Молитвы Ему

— И давно ты так? Лоргон слышит этот голос, приглушённый тканью его рубахи, чувствуя лёгкую дрожь в том теле, что опиралось на него всей своей тяжестью. Тёплое дыхание просачивалось сквозь материал, обжигая кожу на груди. Сам он вцепился пальцами в плащ на спине Айвена, его лицо уткнулось в тёмные, пахнущие пылью, потом и дымом волосы. Запах был отвратительный — смесь пота, засохшей крови, дорожной грязи. Но столь родной, что от него перехватывало дыхание сильнее, чем от любого аромата. — Понятие не имею. Ответ был не уклонением, а горькой правдой, вырванной из самой глубины. Айвен не отрывался от его груди, его голос звучал приглушённо, безжизненно, будто он устал даже от самого процесса речи. Они сидели на краю узкой монашеской кровати, больше похожей на лавку. Не обнимаясь — их поза была неловкой, вымученной, как будто их сбросило сюда после кораблекрушения. Лоргон сидел, откинувшись на стену, Айвен — почти лёжа, его плечо и голова на груди брата, одна рука бессильно свесилась с края, другая лежала на собственном колене, сжатая в кулак. Свеча на табурете догорала, бросая на стены гигантские, нелепые тени. — Это враньё, — хрипло сказал Лоргон. Его губы шевелились в волосах Айвена. — Ты всё всегда знаешь. Ты.. ты видел. — Видел, — признал Айвен, не двигаясь. — Видел, как ты смотришь. Как стараешься не смотреть. Как злишься, когда я замечаю. Видел всё. И молчал, потому что не знал, что сказать. Что сделать... Он замолчал, его кулак на колене разжался, потом снова сжался. — Я думал, пройдёт. Думал, это просто… привязаность, и ты путаешь. — Не путаю, — рывком вырвалось у Лоргона, и его руки сжались на плаще Айвена сильнее. — Я не ребёнок. И не девица в падучей. Я знаю, что такое привязанность. И что такое… это. Слово повисло в воздухе, неназванное, но обжигающе присутствующее. — Знаешь? — в голосе Айвена прозвучала горькая усмешка. — А я нет. Знаю, как убивать и как умирать. А этого… этого я не знал, и по этому не мог.. Он оборвал, сглотнув. Лоргон почувствовал, как напряглось его тело. — Не мог оттолкнуть? — досказал он, и в его голосе зазвучала старая, знакомая горечь. — Не мог допустить, чтобы это стало ещё одним твоим проклятием, — тихо, но чётко сказал Айвен. — Чтобы ты ненавидел себя ещё и за это. Чтобы это съело тебя изнутри. Я видел, как ты борешься. Думал, если не замечать, не реагировать… оно сгорит само. Лоргон задохнулся от внезапной, дикой ярости, смешанной с чем-то вроде жалости. — Идиот. Ты полный идиот. Оно не горит. А ты… ты молчал. Делал вид. И это было хуже любого отказа. Он почувствовал, как Айвен наконец пошевелился. Тот медленно, с трудом приподнял голову, оторвавшись от его груди. Их взгляды встретились в полумраке. Лицо Айвена было серым от усталости, но глаза… глаза были беззащитными. Лоргон не видел их такими никогда. — Я знаю, — прошептал Айвен. — Теперь знаю. Сегодня, когда ты… когда мы… я понял. Понял, что это не уйдёт. И что, игнорируя, я рою тебе могилу. Он замолчал, ища слова, которых у него не было. — Я не знаю, что с этим делать, Лоргон. Не знаю, как это называется. Не знаю, куда оно ведёт. Я знаю только, что оно есть. И что от него… от этого… я не могу уйти. Даже если бы захотел. Это было не признание в любви. Это было что-то большее и страшнее. Признание в поражении. В капитуляции перед этим. Лоргон смотрел на него, и ярость в нём медленно оседала, превращаясь в тяжёлое, тёплое и безысходное понимание. — Никто не знает, — выдохнул он. — Я и сам не знаю. Знаю только, что когда ты смотришь на неё… мне хочется сжечь весь этот проклятый мир дотла. А когда ты смотришь сквозь меня… хочется сжечь себя. Он замолчал, потрясённый собственной откровенностью. Такие слова вслух не говорились. Никогда. Айвен не отвёл взгляда. Он медленно поднял руку, остановив её в сантиметре от щеки Лоргона, не решаясь коснуться, будто боясь, что тот рассыплется от прикосновения. — Я не смотрю сквозь тебя, — сказал он тихо. — Я просто не знал, как смотреть, не сломав всё вдребезги. И, кажется, сломал, так и не начав. Его пальцы всё же коснулись кожи Лоргона — легонько, почти невесомо, проводя по линии скулы, стирая воображаемую пыль или след давнишней боли. Это прикосновение было таким же шокирующим, как удар. Лоргон замер, дыхание спёрло в груди. Вся его вселенная сузилась до этой одной точки контакта. — Теперь, — прошептал Айвен, и его голос наконец приобрёл какую-то твёрдость, — теперь, наверное, нужно учиться, заново. Лоргон не ответил. Он просто наклонил голову, прижавшись щекой к его ладони, закрыв глаза. Движение было немым, но в нём было больше согласия, доверия и принятия, чем во всех возможных клятвах. Они сидели так в догорающем свете свечи, в полной тишине, нарушаемой лишь их дыханием. Не решая ничего. Не обещая. Просто признавая, что стена между ними рухнула, и теперь им предстоит жить среди этих обломков, не зная, что строить на их месте. Но хотя бы — вместе.