Молитвы Ему

Страх. Страх. Страх. Он сковывал тело, будто его залили изнутри холодным свинцом. Сжимал горло так, что каждый вдох приходилось вырывать, а желудок выворачивало, заставляя всё, что было внутри, рваться наружу — не от боли, от ужаса. Отвратительное, липкое чувство смерти застряло в горле. Не абстрактной. Настоящей. Той, что уже случилась и не собирается отступать. Смерть. Смерть. Смерть. Он не был готов увидеть его смерть — такую неправильную, мучительную, сломанную. Казалось, этот человек просто не имел права умирать так. Он должен был прожить долгую жизнь, ворчать, смеяться, стареть медленно и упрямо, умереть от времени, даже если они на это не способны. А не пасть от клинка какой-то нечеловеческой мрази. Это не укладывалось. Не принималось. Не становилось реальностью. Брат был одновременно слишком далеко — недосягаемый, ушедший — и слишком близко, будто ещё можно дотянуться, схватить, удержать. Слёзы сводили мышцы судорогой. Тело дрожало, ломалось изнутри, срываясь в немую истерику, где не было ни крика, ни слов — только рваное дыхание и ощущение, что вместе с ним что-то умирает ещё раз. Остальное капитан помнил обрывками — рваными, несобранными, как сон после удара по голове. Чьи-то руки тянули его назад, оттаскивали от тела. Он сопротивлялся — не осознанно, не яростно, просто потому, что не понимал, куда и зачем его тащат. Он помнил лицо заместителя. Тот держался — из последних сил. Губы сжаты, глаза блестят слишком сильно. Он не плакал, но всё тело выдавало дрожь, которую уже нельзя было скрыть. Помнил, как его прижали к себе. Крепко. Почти больно. Как держат не для утешения, а чтобы он не рассыпался прямо сейчас, не вырвался обратно, не сломал себя окончательно. Он помнил собственную истерику — глухую, без крика. Тело трясло, дыхание сбивалось, пальцы вцеплялись в чужую одежду, как в единственное, что ещё существовало. И помнил чувство. Не ярость. Не горе. Страх. Голый, животный, всепоглощающий. Страх перед тем, что произошло — и перед тем, что с этого момента уже ничего не будет прежним. Помнил и глухую ненависть — тёмную, вязкую, как смола. Она поднималась где-то изнутри, без слов, без формы. А потом — крик. Нечеловеческий. Рвущий горло. Такой, после которого во рту остаётся вкус крови и пустоты. Он не был уверен, что этот крик действительно вышел из его рта. Возможно, мир просто не выдержал — и закричал вместо него. Он помнил дождь. Сначала — обычный. Тяжёлый, частый, как будто небо спешило что-то смыть. А потом — ураган. Ветер взвыл, ломая деревья, выкручивая их с корнем. Молнии резали небо, били в землю, поджигали крыши, вспарывали камень. Вихри несли огонь и воду одновременно — абсурд, ярость, конец. Люди кричали. Их голоса тонули в громе. И где-то в этом хаосе он вдруг понял. Не тогда. Позже. Слишком поздно. Это был не гнев небес. Не кара Высшего. Не случайность. Это был он. Он сам это сделал. Сам явил чудо. Сам позволил боли выйти наружу — без формы, без границ, без жалости. Сам проклял материк. И с тех пор дождь не прекращался почти никогда.