Молитвы Ему

Айвен приказал подняться не сразу. Сначала он долго лежал молча, будто собирал себя по кускам, проверяя, что ещё принадлежит ему, а что — уже нет. Пальцы чуть дрогнули на простыне, дыхание стало глубже — и только тогда губы приоткрылись. — Встань, — сказал он хрипло. Слово вышло не приказом даже — усилием. Как будто язык весил больше меча. Лоргон поднял голову мгновенно. — Айвен… — выдохнул он, и в этом имени было слишком много. Айвен не смотрел на него. Он смотрел куда-то мимо — в полог шатра, в серую трещину света между складками ткани, в дождь за пределами лагеря. И всё равно чувствовал Лоргона целиком. Как чувствуют ожог, даже не касаясь. — Я сказал — встань. Лоргон подчинился. Но встал не до конца — будто колени ещё не держали его. Будто подняться ровно означало признать, что всё это — произошло. Что он стоял на коленях у живого. Айвен чуть повернул голову. Глаза были мутные от слабости, но взгляд — тот самый. Сухой. Точный. Режущий. — Сколько? — Что… сколько? — Лоргон попытался звучать ровно, но голос предательски сорвался. Айвен сглотнул. На горле дёрнулась жилка. — Сколько ты тут сидел. Лоргон помолчал — не потому что не знал. Потому что понимал: любой ответ будет звучать как признание, которое нельзя произносить. — Достаточно, — сказал он наконец. Айвен выдохнул, как будто это слово его устраивало. — Брани. Лекарь отодвинул ткань шатра, заглядывая почти сразу, будто ждал всё это время. — Он тут, — сухо констатировал Айвен. — Значит, ты разрешил. — Разрешил, — кивнул Брани. И добавил тише, почти извиняясь: — Только… не надолго. Ему нельзя… — Я знаю, — оборвал Айвен. И вот тут, наконец, посмотрел прямо на Лоргона. Это было хуже, чем если бы ударил. Потому что Айвен не просто видел — он чувствовал. Семь дней боли, напряжения, ожидания, вины — всё это у него было не внутри, а на коже. В крови. В дыхании. В костях. И Лоргон стоял рядом, как источник шума. Как живое доказательство. — Ты… — начал Айвен и запнулся. Голос снова стал чужим, слабым. Словно его выдернули из ледяной воды и заставили говорить. Лоргон шагнул ближе — слишком резко. Брани тут же поднял руку, но Айвен остановил его одним взглядом. — Не приближайся, — сказал Айвен. Лоргон замер на месте. Это было странно: слушаться он умел всегда. Но сейчас послушание резало его изнутри. — Я… — Лоргон сделал вдох, и впервые за всё это время в нём прорезалась почти паника. — Я не… Айвен поднял ладонь. — Не оправдывайся. И на секунду по шатру прокатилось тяжёлое, липкое молчание. — Ты помнишь? — спросил Айвен. Лоргон напрягся. Плечи чуть поднялись, как у зверя, который ждёт удара. — Помню, — сказал он. И это «помню» прозвучало не гордостью. Карающей трезвостью. Айвен кивнул. Слишком медленно. — Хорошо. Потом — тише, почти в себя: — Значит, это всё ещё ты. Лоргон не ответил. Потому что не был уверен. Потому что там, в Монтхарте, он видел себя — и это было невыносимо. Айвен попытался приподняться на локтях. Тело не послушалось сразу. По лицу прошла тень боли — и Лоргон дёрнулся опять, на полшага. — Стой, — резко сказал Айвен. Лоргон застыл. Айвен перевёл дыхание, заставил себя сесть. Спина, кажется, загорелась изнутри — но он не позволил себе ни звука. Брани уже был рядом, поддерживал, подсовывал подушку, что-то шептал — привычное, бессмысленно-успокаивающее. Айвен отмахнулся. — Выйди, Брани. — Капитан. — Выйди. Брани колебался. Его доброта всегда спорила с приказами. Но он не умел отказывать в лечении — и так же не умел ломать волю старшего, когда тот просил прямо. — Я буду рядом, — сказал он в итоге и отступил за полог. Айвен не ответил. Они остались вдвоём. Дождь стучал по полотну шатра, будто кто-то снова и снова напоминал: мир ещё здесь. И ему плевать. Айвен долго молчал. Слишком долго. Потом медленно, будто пробуя слова на вес, произнёс: — Ты… больше так не сделаешь. Лоргон сглотнул. — Я не могу обещать, — сказал он честно. Айвен прикрыл глаза на секунду. И Лоргон почувствовал — как Айвену становится больно не от раны. От правды. — Я могу... в следующий раз не проснутся. Лоргон побледнел. — Не говори так, — вырвалось у него. Айвен устало выдохнул, и в этом выдохе было всё: боль, злость, усталость, и бессилие человека который чувствует слишком много и не может выключить. — Тогда не доводи до этого. Лоргон шагнул ближе — медленно, осторожно, как к раненому зверю. Айвен не остановил. — Я… — начал Лоргон и запнулся. Слова не находились, потому что всё важное было за пределами слов. Айвен смотрел на него внимательно, тяжело. — Скажи. Лоргон сжал пальцы. — Я не жалею, что ты меня остановил, — выдавил он. Айвен чуть прищурился. — Врёшь. Лоргон едва заметно качнул головой. — Жалею, что заставил тебя. И вот это было ближе к правде. Айвен отвёл взгляд, будто устал смотреть. — Уходи, — сказал он наконец. Лоргон замер. — Что? — Мне нужно… — Айвен запнулся, будто не хотел признавать слабость даже самому себе. — Мне нужно тишины. Иначе я начну чувствовать тебя так, что меня снова начнёт трясти. Лоргон стиснул зубы. — Я могу… — Нет, — отрезал Айвен. — Не можешь. Он поднял взгляд снова — и в нём было то самое, что всегда ломало сопротивление. — Уходи, Лоргон. Лоргон стоял ещё секунду. Потом резко развернулся и вышел — не громко, как будто боялся потревожить. Айвен остался один. И только когда шаги стихли, он позволил себе выдохнуть по-настоящему — и на мгновение, совсем кратко, ладонь дрогнула у груди, будто он всё ещё держал кого-то, кого нельзя отпускать.