Молитвы Ему

Следующие несколько дней капитана лихорадило. Не так, как лихорадит обычных людей — с жаром и беспокойным сном. Это было страшнее. Айвен лежал неподвижно, будто тело решило притвориться мёртвым, чтобы переждать. Кожа была холодной, затем вдруг обжигала ладонь. Дыхание сбивалось, замирало, потом возвращалось рывком — как у человека, который слишком долго был под водой. Брани не пускал к нему Лоргона. — Не сейчас, — говорил он мягко, но так, что спорить было бессмысленно. — Ты ему сейчас не помощь. Лоргон стоял за пологом шатра, неподвижный, как часовой. Иногда казалось, что он вообще не дышит. Лагерь притих. Никто из крестоносцев не задавали вопросов — но это было хуже любых слов. Они знали: если умрёт старший, мир треснет. Об этом не говорили. Даже шёпотом. Брани сидел у Айвена почти безвылазно. Он выглядел… как всегда. Чуть сутулый, с рассеянным взглядом, будто мысли постоянно ускользали от него на полшага. Иногда он улыбался — неуместно, неловко — и бормотал себе под нос что-то о травах, молитвах и «ой, надо же». Но руки у него не дрожали. Никогда. Он работал медленно, осторожно, словно боялся потревожить не тело — а то, что за ним. Рана на спине Айвена была глубокой, рваной, и в ней будто застряла чужая воля. Не плоть — намерение. Брани чувствовал это. Он не называл это словами. Просто знал, где нельзя давить, где нельзя торопиться, где исцеление должно идти не вперёд, а в сторону — обходя. Иногда он замирал, склоняясь над раной, и тихо, почти ласково говорил: — Ну-ну… не надо так. Не здесь. И что-то отступало. Ночью Айвен метался. Не кричал. Не звал. Но его пальцы судорожно сжимали простыню, будто он всё ещё держал кого-то, кого нельзя отпускать. Иногда он шептал — обрывки слов, имён, фраз, которые не складывались ни во что цельное. Лоргон слышал всё. Каждый звук. Каждый сбой дыхания. Каждый момент, когда Брани резко поднимал голову и говорил кому-то из братьев: — Воды. Быстро. И каждый раз, когда это происходило, Лоргон делал шаг вперёд — и останавливался. Потому что Брани сказал: нельзя. На четвёртый день Айвен перестал метаться. Это напугало сильнее. Он лежал слишком спокойно. Слишком ровно. Брани сидел рядом, сложив руки на коленях, и смотрел на него с таким выражением, будто решал задачу, у которой нет правильного ответа. — Он много взял на себя, — сказал он наконец, не поднимая взгляда. — Слишком много. Такое… не любят, когда носят. — Он выживет? — спросил кто-то тихо. Брани задумался. По-настоящему. — Я не знаю, — честно ответил он. — Но я сделаю всё. Это было важнее любых обещаний. Лоргон услышал это — и только тогда позволил себе сесть. Прислониться спиной к стойке шатра. Опустить голову. Впервые за всё это время его руки дрогнули. Не от страха. От ожидания. На рассвете седьмого дня Айвен вдохнул глубже обычного. Брани замер. Подался вперёд. — Вот… — прошептал он. — Вот ты где. Айвен не открыл глаза. Но дыхание стало ровнее. Тело — теплее. Брани выпрямился и устало улыбнулся, будто только сейчас позволил себе устать. — Можно… — он замялся, будто слово было тяжёлым. — Можно пустить его. Лоргон не вошёл. Он почти вбежал — и остановился у самого ложа, не зная, куда деть руки. Айвен был бледен. Осунулся. Но жив. Лоргон смотрел на него долго, молча. Потом опустился на колени — так, как когда-то в Монтхарте, только теперь не от безысходности. И простоял так, несколько часов. Пока Капитан не приказал ему подняться.