сходящий с ума. Странное ощущение. Будто он перестаёт различать, где заканчивается, и что начинается. Мысли не исчезают — они расползаются, как вода в песке. Берёшь одну — она рассыпается в пальцах. Хочешь схватиться за другую — она ускользает, как рыба из сети. Сознание становится вязким. Как холодный мёд. Тяжело дышать. Тяжело думать. Тяжело быть. Память при этом остаётся — но она не помогает. Наоборот: каждая мысль приходит с эхом, и ты больше не уверен, что голос в твоей голове принадлежит тебе. Айвен ощущает безумие как дрожь под кожей. Как будто нервные окончания стали струнами, и кто-то проводит по ним смычком из льда. Он слышит себя — слишком громко. Сердце бьётся, как молот по железу. Каждый вздох кажется оголённым. И всё в мире будто смещено на пару миллиметров. Как зеркало, которое стоит криво, и ты видишь отражение — почти правильное, но что-то в нём не так. Что-то в нём чужое. Самое страшное в безумии — не потеряться. Самое страшное — узнать себя там, в этих искажениях. Понять, что этот странный, неправильный, распадающийся человек — всё ещё ты.

***

Айвен дёрнулся. Не проснулся — вырвался. Как будто кто-то резко перерезал ту нить, что держала его внутри кошмара. Он вдохнул так резко, будто лёгкие вспыхнули огнём, и с рывком сел на кровати. Воздух вокруг него будто задрожал. Можно было почти услышать, как пространство надломилось. Лоргон мгновенно поднял голову. Айвен сидел, уперевшись ладонями в матрас, пальцы сжаты так сильно, что побелели костяшки. Грудь поднималась быстро, рвано. Зрачки сужены. И — самое страшное — он не узнавал реальность. Чужая боль. Чужой страх. Чужая тоска. Сотни голосов, сотни эмоций, и всё — в нём одном. Айвен задыхался в них. Он попытался сорваться с импровизированной кровати — будто хотел убежать. От воспоминаний. От людей, которых больше нет. От той части себя, которую пытается утопить. — Айвен, стой. — Лоргон поднялся почти беззвучно. Капитан резко взмахнул рукой, пытаясь оттолкнуть невидимых призраков — и попал по Лоргону. Удар вышел не слабым: Лоргон качнулся, схватился за косяк, но удержался. — Не трогай… — прохрипел Айвен. Его голос был чужой, сорванный. — Не подходи… я… чувствую слишком много… я не различаю… где они… где ты… Он дрожал — не телом, душой. Его накрывало волной чужих эмоций так сильно, что кожа казалась не его. Каждый нерв — открытая рана. И он отступал назад, как загнанный зверь. Лоргон видел: ещё миг — и он уйдёт в бездну. Его эмпатия убьёт его же. И Лоргон сделал то, чего не должен был. Он подошёл ближе. — Айвен. — Голос твёрдый, низкий. — Посмотри на меня. — Не… — Айвен стиснул зубы, почти согнулся пополам от боли, вцепившись в виски. — Не подходи… я не выдержу… — Выдержишь. — Лоргон шагнул ещё ближе. — Ты всегда выдерживал. — Ты не понимаешь… — в голосе Айвена слышалось отчаяние. — Всё, что вы чувствуете… всё, что вы скрываете… я.. это... оно разрывает меня. — Тогда слушай меня, — тихо сказал Лоргон. Айвен хотел оттолкнуть его — но Лоргон схватил его за руки. И в ту же секунду Айвен вздрогнул — будто его ударили молнией. Он вдыхал рывками, словно тонущий, которого резко вытащили на воздух. — Лоргон… — его голос упал до хриплого, слабого шёпота. — Отойди… я тебя чувствую слишком сильно… слишком… — Пусть так. — Лоргон не отпустил. Айвен поднял взгляд. Проклятие. В глазах капитана — тысячи чужих эмоций, перепутавшихся в один кошмарный клубок. Горе, страх, вина, тоска. И боль такая острая, будто ею можно было резать дерево. — Слушай мой голос, — произнёс Лоргон мягче, чем когда-либо говорил. — Только его. — Я рядом, Здесь, в доме, на окрайне деревни Посики. Это — реальность. Остальное — нет. В доме с тобой сейчас я, Лоргон, Эннон и Лиса. Айвен моргнул. Дважды. Будто пытался сфокусироваться. — Возвращайся, — тихо повторил Лоргон. — Назад. Ко мне. Айвен сжал его пальцы — внезапно, отчаянно, почти болезненно. Как утопающий, который нашёл плот. Он вдохнул глубже. Ещё раз. И ещё. Мир медленно возвращался к нему. Боль — всё ещё была. Но уже не захлёстывала. Он опустил голову, лоб коснулся чужой руки. — Я… здесь… — прошептал Айвен едва слышно. — Кажется… здесь… — Хорошо, — выдохнул Лоргон. Он не позволил себе ни облегчения, ни эмоций. Но в груди что-то дрогнуло — резкое, болезненное. Возможно… это был страх. Страх потерять его так, как он потерял всех остальных. Айвен поднял взгляд: — Не… говори никому… — голос дрожал, но был осознанным. — Пожалуйста. Лоргон кивнул. — Никогда. И в комнате воцарилась тишина. Но не пустая. А та, в которой один человек пытался собраться по кускам, а другой — держал мир на своих плечах, чтобы первый не рухнул.

***

Айвен сидел на крыльце, будто на краю собственной могилы. Ночь давила на стены, на грудь, на мысли — всё внутри казалось перекошенным, рваным. Он чувствовал, как в виски стучится что-то похожее на смех. Чужой. Не его. Откуда вылезла та мразь? Откуда она родом? Он закрыл глаза — и тьма распахнулась под ногами. Если бы кто-то сейчас спросил: «Чего ты хочешь?» ответ был бы прост: ничего. ни слов, ни спасения, ни завтра. Только тишину. Только конец. Только чтобы перестало болеть в тех местах, где даже сердце давно не живёт. Но он всё ещё дышал. А значит — бессмертное наказание продолжается. — Чёрт… — выдохнул он почти беззвучно. Глухой, горячий воздух вернулся эхом, будто кто-то повторил за ним. Не существующий брат. Не существующий голос. О, пойте песню мне прощальную, птицы марабу… Он усмехнулся — уголком губ, будто над собственной глупостью. Да, если бы смерть пришла сейчас — он бы не сопротивлялся. Но не приходила же. Никогда не приходила, хотя он каждый чёртов день зазывал её. Руки дрогнули. Кожа горела, будто под ней шевелились чужие эмоции. Он наклонился вперёд, упершись руками в колени. Снова это поле боя… Я ушёл бы — моя воля… Тело болело так, будто недавно дрался — хотя он даже не доходил ни до одного поля последние несколько лет. Это были сражения внутри. Каждый раз, когда закрывал глаза — видел то, что хотел бы стереть: Руку брата, ускользающую в дыму, его улыбку напоследок, кровь, которая слишком быстро остывала. И Лоргон. Та странная, непрошенная тень у входа. Он знает, что тот наблюдает. Что не спал. Как же его это бесило. Айвен поднялся резко — так, что дыхание сбилось. Мир качнулся. Стены дёрнулись. Воздух загустел. — Успокойся… — прошипел он сам себе, будто приказывал солдату. Но тело не слушалось. Он ударил кулаком в подпору. Он встал на ноги, хотел было зайти — но остановился. Пальцы дрожали. Злость стекала, превращаясь в что-то худшее. Страх. Тот самый, которого он не признавал. Он рывком отшатнулся от Лоргона, будто оно обожгло. Лицо исказилось. — Нет… нет, не сейчас… Он чувствовал, как начинается срыв. Как мир начинает перекручиваться. Как сознание трещит. Он захватил воздух ртом — слишком быстро. Слишком поверхностно. И тут — шаг. Слишком тихий, чтобы обычный человек услышал. Но он — не обычный. — Айвен. Голос Лоргона. Тот стоял в проёме — тень, но слишком реальная. Глухая забота в глазах, спрятанная под сталью. Айвен хотел сказать: «Уходи». Но вышло: — Не подходи. Лоргон вновь не послушался. Конечно. Он никогда не слушал. Айвен рассмеялся. Без радости. Безумно. Слова застряли в горле, как осколки стекла. Лоргон медленно поднял руку и коснулся его плеча — едва, но достаточно. И Айвен почувствовал: не тьму, не чужую боль, не страх, не призраков. Он почувствовал его. Эту спокойную, выдержанную, тяжёлую силу. Голос сорвался с губ: — Лоргон… — Тш... — произнёс тот тихо. — Я рядом. Айвен закрыл глаза. И впервые за долгие месяцы — не увидел мёртвых. Только темноту. Простую. Человеческую. Без лиц и голосов. И шагнул в неё. Пока Лоргон держал его за плечи — он не падал. Пока Лоргон стоял здесь — он не сходил с ума. Пока Лоргон был рядом — он жил. Хоть и было больно. Хоть и было страшно. Хоть и хотелось умереть — но он продолжал дышать. Потому что Лоргон не отпускал. И Айвен шепнул — почти неслышно, почти не зная, кому он это говорит: — Я устал... Лоргон тихо ответил: — Я знаю.