Молитвы Ему

За последние дни он уже не раз так «исчезал».

***

Мир на секунду проваливался, и возвращался обратно — криво. Трясло так, что зубы стучали. Потом накатывал жар — не человеческий, не «болезнь», а будто кто-то подносил его к печи и держал ровно столько, чтобы не сгорел. Молитвы не помогали. Слова разлетались, как пепел по мокрому ветру. Запах гнили стоял в нём — не снаружи, не в одежде. Внутри. От него тянуло выворачивать желудок до пустоты, и он сначала глотал обратно — упрямо, до слёз в глазах, — а потом всё-таки позволял этому выйти, коротко и без звука, как будто даже это ему было не позволено.

***

Лоргон поднялся на помост без пафоса. Доски под ногами были мокрыми, скользкими, и всё равно он ступал так, будто это его собственная земля. Он остановился в центре, выровнял дыхание. Закрыл глаза. Не «чтобы помолиться». Чтобы не видеть. — Я взываю, — сказал он негромко. Без надрыва. — К тому, чьё имя я носил как знамя. И как оправдание. Тишина не дрогнула. Сверху капало — редкие капли стучали по дереву, как счёт. Раз. Ещё раз. Ещё. — Я не прошу прощения. И не ищу суда. Я знаю, что сделал — и знаю, что тогда не знал, что творю. Он говорил ровно, почти холодно, будто зачитывал приговор самому себе. Память стояла рядом — не картинками, а ощущениями: тёплая кровь на пальцах, мокрый камень под ладонью, тишина города, который ещё минуту назад дышал. — Кровь была тёплой. Город — живым. И всё это стало прошлым за один вдох. Лоргон поднял голову — не в небо, а прямо перед собой, словно там стоял невидимый свидетель. — Я не стану больше держать меч. Не из страха. Из знания. Он вытянул руки — пустые, раскрытые, показывая всем и никому: вот, видите, здесь больше нечему блестеть. — Пусть это будет моим покаянием. Не словом. А отказом. Ветер прошёлся по помосту, доски тихо скрипнули — как будто сама конструкция вспомнила, для чего её строили. Он усмехнулся — коротко, без веселья. — Если путь мой окончен — скажи. Если нет — я пойду дальше. Но уже без клинка. Ответа не было. И он понял: молчание — тоже приговор. Он стоял на эшафоте, который воздвиг сам. Не как осуждённый. Как тот, кто дошёл до черты добровольно. Готов войти в чертог — не за наградой, а чтобы расплатиться. Не смертью. А тем, что будет жить — и помнить.

***

— Я не хотел возвращаться, Айвен, — произнёс он, не оборачиваясь. Голос был ровным, почти спокойным, но взгляд упирался куда-то вдаль, будто там было проще стоять, чем выдержать чужие глаза. Он чувствовал этот взгляд кожей — прожигающий, внимательный, слишком знакомый. Айвен молчал секунду дольше, чем нужно. Потом ответил: — Когда я говорил «уходи», это не значило, что надо исчезать на три недели. Он не повышал голос. Не обвинял. Просто фиксировал факт — как записывают в отчёте то, что уже произошло и не подлежит отмене. — Я знал, — тихо сказал Лоргон. — Именно поэтому и не вернулся сразу. Айвен повернулся к нему полностью. В его лице не было злости — только усталость, та самая, что появляется, когда беспокоишься слишком долго. — Ты хоть понимаешь, — медленно сказал он, — сколько всего могло пойти не так? Лоргон кивнул. — Понимаю. — Тогда почему? Лоргон сжал пальцы, разжал. Сделал вдох — глубокий, как перед прыжком. — Потому что если бы я вернулся раньше… — он замолчал, подбирая слова, — я бы остался. Но не рядом. Айвен нахмурился. — Говори нормально. — Я боялся, — сказал Лоргон прямо. — Что снова стану тем, кого ты уже однажды остановил. Тишина между ними стала плотной. Не враждебной — опасной. Айвен отвёл взгляд первым. — В следующий раз, — сказал он тихо, — хотя бы оставь след. Или знак. Или проклятую записку. Лоргон усмехнулся одними губами. — Я не умею красиво исчезать. — Заметно. Айвен вздохнул, потер переносицу, как делал всегда, когда разговор касался слишком близкого. — Просто… — он замялся, — не делай так больше, брат. Лоргон наконец повернулся к нему. — Не обещаю. Айвен посмотрел на него внимательно — долго, оценивающе. — Но постараешься? — Да, — ответил Лоргон после паузы. — Постараюсь. И этого оказалось достаточно.